Писатель | Медь

- Алло? Это квартира Николая Сергеевича? - прозвучал в трубке нервный женский голос. По ее интонации можно было подумать, что у женщины течет с потолка или горит проводка. - Да, - сказала я, и внутри что-то екнуло. - Николай Сергеевич здесь живет. А вы кто? - Я снимаю у него квартиру! - кричала в трубку женщина. Я даже не сразу поняла, о чем это она. Первая мысль была - женщина ошиблась номером. Мало ли в нашем городе Николаев Сергеевичей, еще и не такие совпадения бывают. Дело в том, что никакой квартиры у Николая Сергеевича, моего мужа, быть не могло. Я-то знала это стопроцентно, ведь это я подобрала его, можно сказать, буквально с тротуара. Он был уличным музыкантом, в своих единственных приличных брюках и с гитарой. - Вы, наверное, ошиблись, - сказала я. - Ничего я не ошиблась! - кричала женщина. - Позовите Николая Сергеевича! Мы уже третий месяц снимаем. Я ему сто раз по этому номеру звонила! И на сотовый звонила, а он трубку не берет! У нас стиральная машинка сломалась, вода хлещ

Марина стояла посреди пустой комнаты и не могла вдохнуть. Не потому что было больно, болеть уже нечему было, все выгорело дотла. А потому что комната дочери, в которой еще вчера были ее вещи, сейчас казалась какой-то пустой. Почувствовав на себе взгляд, Марина медленно повернулась к двери. В коридоре стоял Виктор, муж, большой, грузный, он смотрел на нее красными от бессонницы глазами. - Я вынес, - тихо сказал он, - и одежду, и книги. Все убрал. На площадку у контейнеров поставил. - Что? - выдохнула женщина. - Ты… убрал… Марина хотела было говорить дальше, но задохнулась и осеклась. Она только смотрела на мужа и чувствовала, как в груди поднимается темная и страшная ярость. - Ты… не имел… права, - наконец сипло сказала она. - Марин… - Виктор шагнул к ней, но она отступила. - Марин, послушай. Ты каждый вечер заходишь сюда. Садишься на ее кровать. Берешь эту кофту с ромашками и сидишь до ночи. Я больше не могу на это смотреть. Не могу. Ты себя убиваешь, а я ничего не делаю… - И поэтому т

Когда не стало мужа, Людмила прожила в оставшейся после него квартире восемь лет. Вообще, жилье это принадлежала не ей, а свекрови Зинаиде Юрьевне. Та жила отдельно, но время от времени наведывалась к Людмиле и давала понять, кто в доме хозяин. Например, она спрашивала: - А почему свет в коридоре горит? Электричество нынче дорогое. Или: - А ты куда это собралась в такой поздний час? Или: - А чем это от тебя пахнет? Духами? Ты на работу так надушилась, что ли? Этими вопросами она прижимала Людмилу к стене, а потом отходила с невинным видом. И попробуй обвини ее в нарушении границ, попробуй огрызнись. Она же просто спросила… Людмила отвечала, объясняла, оправдывалась. Иногда она плакала, Зинаида Юрьевна смотрела на ее слезы с брезгливым удовлетворением и говорила: - Ну что ты, Людочка, сразу в слезы-то? Я просто интересуюсь, как живет моя невестка. Муж Людмилы Сергей скончался внезапно из-за остановки сердца. Ему было всего сорок четыре. Квартиру он так и не переоформил, не успел, а може

Ключ не провернулся в замке. Нина стояла перед дверью семейного ателье, в котором работала уже двадцать лет, и дверь ее не пускала… - Странно, - подумала женщина и тут же набрала мужа. Артем снял трубку только после третьего гудка. - А, замок, - сказал он, отвечая на ее вопрос, - да там личинку меняли просто. Завтра все будет готово, не переживай. - Почему не предупредил? - хотела спросить Нина, но Артем уже сбросил вызов. Нина постояла еще какое-то время перед дверью, а потом ушла домой и весь день не находила себе места. Вечером Артем пришел с очередной своей деловой встречи, поужинал и уселся смотреть телевизор. Нина спросила про замок, а он только отмахнулся: - Завтра все решится. Но на следующее утро ничего не решилось. Нина снова позвонила Артему, и тот бодро ответил: - Еще не готово. Да не парься ты так, послезавтра, думаю, все будет готово. И опять - ни тени тревоги в голосе. Будто речь шла о сломанном кране, а не о двадцати годах ее работы за этой дверью. *** Нина снова вернул

