Валерий Коробов

Письмо из сельсовета жгло карман, как раскалённый уголёк. Дарья знала: беда не ходит одна, она приводит за руку другую. И вот теперь, когда в доме снова запахло свежим хлебом и мужской работой, явилась эта казённая бумага — сухая, как судорожный кашель, и страшная, как приговор. «Выморочное имущество» — было написано там. Дарья горько усмехнулась: выходит, она, потерявшая троих сыновей и мужа, теперь и сама для государства стала пустым местом. Но самое страшное ждало её не в бумаге, а в глазах участкового, который в тот вечер снова появился на пороге. Глава 1 Прошла неделя, а от Кравченко не было ни слуху ни духу. Дарья начала было успокаиваться, но осадок остался — как мутная взвесь в колодезной воде, которая никак не осядет на дно. Она ловила себя на том, что то и дело посматривает на дорогу, ведущую от большака, и прислушивается к каждому далекому гулу мотора: не едет ли кто? Не везет ли бумагу с гербовой печатью? Но деревенская жизнь шла своим чередом. Привезли керосин в сельпо — о

Аисты улетели на рассвете, тяжело и нехотя, как будто знали, что весной их никто не встретит. Дарья стояла на крыльце, запрокинув голову, и считала взмахи крыльев — один, два, три… Пять лет она верила старой примете. Пять долгих лет, которые украли у неё всё. Гнездо на крыше по-прежнему чернело огромной шапкой, обещая дому мир и детский смех. Только вот в доме давно было тихо, как на погосте. А сегодня эту тишину разорвал скрип чужой телеги у ворот — и сердце Дарьи, само того не желая, дрогнуло. Аисты улетели в августе, как и положено порядочным птицам. Снялись с гнезда на рассвете, тяжело захлопали крыльями, будто простынями на ветру, и ушли в небо, которое уже отдавало первой желтизной, как старое кружево. Дарья стояла на крыльце, задрав голову, и смотрела им вслед, пока шея не затекла. Гнездо осталось чернеть на коньке крыши — большое, сплетенное из веток, тряпок, прошлогодней соломы, похожее на воронку от разорвавшегося снаряда. Только снаряд этот не убивал, а давал жизнь, и все в

Похоронка пришла в мае, когда земля только-только начала дышать теплом. В доме Волковых, где и без того царила вечная тишина, стало нечем дышать. Оставшись вдвоём с новорожденной дочкой на руках, невестка и свекровь, ещё вчера чужие друг другу, поняли: если они не простят прошлое, война заберёт у них последнее — даже право на слёзы. Глава 1 Весна 1942 года пришла в Ольховку поздно, нехотя, словно сама природа боялась нарушить траур, в который погрузилась страна. Снег лежал до середины апреля, а когда сошёл, обнажил чёрную, мёртвую землю, на которой ещё ничего не росло. Бабы выходили в поле, ковыряли мёрзлые комья лопатами — тракторов не было, горючего не было, лошадей почти всех забрали на фронт. Впрягались сами, по двое, по трое, тащили плуги, надрывая жилы, а из репродуктора у сельсовета неслось: «Враг будет разбит, победа будет за нами!» Маленькой Насте шёл третий месяц. Девочка росла на удивление спокойной, словно понимала — сейчас не время для капризов. Людмила кормила её грудью,

В селе Ольховка её тридцать лет называли Бирючихой. Она не отвечала, не плакала и никогда не опускала глаз. Но когда на пороге её дома, прозванного «волчьим логовом», появилась та, кого она должна была ненавидеть больше всех на свете, даже каменное сердце дало трещину. Это история о женщине, которая потеряла всё, кроме гордости. И о войне, которая вернула ей семью. Дорога от околицы до колодца — триста шагов, выбитых босыми пятками за тридцать лет. За эти триста шагов Мария Степановна Волкова узнала всё, что можно узнать о человеческой душе: сколько в ней помещается страха, сколько подлости, сколько равнодушия и — редко, очень редко — сколько милосердия. Свой срок она отмеряла не годами — шагами. От порога до калитки — одиннадцать. От калитки до старой липы, где когда-то висели качели сына — двадцать семь. От липы до колодца — ещё двести шестьдесят два, и каждый давался тяжелее предыдущего, потому что на этом отрезке её неизменно встречали взглядами. Не смотрели в глаза — смотрели всле

