Любовь Никитина

Командировка в деревню с говорящим названием Гнилой Ручей была ошибкой с самого начала. Но начальство сказало «надо» — нужно было оценить остатки колхозных земель. Я застрял там в конце октября. Мой городской кроссовер завяз в жирной, черной колее, которая здесь считалась дорогой, так прочно, что я сразу понял: без трактора не выбраться. Связи не было. Вокруг — только умирающая деревня: десяток покосившихся изб, глядящих на мир пустыми глазницами окон, да серый, моросящий дождь, смывающий последние краски осени. Жилым выглядел только один дом на самом отшибе, у кромки темного елового леса. Крепкий пятистенок, обнесенный неестественно высоким и мощным забором из толстых бревен, больше похожим на частокол острога. Я стучал долго. Дверь открыла старуха. Маленькая, сухонькая, но какая-то жилистая, словно сплетенная из корней. Глаза-бусинки смотрели цепко, без страха, оценивающе. — Застрял, милок? — голос у нее был низкий, с хрипотцой. — Застрял, бабушка. Переночевать пустите? Она усмехнул

— Уходи, Оля. И больше не приходи. Она стояла в дверях палаты и не двигалась с места. Михаил лежал на больничной кровати, смотрел в потолок и не поворачивал голову. Не хотел видеть её лицо. Не хотел видеть, как она старается не смотреть туда, где под тонким одеялом угадывались короткие культи. — Миша, — начала она. — Оля. — В его голосе не было злости. Только усталость и что-то твёрдое, как стена. — Я прошу тебя. Уходи. Она ушла. В коридоре остановилась у окна. За стеклом был сентябрь — жёлтый, ещё тёплый, с солнцем, которое не имело права светить так ярко. Она смотрела на этот сентябрь и думала, что ещё три месяца назад они стояли вот так же у окна в кафе — она и Михаил — и он говорил, что хочет после диплома уехать в горы, просто так, на неделю, смотреть на небо с высоты. Три месяца назад у него были ноги. Ольге было двадцать два года. Она училась на третьем курсе педагогического, любила читать вслух, не умела готовить ничего, кроме яичницы и борща, и с детства шла по жизни так, как

Я снял дом случайно. В конце октября я листал объявления: нужна была тихая деревня, интернет, печка, чтобы доделать работу и не сойти с ума в городе. Цены были конские, пока вдруг не выскочило: «Дом в деревне. Тёплый. Дёшево. Сдается ТОЛЬКО НА ЗИМУ. Обязательно выехать до весеннего равноденствия». Я даже вслух хмыкнул. Как будто кто-то шутки ради добавил. Позвонил — взяла женщина с хрипотцой: — Алло. — По поводу дома, — говорю. — Объявление ваше? — Моё, — отвечает. — На зиму берёте? — Ну да. Месяца на три-четыре. — Четыре нельзя. До равноденствия — и всё. Дальше дом отдыхать должен. У нас так принято. Не до весны — именно до равноденствия. Сказано было спокойно, буднично. Как про воду перекрыть. — А почему так жёстко? — спросил я. Она помолчала. — Весной дорога размывает, воду в дом ведём, — сказала наконец. — И мне тут некогда. Я приезжаю, смотрю, чтобы всё цело. Вам оно надо — по грязи жить?… Не спорьте. Если устраивает — приезжайте завтра. Договор составим простой, без этих ваших…