Елку в хосписе ставили каждый год, и Вера считала, что это правильно. Ведь праздник должен быть не только для тех, кому хорошо, но и для тех, кто нуждается в поддержке и утешении. Вера работала здесь девятый год. Пришла она сюда сразу после учебы и осталась, хотя все говорили, что она сломается, сгорит, не выдержит. Она выдержала. Научилась держать пациента за руку так, чтобы он сразу чувствовал поддержку, говорить слова, которые ничего не меняли, но почему-то помогали, и рассказывать истории. Ее истории были простыми. Про сказочный лес, про дом с большими окнами, где тепло и уютно, где всегда кто-то кого-то ждет. Про то, что там никто никогда не болеет, не устает и не плачет от боли. Все это были сказки, конечно, и Вера это понимала. Но те, кто слушал, вдруг успокаивались и уходили в иной мир с улыбкой. Она видела это много раз… Вадим называл ее профессиональной сказочницей, сначала с нежностью, потом с усмешкой, а потом с раздражением. Когда они познакомились, он сам попросил ее расс

Тамара позвонила Вере, когда та возвращалась с грядок. - Вер, зайди ко мне, - сказала она, - разговор есть. Только не по телефону. Когда-то Тамара работала в кадастровой палате. Недавно она ушла на пенсию, но привычку лезть в публичные карты так и не бросила. Сама она сравнивала себя с врачом, который смотрит на людей и мысленно ставит им диагнозы. - П - профдеформация, - смеялась она. Вера ополоснула руки и пошла к соседке. - Я вчера проверяла участок С-ков, у них межевание кривое, - сказала Тамара и повернула в сторону Веры экран ноутбука. - И заодно глянула ваш кадастровый квартал. Верунчик, а ты знала, что ваш гараж теперь за Зинаидой Павловной числится? Вера поняла не сразу. Гараж ее муж Геннадий строил лет десять назад. На нем был отдельный кадастровый номер, а его собственниками были оба супруга. - За свекровью? - зачем-то переспросила Вера. - Ага. С весны. Вот, гляди... Вера смотрела на строчки и ничегошеньки не понимала. Буквы плыли, но в графе «собственник» действительно знач

Лида всегда думала, что от нее пахнет одиночеством. Так говорила мать, а она верила. - Ну кому ты нужна такая? - то и дело цедила сквозь зубы Зинаида. - Глаза как у раненой лани, видок как у побитой собаки… Ты никого никогда к себе не притянешь. Потому что люди за версту чуют неудачников. Лида молчала. Ей было сорок два года, и она восемнадцать лет работала библиотекарем. Семь лет назад после сложного развода женщина временно вернулась к матери… да так и осталась. Квартира была двухкомнатная и находилась в спальном районе. Оформлена она была на мать, об этом Зинаида напоминала дочери при каждом удобном случае… и при каждом неудобном тоже. - Это мой дом, - говорила она, когда Лида предлагала поменять занавески, - и я не собираюсь тут ничего менять. - Это мой дом, - говорила она, когда Лида возвращалась позже восьми, - и мне не нравится, когда ты возвращаешься за полночь. - Это мой дом, - говорила она просто так, глядя в окно, будто разговаривала не с дочерью, а с воробьями на подоконник

- Ты понимаешь, что ты просто остановилась в развитии? - Егор даже ужинать не стал. Так его распирало от возмущения. Видимо, он весь день вынашивал эту мысль, пока ехал с работы, пока парковался, пока поднимался в лифте. - Нет, ты вообще понимаешь, что происходит? Мир движется вперед, технологии развиваются, люди обучаются новым знаниям, а ты сидишь тут и варишь кашу. Я действительно варила кашу. Овсяную, Мишке на завтрак. Он любит именно сваренную с вечера. Она за ночь становилась густой и немного склизкой. Я сама терпеть не могу такую, но ему четыре года. И он имеет право на свои вкусы. - Егор, может, поешь сначала? - спросила я. - Я не голоден, - буркнул муж. - