Татьяна ПМР

Марина знала: если не откроет эту дверь сейчас, утром на крыльце будет лежать уже не человек, а ледяная статуя. Ветер за окном выл, как раненый зверь. Старый дом Марины дрожал от каждого порыва. Тайга зимой не прощает слабости. Тайга забирает тех, кто не спрятался. Марина в десятый раз подошла к окну. Сквозь морозные узоры она видела темный силуэт у калитки. Он не двигался уже полчаса. Просто сидел в сугробе, прислонившись к столбу. — Господи, да что ж ты там делаешь… — прошептала она. Сердце колотилось. Страшно. Она одна на краю деревни. До ближайшего соседа — триста метров через поле. А тут — чужак. В лохмотьях. Но оставить его там — значит взять грех на душу. Такой грех, который потом никакими молитвами не отмоешь. Она накинула тулуп, сунула ноги в валенки и схватила кочергу. На всякий случай. Дверь открылась с трудом, снег уже намело по пояс. Холодный воздух обжег легкие. — Эй! — крикнула она сквозь ветер. — Ты живой? Силуэт не шелохнулся. Марина, проваливаясь в снег, дошла до ка

🌲 Часть 3. Но что- то неожиданно произошло в природе , буря налетела на станцию так внезапно будто сама тайга решила вмешаться. Снег метался по воздуху рваными клочьями, ветер хлестал по лицу ледяными осколками. Но даже вой метели не мог заглушить куда более страшное эхо - стрельбу из автоматов. Короткие вспышки выстрелов, крики в тёмном дворе станции- всё смешалось в хаос света и тени. Сергей Артемьев прижался к металлическому контейнеру и выкрикнул: Ложись! Они идут с восточного склона. Саша молодой паренёк с трясущимися руками откатился к бетонному блоку. Его глаза блестели страхом. Из темноты вынырнул Костя Громов и выстрелил очередью поверх головы врагов. Его широкие плечи и массивная фигура выглядели непробиваемыми, человек скала привыкший закрывать собой других, но врагов было много. Эта группа людей привыкших работать в тени, действовала чётко и слаженно. Среди них выделялся рыжий добытчик высокий жилистый с длинной огненной бородой, облезлым кожаным

Баба Ира жила одна в маленькой деревне, где из двадцати домов осталось пять. Молодёжь разъехалась, старики поум..рали. Она была самой старой — за восемьдесят, но ещё бодрой. Каждое утро выходила на крыльцо, смотрела на лес и говорила: «Здравствуй, лес». Лес был её соседом. Раньше она ходила в него за грибами, за ягодами, за хворостом. А теперь ноги не те, и она только сидела на лавочке и слушала, как он шумит. В доме у неё была кошка Мурка, старая, ленивая, да пара кур. Сын жил в городе, звонил раз в месяц, обещал приехать, но всё не ехал. Баба Ира не жаловалась. Она привыкла быть одна. В тот день она вышла, как обычно, на крыльцо и увидела у калитки волчицу. Та стояла, опустив голову, и смотрела на неё . Баба Ира не испугалась. Она много лет прожила у леса, зверей знала. — Ты чего? — спросила она. Волчица не уходила. Она сидела у калитки, как собака, и ждала. Баба Ира вынесла ей хлеба, бросила. Волчица понюхала, но есть не стала. Постояла, потом ушла. На следующий день волчица п

Лайками я начал заниматься недавно, года четыре назад. Пришёл к этому осознанно, уже с опытом охоты с собаками. Начинал с гончими, параллельно завёл ягдтерьеров, но сменились объекты охоты, да и я сам приобрёл некоторый опыт. Возникла потребность в помощнике. Проживая в Сибири выбор очевиден - это лайки. Далее следующая ступень выбора, западно-сибирская или восточно-сибирская. Восточники покрупнее, выше в холке, но западники побыстрее, ловчее, что немаловажно в охоте на копытных. Решил обзавестись обеими породами и сравнить на практике. Осознанность и наличие, как мне казалось, опыта не оградило от печальных ошибок. Мой первый кобель Абрек погиб под секачом, не успев стать взрослым. И возможно и не моя в том вина, был без оружия, натаскивал молодого кобеля по угодьям, на нежелательные встречи не рассчитывал, а просто знакомил с угодьями. Но всегда надо спрашивать с себя, виноват всегда хозяин, в том что не слушалась собака команд, и что не стоит гулять там где может попасться на встреч

Тайга не терпит суеты -это закон, написанный вековыми кедрами и студеными ветрами. Кузьма Ильич, егерь с сорокалетним стажем, знал этот закон наизусть, впитав его с молоком матери и дымом костров. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, напоминало кору старой лиственницы, а глаза, привыкшие всматриваться в лесную чащу, редко выражали эмоции. В тот промозглый ноябрьский день, когда осень уже сдавала свои права подступающей зиме, Ильич был особенно угрюм. Старенький служебный УАЗик надрывно ревел, переваливаясь через промерзшие колеи лесной дороги. Рядом, вцепившись побелевшими пальцами в ручку над дверью, подскакивал Максим — двадцатилетний стажер, присланный из областного центра. Для Максима тайга была картинкой из учебника природоведения: величественной, красивой и, как ему казалось, вполне безопасной, если соблюдать инструкции. Реальность же встретила его запахом прелой листвы, сыростью, пробирающей до костей, и бесконечным, давящим молчанием леса, которое нарушалось лишь натуж

Танька сбежала из детдома в начале июня. Не потому, что там было плохо — кормили, одевали, даже в кино водили. Просто она помнила, что когда-то, давно, у неё была мама. И дом. И сад, где росли яблони. А потом мама заболела, и её увезли, а Таньку — в детдом. Ей тогда было пять, теперь — десять. Но она помнила. Она помнила, как пахнет яблонями, как мама смеётся, как они пекут пироги. И каждую ночь она закрывала глаза и представляла, что идёт по той дороге, по которой её когда-то увезли, и возвращается домой. В тот вечер она просто взяла и ушла. Взяла хлеб, спички, старую куртку и пошла. Она не знала, куда идти, но верила: если идти долго, то обязательно найдёшь тот дом, ту яблоню. Она шла просёлочной дорогой, потом свернула в лес. Лес был большой, тёмный, но Танька не боялась. Она любила лес. В детдоме их иногда водили за грибами, и она чувствовала там что-то родное. К вечеру она выбилась из сил. Села под старую сосну, поела хлеба, запила водой из ручья. Ночь наступала быстро. Она св