Ариана Мориарти | Автор

Снежная буря пятого февраля две тысячи двадцать шестого года в Москве была похожа на белый шум на старом телевизоре — беспощадная, монотонная и глушащая все звуки снаружи, но, к сожалению, абсолютно бессильная заглушить грохот, который стоял в нашей квартире на Мичуринском проспекте. Звук ломающегося дерева, треск лакированных реек и глухой удар чего-то мягкого о стену — так звучала агония моей семейной жизни, которую мой муж, Егор Валерьевич Белов, тридцати шести лет, решил прекратить самым варварским способом из возможных. Я, Елена Сергеевна Белова, стояла в дверном проеме детской комнаты, которая еще вчера была наполнена запахом новой мебели, чистого хлопка и робкого ожидания чуда, а теперь превращалась в руины. Егор, раскрасневшийся, с безумными, налитыми кровью глазами и вздувшимися венами на шее, только что оторвал бортик от детской кроватки — белоснежной, итальянской, которую я заказывала и ждала два месяца, — и с силой швырнул его в сторону окна. Бортик снес горшок с фикусом, и

Четвертое февраля две тысячи двадцать шестого года. Вторник. Обычный, ничем не примечательный вторник в Москве, укрытой плотным одеялом из реагентов и мокрого снега. День, который должен был начаться с привычного гудения кофемашины и проверки квартального отчета по логистике, но вместо этого начался с оглушительной, звенящей тишины и запаха пачули, которым вдруг пропиталась наша прихожая. Я, Елена Сергеевна Власова, тридцати двух лет от роду, финансовый директор средней руки, стояла посреди гостиной в своей неизменной пижаме в клетку и смотрела на спину мужа. Артем собирал чемодан. Делал он это с той же артистичной небрежностью, с какой обычно рассуждал о судьбах русского авангарда, лежа на диване, купленном, к слову, на мою премию. Он бросал рубашки не стопками, а комками, словно создавая инсталляцию под названием «Уход Гения». Артем, мой муж последние пять лет, считал себя непризнанным критиком, писателем и эстетом. В реальности его карьера ограничивалась ведением блога на полторы ты

Четвертое февраля две тысячи двадцать шестого года. Этот день, казалось, вобрал в себя всю скорбь мира, сконцентрировав ее в старом деревянном доме в поселке Кратово под Москвой. За окнами, покрытыми причудливыми морозными узорами, выл ветер, сгибая верхушки вековых сосен, а внутри пахло ладаном, воском и той сладковатой, удушливой смесью кутьи и корвалола, которая неизменно сопровождает поминки. Я, Полина Андреевна Бельская, двадцати восьми лет, сидела в углу гостиной на старом венском стуле, сжимая в руках кружевной платочек, который когда-то вышивала моя покойная мама, и чувствовала себя абсолютно, космически одинокой. Сегодня мы похоронили моего деда, Ивана Ильича Бельского. Человека, который заменил мне отца и мать, когда они погибли в аварии двадцать лет назад. Человека-глыбу, бывшего профессора истории, который научил меня читать раньше, чем ходить, и который был моим единственным защитником в этом холодном мире. Дом постепенно пустел. Соседи, дальние родственники и бывшие колле

Февраль в Москве в две тысячи двадцать шестом году выдался таким же серым и безнадежным, как и мои мысли в тот вечер. Четвертое число, среда. За окном шестнадцатого этажа нашего жилищного комплекса «Сердце Столицы» завывал ветер, швыряя в панорамные стекла мокрый снег вперемешку с городской сажей, а я, Полина Викторовна Воронцова, тридцати двух лет, сидела на полу в гостиной, окруженная коробками из-под пиццы, которую я не заказывала, и пыталась понять, в какой именно момент моя жизнь, похожая на идеально выверенную Excel-таблицу, превратилась в хаос. Рядом со мной на паркете лежал телефон, экран которого светился предательски ярким, тропическим светом. Это была фотография. На ней — лазурное море, ослепительно белый песок и край того самого плетеного шезлонга из ротанга, который я выбирала по каталогу отеля «One&Only Reethi Rah» на Мальдивах три месяца назад. Но лежала на этом шезлонге не я. На нем, изогнувшись в позе довольной кошки, возлежала Вероника — двадцатитрехлетняя секретарша

