Екатерина Петренко

Помню, пришла ко мне Люба прошлой осенью, в самый листопад. Дождь тогда зарядил нудный, мелкий, всё село серой пеленой затянул. Стучится она, входит, а на ней лица нет. Сама серая, как та осень, платок пуховый сбился, руки трясутся, а пальцы-то - все в трещинах, в земле въевшейся. Рабочие руки, крестьянские. - Семёновна, - говорит, и голос срывается, будто струна лопнула, - дай чего-нибудь. Сердце сейчас выскочит. Я её усадила, капель накапала. Сижу, руку её в своей держу - ледяная рука-то, как у покойницы, прости Господи. - Что стряслось, - спрашиваю, - Любаша? Опять Сашка? Молчит. Только слёзы по морщинам катятся, в уголках губ собираются. Горькие слёзы, материнские. Жила Люба тяжело. Мужа схоронила давно, одна сына тянула. Сашка-то у неё поздний, единственный. Она ж на него не дышала. Сама недоедала, а ему - лучший кусок. В город его учиться отправила, все жилы из себя вытянула, чтоб одет-обут был не хуже других. А вернулся Сашка через пять лет. Не доучился. «Не моё это, мать, - го