светлана попова

Зима в Покровском в тот год выдалась снежная. Метели мели так, что к утру сугробы подступали к самым окнам, и бабы выходили с лопатами прокапывать тропинки к колодцам да к дороге, что вела в райцентр за двенадцать верст. Таисия проснулась затемно. В избе было холодно — печь за ночь выстыла, и на подоконниках намерзли узорчатые цветы. Она накинула ватник поверх фланелевой рубахи, сунула ноги в валенки с подшитыми подошвами и, прихватив охапку дров из сеней, принялась растапливать голландку. Огонь весело затрещал, занялся, и скоро в трубе загудело — потянуло тепло. Таисия поставила чугунок с картошкой в печь, налила в кружку воды из ведра, отпила маленькими глотками, глядя в заиндевевшее окно. Там, за стеклом, начинало сереть — медленно, нехотя, будто зиме самой не хотелось уступать ночь. Ей было тридцать лет. Цифра эта приходила иногда по ночам, лезла под одеяло холодным сквозняком и шептала: старая дева. Перестарок. В девках засиделась. В деревне таких не любили — жалели. А жалость хуж

Когда Валентина Петровна три года назад вышла на пенсию, она светилась от радости. Три десятка лет упорной работы – и вот, наконец, свобода! Планов было море: бассейн по утрам, поездка в Крым летом, перечитывание всего Достоевского, неспешные прогулки по парку, кофейные посиделки с соседками. Казалось, жизнь открывается как новая книга с чистыми страницами. Но через полгода я встретила ее во дворе. Лицо усталое, плечи сгорбились, в глазах мелькала тревога. «Таня… я не живу, я выживаю», – сказала тихо, почти шепотом. Что случилось? Дочка попросила: «Мама, посиди с внуком пару месяцев, пока я налажу работу». «Пара месяцев» растянулась на бесконечность. Валентина вставала в шесть утра, собирала внука в садик, кормила всю семью, стирала, готовила ужин. Своя пенсия шла на лекарства для внука и продукты «на всякий случай». А на себя – ничего. Крым остался в мечтах. «Знаешь, что самое страшное?» – спросила она тогда. – «Я боюсь сказать дочке «нет». Боюсь, что она обидится, что я стану плохой