Нина Белоусова (Барсукова)

Старенький, видавший виды автобус дёрнулся, и замер. Водитель, не оборачиваясь, буркнул в зеркало заднего вида: «Заречье». И я, подхватив две неподъёмные сумки, набитые всем, что осталось от прежней жизни, вывалилась на размокшую весеннюю обочину. Автобус тут же заскрипел, и укатил, оставив меня одну на перекрёстке двух разбитых дорог. Они уходили в серую апрельскую даль, терялись среди голых полей и редких перелесков. Я стояла, вцепившись в ручки сумок, и вдыхала. — Господи, Вероника Сергеевна! — раздался старческий голос из-за кривого, покосившегося плетня. — Да ты ли это? Да мы уж и не ждали... Из-за калитки показалась Антонина Кузьминична, соседка бабушки. Сгорбленная, но с тем же острым, цепким взглядом из-под завязанного узлом платка. Она подошла ближе, опираясь на палку, и я увидела, как по её морщинистому лицу разливается радость. — Здравствуйте, Антонина Кузьминична, — сказала я, и голос дрогнул. Я поспешно отвернулась, чтобы старушка не увидела непрошеных слёз. Они наворачива

В тот день Лена просто хотела подышать воздухом. Не «уйти навсегда», не «начать новую жизнь», не «исчезнуть, чтобы все поняли, как им без неё плохо» – этих драматичных мыслей у неё уже не было, сил даже придумывать. Хотелось тишины. Хотелось, чтобы никто не дёргал за рукав и не спрашивал: «А где мои носки?», «А что у нас на ужин?», «А почему ребёнок орёт?» Лес был рядом. Посёлок упирался в стену сосен и елей, за которой сразу начинался другой мир – с запахом сырой земли, влажных листьев и прошлогодней хвои. Лена знала тропинки почти наизусть: в детстве дед водил её туда за грибами, потом она с подругами бегала туда курить первые сигареты и целоваться с мальчишками. Лес всегда казался безопасным и предсказуемым. – Пойдём, Серёженька, в лесок, – сказала она сыну, двухлетнему мальчишке с смешной чёлкой. – Походим, шишек соберём. Он обрадовался: – Лес! Шишки! И потряс в воздухе своей любимой машинкой. Лена накинула куртку, засунула в рюкзак бутылку воды, пару печенек, влажные салфетки, св