Русалина Рафикова

Он привык, что в его доме всё происходит по расписанию. В семь утра — тихо срабатывают датчики, включается мягкий свет в коридорах. В семь пятнадцать — на кухне уже пахнет кофе, хотя сам он почти не пьёт: желудок давно «сдался» вместе с нервами. В восемь — доклады: охрана, водитель, помощник. И всё это — не про богатство, не про роскошь. Это про попытку удержать жизнь в рамке, чтобы она не расползалась, как мокрая бумага в руках. Но вот уже полгода рамка не держала. Потому что в комнате на втором этаже лежала Ника — его внучка. Девочка с тонкими запястьями и огромными глазами, которые будто умели смотреть сразу в прошлое и в будущее. Ей было двенадцать. И врачи произносили то слово, от которого у взрослых женщин иногда не хватает воздуха — «безнадёжно». Сначала он спорил. Потом платил. Потом кричал. Потом молчал. Он привозил профессоров, организовывал консилиумы, отправлял анализы в Москву, в Германию, в Израиль — куда угодно, лишь бы кто-то написал: «Есть шанс». Но бумаги возвр