Тамара Бобрушка

Аромат свежеиспеченного хлеба, сладкой ванили и корицы всегда был для Галины в ее пятьдесят восемь - синонимом счастья. Всю свою жизнь она посвятила семье и любимому делу, создав с нуля успешную сеть уютных пекарен. В ее заведениях всегда пахло домашним теплом, а сама Галина неустанно трудилась, чтобы ее близкие ни в чем не нуждались. Ее муж, Олег, всегда находился немного в тени своей энергичной и деятельной супруги, помогая с бумагами, но избегая тяжелой работы. А младшая сестра Рита, которую Галина вырастила и воспитала, заменив ей рано ушедшую мать, и вовсе привыкла жить легко, купаясь в заботе и достатке, обеспеченном старшей сестрой. — Галочка, ты выглядишь совсем уставшей, — заботливо ворковала Рита, поправляя теплый плед на плечах сестры, когда та слегла с тяжелейшей простудой. — Тебе нужно отдохнуть. Мы с Олегом так за тебя переживаем. — Да, Ритуля, что-то я совсем расклеилась, — слабо улыбнулась Галина, с трудом приподнимаясь на подушках. — Голова кругом, жар не спадает. К

— Здоро́во, Дим. Слушай, мне тут доктор посоветовал бегать по утрам. Типа кардионагрузка, борьба со стрессом, разгон крови по организму. Со мной не хочешь? А то одному как-то тяжко начинать, — позвонил как-то Свечкину старый друг Мишка. — Утром? Так я на работу в семь встаю… — А я вообще в шесть. — Да у меня и бегать не в чем, — Свечкин пытался найти весомую причину для вежливого отказа. — Я тебе дам. У меня две пары кроссовок, у нас же один размер. А утром всё равно все спят, никто не видит, в чем ты там. Хоть в колготках жены бегай. Давай, не юли, тебе тоже спорт не помешает. — А как мы с тобой будем бегать? Ты же далеко от меня живешь! — Я уже всё придумал. Смотри: сначала я добегаю до тебя, потом мы вместе бежим ко мне, а назад ты возвращаешься уже один. Получается, что каждый пробегает одинаковое расстояние. На следующий день меняемся. Заодно видеться будем чаще. А то, дай бог, раз в полгода пиво выпьем — и всё. Здорово я придумал? — Да вообще супер, — без энтузиазма ответил Свечк

Я заметила его на третье утро после переезда. Вышла во двор за водой, подняла глаза – а он сидит. У самой калитки, на притоптанном снегу. Рыжий, с белой грудкой, уши торчком. Просто сидит и смотрит. Не скулит, не лает, даже хвостом не виляет. Смотрит спокойно, будто давно меня знает. Я остановилась с вёдрами в руках. Пёс моргнул, но с места не сдвинулся. Странно было. В деревне собаки либо бросаются лаять на чужих, либо бегут знакомиться, хвостом виляют. А этот просто сидел. Смотрел. Ждал чего-то. Воздух был морозный, щипал щёки. Снег скрипел под валенками. Я прошла к колодцу, опустила ведро на верёвке. Вода плеснула на дно, холодная, с железным привкусом – колодец давно не чистили. Я крутила ручку журавля, верёвка шла туго, руки замёрзли сразу. Подняла ведро, перелила во второе. Вода расплескалась по краям, капли упали на снег, тёмные пятна. Пальцы покраснели от мокрой верёвки. Обернулась – пёс всё так же сидел у калитки. Не подходил ближе. Не уходил. Просто сидел и наблюдал за мной.

Поезд Новый Уренгой — Оренбург еще не тронулся с места, а проводницы уже прикидывали, сколько литров омолаживающего крема нужно заказать к ближайшей остановке, когда увидели, как из здания вокзала в их сторону движется детский вокально-инструментальный ансамбль в составе двенадцати человек и при полном вооружении. Вскоре к поезду стали стекаться пассажиры с мелкими животными, громогласные вахтовики со звенящими пакетами и охочие до общения одинокие пенсионерки. Говорят, что для прохождения ускоренного курса тибетского монаха, достаточно проехать этот маршрут туда-обратно в роли проводника и ни разу не повысить голос. Вскоре двери закрылись, зашуршали пакеты с постельным бельем, затрещал пластик быстрорастворимых супов с запахом нефти и курицы. Титан с кипятком был опустошен за семь минут, а ведь люди еще даже не открыли чай. Первый звоночек прозвенел через полчаса, вернее, это был не звонок, а валторна. — Простите, у нас выступление, детишкам надо репетировать. Мы не сильно громко, мож

Арина перестала разговаривать в тот день, когда отца увезла скорая, а через три часа позвонили из больницы. Ей было девять. Мир, состоявший из папиных подбрасываний до потолка, совместного выпиливания лобзиком и вечерних чтений приключений Купера, внезапно замолчал. Остановился. И девочка ушла в эту тишину, как в неприступную крепость. Слова застряли где-то глубоко внутри, превратившись в тяжелый, неподъёмный камень за грудной костью. Мама, сраженная собственным горем, сначала уговаривала, потом сердилась, потом водила к специалистам. Те разводили руками: «Травма. Афазии нет, органы речи в порядке. Нужно время и правильный ключик». Но ключика не находилось. Спасением стала старая дача в глухой деревне под Костромой, куда Арина с мамой переехали на всё лето — «проветриться, сменить обстановку». Дом был отцовским наследством, полузаброшенным, с покосившимся крыльцом и буйным садом. И лесом. Прямо за огородом начинался густой, тёмный, бесконечный лес. Для горожанки-мамы он был источни