Между нами

— Женщина, осторожнее, здесь кабель под напряжением! Не наступайте на «питона»! Я замерла, не донеся подошву кроссовка до толстого черного жгута, который змеился по ступенькам моего подъезда. На третьем этаже, прямо перед моей дверью, двое парней в мятых толстовках разматывали серебристый скотч. Грохот стоял такой, будто в доме решили разом поменять все лифты. — Какой кабель? — я перехватила сумку, в которой болтался костяной колышек для швов и парашютная пряжка — сувенир с испытаний. — Вы кто такие? Один из парней, с рацией на поясе, мазнул по мне равнодушным взглядом. — Массовка? Проходите на пятый, там костюмерная. И обувь смените, у нас по сценарию лето. Я посмотрела на свою куртку-штормовку. В Коврове в октябре летом не пахнет даже в кино. Но дело было не в погоде. Парни разматывали скотч прямо по моей двери. По моей обивке из экокожи, которую я выбирала три месяца, чтобы тон в тон подходил к плитке. — Я не массовка. Я здесь живу. Парень с рацией наконец сфокусировался на мне. — В

— Посмотри на неё, Дениска, она же прозрачная! — Клавдия Степановна ткнула сухим пальцем в сторону моей ключицы. — В городе своём только бумажки перекладываешь, а как солнце припечёт — в обморок? Нет уж, дорогуша, в этой семье тунеядцев не держали. Хочешь к вечеру шашлычок — заслужи. Я поправила лямку сарафана. В Саранске сегодня было плюс двадцать восемь, а здесь, в пригороде, на тридцати сотках свекрови, воздух, казалось, застыл и превратился в густой сироп. Пахло нагретой хвоей и пылью. — Мам, ну ладно тебе, Инна же из отпуска только, — вяло отозвался Денис, не отрываясь от багажника «Нивы». Он выуживал оттуда пакеты с углем. — Из отпуска она! — Клавдия Степановна поджала губы так, что они превратились в тонкую белую нитку. — Отдыхала она. А я тут спину гну. Иди, Инночка, в «элитную» теплицу. Там помидоры сорта «Бычье сердце» пасынковать надо. Я покажу. Она подхватила меня под локоть. Хватка у неё была как у строительного зажима — не вырвешься. Мы пошли мимо ровных, как по линейке,

— Вещи заберешь в понедельник, если охранник разрешит. Артур не смотрел на меня. Он смотрел в зеркало заднего вида, поправляя воротник поло. Белый «Мерседес» еще вздрагивал от работающего двигателя, выбрасывая в сухой воздух трассы порции дорогого выхлопа. — Артур, сумка осталась на сиденье. Там паспорт. И телефон. Я стояла на раскаленном асфальте. Юбка из тонкого шелка липла к ногам. Ветер от пролетающих мимо фур обдавал запахом горелой резины и пыли. Заправка «Орион» выглядела как декорация к фильму про упадок: облупившаяся синяя краска, засиженное мухами стекло операторской и пустые пластиковые канистры у входа. — Купишь новый. Ты же у нас «ведущий специалист». Вот и специализируйся. А мой бизнес — это мой бизнес. Топай, нищенка. Ты за три года ни копейки в дом не принесла, только бумажки свои с места на место перекладывала. Надоело. Он нажал на газ. Гравий брызнул из-под колес, одна мелкая крошка ударила меня по щиколотке. Больно. Белый багажник быстро уменьшался, встраиваясь в пот

— Сноси, Олег. Прямо сейчас звони своим и пусть вычерпывают, пока не встало. Я стояла у покосившейся секции рабицы. Сетка впивалась в ладонь, холодная, липкая от инея. Перед моими глазами, прямо посередине моих двенадцати соток, росла бетонная опухоль. Серая, влажная, она дышала паром на ноябрьском ветру. Арматурные пруты торчали из неё, как иглы дикобраза. Брат мужа, Олег, даже не обернулся. Он стоял кверху задом, поправляя опалубку. На нем была дорогая куртка, забрызганная цементным молочком. — Лидка, не зуди, — донеслось до меня. — Я ж для вас стараюсь. Денис сказал, вы всё равно до весны тут не появитесь. А я к весне уже коробку выгоню. Будет у нас один большой родовой замок. Я посмотрела на «Ниву», припаркованную у обочины. В салоне пахло бензином и вчерашними пирожками. В бардачке лежал латунный щуп — я забыла выложить его после смены на заводе. Моя работа — проверять плотность битума, следить, чтобы фракции сходились до сотой доли. В моей жизни всё всегда сходилось. А это — не с

— Да ладно тебе, Инка, это просто железка, — Марина вытерла руки о кухонное полотенце и шагнула в мой кабинет. Я не успела встать. В воздухе еще висел запах её дешевого лака для волос и жареного мяса — на кухне отмечали день рождения свекрови. Марина несла графин с водой. Зачем? В кабинете не было цветов. Только мой рабочий стол, два монитора и MacBook Pro, на котором сейчас шел рендер фасада Торговых рядов. Шестьдесят часов чистой работы. Срок сдачи — завтра в десять утра. — Марина, выйди, здесь нельзя с водой, — я попыталась загородить стол. Она только фыркнула. Марина всегда считала мою работу «тыканьем в кнопки». Для неё, работающей на фасовке полуфабрикатов, труд — это когда спина болит к вечеру. А я «прохлаждаюсь в декрете», хотя сыну уже четыре, и он в саду, а я впахиваю по двенадцать часов. — Ой, важная какая. Твой Артём говорит, ты там домики рисуешь. Полей вон пальму, совсем сухая. — Там нет пальмы, Марина. Это искусственный замиокулькас. Она споткнулась о кабель бесперебойни

