Светлана Полипчук

Случайное фото в интернете. Вот так всё и началось. Я просто листала ленту после смены в аптеке, когда наткнулась на снимок с открытия нового торгового центра. В углу кадра, за колонной, стоял мой муж Глеб. С женщиной. И нет, это была не любовница в привычном понимании — это была риелтор из элитного агентства. В Хабаровске февраль всегда бьёт под дых ледяным ветром с Амура, но в тот момент мне стало жарко. Глеб, который два года «искал себя» и жил на мою зарплату фармацевта, что-то оживлённо обсуждал, тыча пальцем в буклет. У нас дома в это время на ужин была шарлотка из самых дешёвых яблок, потому что «нужно экономить, Ритуля». Я закрыла ноутбук. Руки пахли антисептиком и дешёвым мылом. В голове не укладывалось: зачем человеку, у которого в кошельке только моя карта с лимитом в триста рублей на день, услуги риелтора? — Мам, а папа сказал, что мы скоро переедем в дом с бассейном, — Тема, мой восьмилетний сын, заглянул на кухню. — В какой дом, котенок? — я постаралась, чтобы голос не др

Декабрь на севере наступает не постепенно. Он приходит сразу – в один день выходишь из дома, и всё вокруг уже другое. Дорога твёрдая, воздух режет ноздри, фонари горят до половины девятого. Я работаю на пригородном маршруте двенадцать лет, и за это время декабрь перестал меня удивлять. Всё одно и то же: темнота, мороз, пустые остановки, редкие пассажиры в тёплых куртках с поднятыми воротниками. Маршрут я знаю наизусть. Каждый поворот, каждую яму на дороге, каждый столб. Знаю, где асфальт крошится у обочины, знаю, где зимой намерзает лёд и надо сбросить скорость. Двенадцать лет – это много рейсов. После такого срока перестаёшь смотреть по сторонам, начинаешь просто ехать. Руки сами крутят руль, нога сама жмёт тормоз. Голова где-то в другом месте. В то утро я почти проехал мимо. Седьмая остановка – просека между полями, там никто обычно не садится в будние дни. Автобусный навес покосился ещё лет пять назад, расписание выцвело, скамейка треснула по середине. Я притормаживаю по привычке,

Я приехала в деревню в пятницу утром, когда снег ещё не успел потемнеть от дороги и лежал чистый, нетронутый, как простыня на кровати. Автобус высадил меня у поворота, я тащила сумку по узкой тропинке между сугробами и думала только об одном – что сейчас войду в тёплый дом, сяду к печке и буду молчать. Город за последние месяцы вымотал меня так, что даже мысли стали короткими и тупыми, как обломки карандаша. Бабушка Нина встретила меня у калитки. Она всегда так делала – выходила заранее, будто чувствовала, когда я появляюсь на повороте. Пуховый платок, тёмный халат поверх свитера, быстрые руки, которые сразу забрали у меня сумку. – Замёрзла? Иди, щи горячие. Я вошла в дом. Пахло хлебом и чем-то травяным – бабушка сушила что-то на верёвке над окном, пучки серо-зелёные, я не знала как называется. Половики были выбиты и лежали ровно. Герань на подоконнике цвела красным – в январе, наперекор всему. *** За щами бабушка рассказала про Ваську. – Второй день нет, – сказала она просто, без над

Продолжение. Начало здеcь> Предыдущая глава> Княжна повернула к нему искажённое ужасом бледное лицо: – Это Гришка – так его звали. Убийца. Он убил мою семью. Рука девушки метнулась к кожаному кошельку, в котором был спрятан браунинг. – Нет, Ольга, нет! Стрелять нельзя – все услышат! – скороговоркой прошептал князь Петришевич и перехватил её дрожащую руку. – Отвернись! У княжны не было сил на то, чтобы отвернуться – она просто закрыла глаза. Князь, выхватив из спрятанных под одеждой ножен кинжал, взбежал вверх по ступенькам – туда, где, вжавшись в перила, стоял бледный убийца. Григорий Никулин хотел закричать, но голос не слушался, и он издал какое-то невнятное то ли шипение, то ли мяуканье. Дважды тускло блеснуло лезвие кинжала, и мёртвое тело убийцы мягко опустилось на грязные ступеньки давно не мытой лестницы. Аккуратно взяв Ольгу под руку, князь свёл бледную, дрожащую девушку по ступенькам на первый этаж, открыл свой номер, включил свет и усадил княжну в кресло: – Посидите здесь, по

Одиннадцать лет она хоронила его в своем сердце. Одиннадцать лет училась жить заново — с другим мужем, с чужой фамилией, с дочкой, которая никогда не узнает имени того, кто мог бы стать ее отцом. И когда в жаркий августовский день у калитки появился высокий худой человек с мешком за плечами, Марьяна сначала не поверила глазам. А потом поняла: клятвы, данные у старой ивы, просто так не исчезают. Они возвращаются. Всегда возвращаются. Глава 1 Одиннадцать лет минуло с того черного дня, когда Дмитрия увели по пыльной дороге из Ильинки. Сороковой год стоял на дворе. Страна жила тревожно — где-то далеко уже полыхала война в Европе, но до Ильинки долетали лишь смутные слухи да газетные сводки, которые читал Федор по вечерам вслух. Марьяна слушала вполуха, занимаясь хозяйством, а Анечка, уже девятилетняя бойкая девчонка, задавала отцу тысячу вопросов, на которые он не всегда знал ответы. Жизнь наладилась. Федор был по-прежнему заботлив и внимателен. Марьяна привыкла к нему, привыкла к их тихом

Год пролетел как один день. Тридцать шестьдесят пять дней, каждый из которых был похож на предыдущий: рассвет, работа, закат и тяжёлый сон без сновидений. Алексей поднимал детей один, пока в один октябрьский вечер в дверь не постучалась та, что перевернёт всё — молодая учительница с печальными глазами и русой косой, уложенной вокруг головы. Глава 1 Дом встретил их запахом сырости и запустения. Григорий вошёл первым, огляделся и молча направился к печи — проверить, не завалилась ли труба за зиму. Маруся жалось к отцу, теребя пуговицу на его гимнастёрке: — А где мамка? Тятька, а где мамка? Алексей поставил дочку на пол, присел перед ней на корточки: — Марусь, мамка теперь на небесах. Она ангелом стала и смотрит на нас сверху. Понимаешь? Девочка нахмурила светлые бровки, подумала и вдруг спросила: — А она видит, что мы пришли? — Видит, доченька. Всё видит. — А она не замёрзнет там, на небе? — В глазах Маруси стояли слёзы, готовые вот-вот пролиться. Григорий резко обернулся от печи, хотел