Ночь прошла, но покоя не принесла. Галина лежала с открытыми глазами, слушая, как за окнами завывает февральская метель и как тревожно, со всхлипами, дышат во сне чужие дети. Где-то там, за цветастой ситцевой занавеской, притаилась женщина, одним своим появлением перевернувшая всю ее жизнь, — та, что когда-то держала сердце Арсения в своих ладонях и легкомысленно раздавила его. И вот теперь эта женщина спала под ее крышей, укрытая ее одеялом, а по щекам Галины, стоит ей только смежить веки, катились слезы бессильной обиды. Она встала с кровати так осторожно, словно ступала по битому стеклу, подошла к печи и привычным движением стала выгребать золу, раздувая спрятанный под ней уголек. Руки делали привычную работу, а в голове билась одна и та же мысль: «За что?» Еще вчера она была единственной, законной, пусть и без любви, но хозяйкой этого дома. А сегодня ей приходилось делить кров с соперницей и гадать — кто же проснется поутру в глазах ее угрюмого мужа: прежняя любовь или нынешняя жен

Галина проснулась затемно, как всегда, еще до того, как петухи на соседнем подворье осипшими глотками возвестят начало нового дня. Печь к утру выстыла совершенно, и в хате стоял тот особенный, пробирающий до самых костей холод ранней осени, от которого не спасали даже два шерстяных одеяла. Она сунула ноги в разношенные валенки, накинула на плечи старый мамкин платок и, не зажигая керосинки, прошлепала босыми пятками к лежанке сестры. Надя спала — худенькая, с неестественно вывернутыми коленями и трогательно поджатыми к груди руками. Ей снилось что-то хорошее: уголки бескровных губ подрагивали в улыбке. Галина поправила на ней одеяло и вдруг замерла. Ровно два года прошло с того дня, когда почтальон принес бумагу, сложенную втрое, — ту самую, что перечеркнула всю ее девичью жизнь. «Смертью храбрых…» — звучало в ушах до сих пор. Теперь у нее не осталось ничего, кроме этой холодной хаты, больной сестры и горького звания «вековухи», которое бабы на ферме произносили шепотом, но так, чтобы

В доме Степановых поселилась надежда, но вместе с ней пришла и беда. Схватка у самогонщицы Груни перессорила всю деревню, а крошечная Сонечка вдруг зашлась в смертельном кашле. Теперь Татьяне предстоит сделать невозможный выбор: умолять о помощи того, кто растоптал её сердце, или смотреть, как угасает сестра. И только хмурый ленинградец Николай стоит за её спиной нерушимой скалой, готовый защищать её от всего мира. Глава 1 Утро началось со стука топора. Татьяна открыла глаза, не сразу сообразив, где находится и почему за окном так звонко, размеренно, по-хозяйски тюкает. Она села на кровати, прислушалась. Сонечка мирно спала в своей люльке, посапывая крошечным носиком. В избе было прохладно — сентябрьские ночи уже дышали осенью, — но из печи тянуло теплом: кто-то растопил её, не разбудив хозяйку. Татьяна накинула платок, вышла на крыльцо и замерла. Николай, без гимнастёрки, в одной нательной рубахе, колол дрова. Топор взлетал и опускался с точностью часового механизма — ни одного лишнег

Она ждала его два года, считая дни по отрывному календарю. Михаил вернулся в Осиновку молодым ветеринаром, но сердце его билось для другой. Униженная красавица Татьяна решила сбежать из деревни, не зная, что судьба готовит ей испытание, перед которым померкнут все девичьи слезы. А настоящее счастье окажется там, где она его совсем не искала — в лице сурового ленинградца, приехавшего спасать умирающее хозяйство. Татьяна проснулась ни свет ни заря — словно кто-то толкнул в бок, шепнул на ухо: «Вставай, проспишь!». Сердце колотилось часто-часто, как у пойманной птахи. Она босиком прошлёпала к окну, отдёрнула ситцевую занавеску. Июньское утро только-только занималось над Осиновкой — над крышами изб стелился белёсый туман, в низине у речки надрывались лягушки, где-то на дальнем конце деревни лениво брехала собака. Всё как обычно. Всё как вчера, как позавчера, как всю её двадцатилетнюю жизнь. Но сегодня было не как обычно. Татьяна прижалась лбом к прохладному стеклу и улыбнулась. Сегодня воз