Восемьсот шестьдесят тысяч четыреста двадцать рублей. Цифра в судебном приказе была напечатана жирным шрифтом, с легким перекосом вправо — видимо, картридж в мировом суде пора было менять. Я посмотрела на гербовую печать. Потом на дверь ванной, за которой шумела вода и Михаил бодро напевал что-то из старого рока. Я положила лист на обеденный стол, прямо на клеенку в мелкий цветочек. Рядом лег мой рабочий дальномер — тяжелый, в пыльном кожаном чехле. Сегодня на мануфактуре мы замеряли пролеты в третьем цеху под новые станки, и рука до сих пор помнила тяжесть прибора. Вода стихла. Миша вышел, растирая голову полотенцем. Торс у него был еще крепкий, загорелый после летней рыбалки. — Римм, там у нас в холодильнике колбаса осталась? Есть хочется — жуть. Он наткнулся взглядом на бумагу. Полотенце замерло на затылке. Я не двигалась. Просто смотрела, как капля воды стекает с его плеча на пол. — Это что? — голос у Миши стал тонким, почти детским. — Судебный приказ, — я поправила дальномер. — Пр

Десять минут я стояла у ворот, тупо глядя на блестящую дужку нового навесного замка. Мой старый, «амбарный», со следами ржавчины, который дед вешал ещё в девяностых, валялся в пыли у обочины. Перекушенный. Чистый, аккуратный срез стальной дуги говорил о том, что работали профессиональным инструментом. — Лида, ты чего там застряла? — голос мужа в трубке звучал непривычно бодро. — Забрала картошку? Я подняла старый замок. Он был тяжёлым и бесполезным. — Дима, на нашей даче другие люди. И другой замок. В трубке повисла пауза. Такая долгая, что я услышала, как на комбинате, где я оставила сумку с плотномером, завыла сирена окончания смены. Кострома — город маленький, но звук нашего льняного гиганта слышно даже здесь, в садовом товариществе за рекой. — А, это... — Дима кашлянул. — Лид, мама хотела тебе сюрприз сделать. Там всё под контролем. Она нашла людей, им склад нужен на пару месяцев. Чисто перехватиться. — Склад? На моей даче? В шести сотах земли с яблонями? — Ну чего ты заводишься? М

— Остынь, Рита. Подыши инеем, может, мозги на место встанут, — Руслан навалился плечом на тяжелую дверь пятой камеры. Металл лязгнул. Маргарита не успела договорить про ветеринарное свидетельство формы №2. Она даже пирометр из рук не выпустила. Красная точка прицела дрогнула на туше свиной полутуши, зависшей на крюке. Минус восемнадцать. В камере №5 всегда было ровно минус восемнадцать, если датчики не врали. Снаружи грохнул засов. Маргарита подошла к двери, толкнула — глухо. Руслан не шутил. Он вообще разучился шутить примерно полгода назад, когда аренда складов подскочила, а торговые сети начали заворачивать каждую вторую партию из-за «несоответствия органолептики». — Руслан, открой! — Она ударила ладонью в крашеное железо. — У меня здесь датчик движения, он на пульт выведен. Михалыч прибежит через три минуты. — Не прибежит, — приглушённо донеслось из-за двери. — Я Михалычу велел ворота на пандусе проверить. А датчик твой... я его еще вчера малярным скотчем заклеил. Посиди часок. Под

— Вылезай, Ларочка. Прогуляешься, воздухом подышишь. Полезно для цвета лица. Борис Аркадьевич не смотрел на меня. Он рассматривал свои ногти, аккуратно подстриженные, чистые, совсем не подходящие для этого места. Вокруг нас на тридцать километров тянулась карельская тайга, переходящая в кислую, серую марь. Двигатель «Джипа» довольно урчал. В салоне пахло дорогим парфюмом и кожей, а снаружи в стекло уже бился первый гнус. — Борис Аркадьевич, это не смешно. До трассы идти четыре часа, если знать тропу. А я в городских ботинках. Я поправила сумку на плече. Там лежал полевой журнал и мой рабочий инструмент — лазерный дальномер. Тяжелый, надежный, в прорезиненном корпусе. — А ты не спеши, — свёкор наконец повернул голову. Глаза у него были как у сытой рептилии. — Ты иди и думай. У тебя есть время до завтрашнего утра. Либо ты подписываешь уточнение границ по участку в «Сосновом бору», либо… Ну, сама видишь. Тимуру я скажу, что ты сама захотела пройтись, топосъемку уточнить. Он у нас мальчик

— Задыхайся, крыса! — Голос Инны просочился сквозь щель между створками, искаженный металлом и эхом пустой шахты. — Думала, самая умная? Папину квартиру она не отдаст. Теперь посидишь, подумаешь. Лифт дернулся, глухо лязгнул где-то наверху и замер. Свет мигнул, сменившись тусклым аварийным дежурком. В кабине пахло пылью, дешевым освежителем с запахом «морской бриз» и разогретым машинным маслом. Я прижалась спиной к зеркальной панели. Зеркало было холодным, а лопатки — мокрыми. В правой руке я до боли сжала лазерную рулетку. Старая «Лейка», папин подарок, с трещиной на боку. Пальцы нащупали скол. — Инна, открой, — я постаралась, чтобы голос не дрожал. — Лифт старый, тут вентиляция забита. Ты понимаешь, что это уголовка? — Уголовка — это когда родную кровь грабят! — взвизгнула она снаружи. — Квартира должна была быть общей! А ты её на себя оформила, пока отец в беспамятстве лежал. Сиди там. Я щиток заблокировала, никто тебя не вызовет. Пока расписку не напишешь, что долю отдаешь — не вы