Евгений Петрович

Он бежал долго. Сначала по шоссе, пока не заболели ноги в плоских детдомовских ботинках, потом свернул в лес — там было прохладнее. Июльское солнце пекло нещадно, пот заливал глаза, но Колька не останавливался. Только бы не поймали. Только бы успеть. В детдом он больше не вернётся. Решил твёрдо. В кармане — три сухаря, завернутых в газету, да спички, которые стащил у сторожа. План был простой: дойти до реки, выкупаться, а там видно будет. Может, в город податься, может, к бабке какой напроситься на ночлег — врать он умел, научился за девять лет казённой жизни. Лес кончился неожиданно. Прямо перед ним открылся обрыв, а внизу блестела вода. Река была неширокая, но глубокая — тёмная, спокойная, манящая. Колька скинул ботинки, стянул майку и, разбежавшись, сиганул вниз. Вода обожгла холодом, но это было счастье. Настоящее, дикое, свободное счастье. Он плыл, фыркал, нырял, пытаясь открывать под водой глаза, но там было темно и мутно. Потом решил переплыть на другой берег — просто так

В ту морозную декабрьскую ночь Люба проснулась от стука в дверь. За окном выла вьюга, а на пороге стояли те, кого в деревне боялись больше, чем самой лютой зимы. Она ещё не знала, что подруга, которой она доверяла жизнь, уже подписала ей приговор. И что маленькая Полина, спящая на печи, видит мать в последний раз. Глава 1 Зима сорок седьмого наступила рано. В конце октября уже лежал снег, а в ноябре ударили такие морозы, что старики не припомнили подобных. Люба топила печь чем придётся: щепками, соломой, старыми тряпками. Дрова, что полагались по закону вдовам и одиноким матерям, в колхозе не выдавали — председатель говорил: «Мужа нет, сама виновата, что не удержала. Иди к Надьке, пусть твой бывший с тобой делится». Люба не ходила. Гордость не позволяла. Полина росла, в два с половиной года она была бойкой, говорливой и очень похожей на отца — те же синие глаза, тот же упрямый подбородок. Люба смотрела на дочку и видела Колю, и сердце сжималось от боли пополам с нежностью. В декабре в

Цыганку звали Рада, и она сидела за мошенничество. Статья была некрупная, срок — три года. Но в колонии она держалась особняком с первого дня, и не потому что сама сторонилась — просто остальные обходили её стороной. Кто-то боялся, кто-то не хотел связываться, кто-то просто не доверял. Цыганка — значит, обманет, сглазит, выведает что не надо. Это убеждение сидело в женщинах крепче любого замка. Рада не обижалась. Работала на швейном производстве, шила ровно, выполняла норму, лишнего не говорила. Держалась прямо, голову не опускала. Волосы у неё были такие, что даже казённый платок не мог их укротить — чёрные, тяжёлые, выбивались постоянно. Надзирательница Клавдия Семёновна делала ей замечания раз в три дня. Рада поправляла платок, кивала, через час всё было по-прежнему. Соседкой по нарам у неё была Нина — тихая женщина лет сорока пяти, сидевшая за растрату. Нина Раду не боялась, просто не разговаривала — не из враждебности, а по характеру. Сама по себе была. Однажды ночью Нина не спал