Кто то Там

В народной памяти и на страницах «лейтенантской прозы» образ армейского особиста часто окрашен в мрачные тона. Это человек в безупречно чистой гимнастерке, который в пылу сражения ищет не врага в прицеле, а «крамолу» в словах измотанных бойцов. Писатели-фронтовики, такие как Виктор Астафьев или Василь Быков, не щадили этих персонажей. Вспомните капитана Сахно из повести «Мертвым не больно» — жестокого палача для своих, который в плену тут же переметнулся к немцам. Или Мусенка из «Прокляты и убиты», вызывавшего у боевых офицеров лишь одно желание — пустить его машину под откос. Многие сегодня скажут: «Это всё плод перестроечного кино!» Но нет, это горькая правда тех, кто прошел через ад передовой. Среди ветеранов ходила присказка: «Особистов боялись многие, но ненавидели почти все». И дело было не в страхе перед законом, а в том высокомерии, с которым «дети Дзержинского» смотрели на тех, кто каждый день ходил в атаку. Однако история — штука сложная, и среди людей системы находились те,

Площадь в Познани. Февраль 1945-го. Вокруг — освобождённые дома, в которых уже расположились наши бойцы. Казалось бы, какая опасность? Андрей Михайлович Этносов, командир огневого взвода 45-миллиметровых пушек, получил вызов в штаб дивизиона. Надо было пробежать через площадь — дело пяти минут, не больше. Он оставил командира орудия за себя и рванул напрямик. Два шага. Всего два шага — и что-то невидимое зацепило ногу. Андрей рухнул перед самым крыльцом, буквально ткнувшись носом в первую ступеньку. В ту же секунду — щелчок. Сухой, злой щелчок разрывной пули, вгрызшейся в дверной косяк точно на уровне его головы. Той головы, которая секунду назад была там, где сейчас дымилось свежее углубление в дереве. Не поднимаясь, Андрей заполз в коридор. Сердце колотилось так, что, казалось, готово было выпрыгнуть. Он поднял глаза — в косяке красовалось несколько углублений от пуль. Все на уровне человеческого роста. Снайпер. Немецкий снайпер сидел где-то в засаде и терпеливо ждал очередную жерт

Поле у деревни Бородино затихло только к ночи. Дым ещё стелился над землёй, а стоны раненых уже сливались в один непрерывный гул. Тысячи солдат лежали прямо там, где их настигла картечь или штыковой удар. 26 августа 1812 года стало одним из самых кровавых дней в истории наполеоновских войн. Русская и французская армии потеряли в этот день, по разным подсчётам, от 70 до 80 тысяч человек. Но само сражение — лишь начало истории. А вот что происходило с теми, кто выжил в этом аду, — об этом рассказывают куда реже. Русская армия потеряла при Бородине около 45 000 человек убитыми и ранеными. Французы — от 30 до 35 тысяч. И вот представьте: на всю русскую армию приходилось не более 800 врачей и фельдшеров. Восемьсот — на десятки тысяч искалеченных людей. Главный военный медик армии Яков Васильевич Виллие — шотландец на русской службе — понимал масштаб катастрофы лучше других. На каждого врача приходилось от 50 до 100 раненых. Хирурги работали сутками, при свечах, часто прямо на поле. Ни обезб