Татьяна Макогон

Я вспоминаю, братья и сестры, случай, который рассказывали мне в детстве. Жил в селе у нас такой дедушка Игнатий Лютик (я ещё застал его). Дедушка был благочестивый, как все старые люди — воцерковлённый. Но тогда советское время было и всего лишь один храм на район. Надо сказать, что в родительские субботы народу набивалось полный храм. И вот этот дедушка Игнатий подумал: «Это ж сколько народу собирается и сколько батюшке записок на родительскую субботу подают! Да разве батюшка успевает всё это читать? Помянуты бывают мои сродники или не помянуты остаются?..» И он решился сделать так. Взял поминание своё, книжечку — как у нас называли по-сельскому, граматку, — обложечку обернул фольгой, подал в алтарь. И на службе встал недалеко от солеи, прямо Царских врат, положив на сердце: «Буду смотреть. Моя граматка приметна, фольгой обвёрнута, блестящая. Вот если батюшка возьмет её и будет читать, тогда я буду подавать в алтарь и дальше, пускай поминают. А если батюшка не возьмёт мою граматку,

Я вспоминаю, братья и сестры, случай, который рассказывали мне в детстве. Жил в селе у нас такой дедушка Игнатий Лютик (я ещё застал его). Дедушка был благочестивый, как все старые люди — воцерковлённый. Но тогда советское время было и всего лишь один храм на район. Надо сказать, что в родительские субботы народу набивалось полный храм. И вот этот дедушка Игнатий подумал: «Это ж сколько народу собирается и сколько батюшке записок на родительскую субботу подают! Да разве батюшка успевает всё это читать? Помянуты бывают мои сродники или не помянуты остаются?..» И он решился сделать так. Взял поминание своё, книжечку — как у нас называли по-сельскому, граматку, — обложечку обернул фольгой, подал в алтарь. И на службе встал недалеко от солеи, прямо Царских врат, положив на сердце: «Буду смотреть. Моя граматка приметна, фольгой обвёрнута, блестящая. Вот если батюшка возьмет её и будет читать, тогда я буду подавать в алтарь и дальше, пускай поминают. А если батюшка не возьмёт мою граматку,