Февральская вьюга четвертого числа две тысячи двадцать шестого года за окнами нашей квартиры на проспекте Вернадского билась в стекла с такой яростью, словно пыталась вырвать рамы и ворваться внутрь, чтобы заморозить тот ад, который разверзся в моей кухне, но даже московская зима была теплее ледяного взгляда моего мужа Максима, человека, с которым я прожила три года и которого, как мне казалось до сегодняшнего утра, я знала лучше, чем свои пять пальцев. Я, Алина Сергеевна Ветрова, двадцати девяти лет, дизайнер интерьеров с неплохим портфолио, сидела на табуретке, вжав голову в плечи, и судорожно сжимала край своей домашней футболки, пока Максим расхаживал передо мной, напоминая маятник с неисправным механизмом. На столе лежал злосчастный пластиковый тест с двумя яркими, недвусмысленными полосками, который я, сияя от счастья, показала ему полчаса назад за завтраком. Я ожидала объятий. Ожидала, что он подхватит меня на руки, что мы начнем обсуждать кроватку и спорить о именах. Вместо это

Третьего февраля две тысячи двадцать шестого года Москва погрузилась в то состояние зимнего оцепенения, которое обычно наступает после затяжных снегопадов. Город, укрытый тяжелым, грязновато-белым одеялом, казался сонным и в то же время напряженным, словно зверь перед прыжком. Я, Елена Андреевна Воронова, тридцати трех лет от роду, сидела на широком подоконнике нашей квартиры на Ленинградском проспекте и наблюдала, как коммунальная техника, мигая оранжевыми маячками, безуспешно пыталась сгрести сугробы, выросшие за ночь. В квартире было тепло, пахло свежесваренным кофе и моей тревогой, которая сгущалась в воздухе уже несколько недель, отравляя привычный уют. Мой муж, Кирилл, с которым мы прожили в браке пять лет, в последнее время изменился. Это были те микроскопические сдвиги в поведении, которые замечает только женщина, знающая своего партнера до последней родинки. Он стал дерганым, прятал глаза, телефон из его рук не исчезал даже в туалете, а на все мои вопросы о работе (он был мене

Снег над Москвой второго февраля две тысячи двадцать шестого года падал не просто хлопьями — он обрушивался на город плотной белой стеной, парализуя движение, скрывая очертания высоток «Москва-Сити» и превращая элитные автомобили в сугробы на колесах. Но в нашей квартире на Ленинском проспекте атмосфера была накалена настолько, что, казалось, даже лед на оконных стеклах должен был растаять от напряжения. Я, Вера Андреевна Соболева, тридцати четырех лет, стояла перед ростовым зеркалом в спальне и пыталась застегнуть молнию на темно-синем бархатном платье. Платье было дорогим, винтажным, купленным много лет назад в Милане, но для моего мужа Матвея оно было всего лишь «тряпкой из бабушкиного сундука». Матвей ворвался в комнату, уже одетый в смокинг, который сидел на нем безупречно, если не считать того факта, что он был взят напрокат. Мой муж, тридцативосьмилетний менеджер среднего звена с амбициями Наполеона и зарплатой рядового клерка, очень любил пускать пыль в глаза. Сегодняшний вечер

Августовский зной две тысячи двадцать шестого года накрыл Москву плотным, дрожащим маревом, от которого плавился асфальт и закипали мозги даже у самых стойких обитателей мегаполиса. Я, Елена Сергеевна Воронцова, тридцати двух лет, стояла посреди нашей спальни в квартире на Кутузовском проспекте и методично укладывала белоснежные, выглаженные до хруста рубашки в чемодан моего мужа Стаса. Кондиционер гудел, пытаясь охладить раскаленный воздух, но атмосфера в доме все равно казалась душной, словно перед грозой. Стас, мой благоверный супруг и, по совместительству, заместитель директора крупного рекламного холдинга, собирался в самую важную командировку этого года. «Бизнес-форум в Сочи», как он выразился, должен был стать трамплином для его карьеры, шансом получить долгожданное повышение и тот уровень дохода, о котором он грезил вслух последние три года нашего пятилетнего брака. Он стоял перед зеркалом, придирчиво рассматривая свою щетину, и его лицо излучало смесь деловой озабоченности и с

Февральская ночь с тридцать первого января на первое февраля две тысячи двадцать шестого года в Москве выдалась промозглой, темной и бесконечной, словно сама природа решила опустить плотный занавес на декорации моей, как оказалось, безнадежно бракованной семейной жизни. Ветер, завывавший в вентиляционных шахтах нашей «элитной» съемной двушки на Кутузовском, бился в окна мокрой ледяной крупой, но холод, царивший внутри квартиры, был куда страшнее уличной непогоды. Я, Елена Дмитриевна Савицкая, тридцати трех лет от роду, сидела на краю кровати, глядя на собранный чемодан, и слушала, как мой муж Игорь, тридцатипятилетний мужчина с амбициями Наполеона и душой калькулятора, выносил мне финансовый приговор. Он расхаживал по комнате, держа в руке банковскую выписку за январь, словно это был обвинительный акт на Нюрнбергском процессе, и его лицо, обычно такое благообразно-спокойное, искажала гримаса праведного, но глубоко мелочного гнева. «Ты понимаешь, что ты тянешь меня на дно, Лена? — его г