Галина Шкребтий(Дубачинская)

В этом году ноябрь оказался суровым и колючим. Снег не выпадал, но ветер бил по лицу ледяными крупинками, будто желая вытолкать всех с улиц. Светлана крепче завернулась в свой старый пуховик и толкнула тяжелую дверь психоневрологического интерната № 5, обитую дерматином. В нос ударил знакомый запах — смесь хлорки, переваренных овощей и особой затхлой безысходности, которая словно въедается в стены всех государственных учреждений. — Опоздала на три минуты, Петровна! — с упреком бросила с поста старшая медсестра Зинаида, не отрываясь от разгадывания кроссворда. — Из зарплаты вычту. И так тебя, старушку, из жалости держим. Светлана молча слушала — спорить было бессмысленно, да и сил не хватало. Она сама до сих пор не могла поверить в произошедшее… Всего полгода назад она была Светланой Игоревной — главным бухгалтером в крупной логистической компании. У нее был отдельный кабинет, кофемашина и планы на отпуск в санатории. Но потом фирма лопнула, словно мыльный пузырь. И вот, в пятьдесят лет

Дочь сказала: «Мама, я нашла брата». У меня один ребёнок Алина сидела напротив за кухонным столом и держала в руках листок. Обычный – принтерный, немного примятый на сгибе. Она положила его перед собой, но не убирала ладонь, как будто боялась, что я его переверну и там окажется что-то другое. – Мама, – сказала она, – я нашла брата. Я стояла у плиты. Чайник ещё не закипел. Я так и осталась стоять – одна рука на ручке шкафчика, вторая в воздухе. У меня один ребёнок. Я это знала. Я это знала тридцать четыре года. *** Это был март. Снег уже почти сошёл, только в тени у забора оставались узкие серые полосы. Алина пришла без предупреждения – просто позвонила в дверь, и когда я открыла, у неё было то выражение, которое я раньше видела перед важными разговорами. Не тревожное. Серьёзное. Собранное. Я поставила чайник. Она сняла куртку, повесила сама. Прошла на кухню. – Помнишь, я говорила про этот тест? – спросила она. Я помнила. Осенью она взяла какой-то набор, сказала, что все подруги сдают.

Очередь в коридоре районной больницы была похожа на змею, уставшую греть бока на солнце и вползшую в прохладную душную тень. Тётя Паша, грузная уборщица с неизменной шваброй в руках, двигалась вдоль этой очереди, гоняя мокрую тряпку туда-сюда. Никто не обращал на неё внимания, пока её ведро не преградило путь молодому человеку в дорогих кроссовках. — Эй, бабка, — он брезгливо перешагнул через лужу, — со шваброй своей поаккуратнее. Тут люди, а не свинарник. В очереди хихикнули. Кто-то добавил: «Слепая, что ли?». Тётя Паша, согнувшись, только поправила платок на седых волосах и пробормотала: «Виновата, сынок, виновата». Это «бабка со шваброй» прилипло к ней моментально. Пару раз за день она ловила на себе насмешливые взгляды, но лишь тяжелее опиралась на черенок и продолжала своё дело. Главный врач, нервно теребя халат, выбежал на крыльцо, когда чёрная служебная машина с тонированными стёклами остановилась у входа. Из неё вышел грузный пожилой мужчина в идеально выглаженной форме, с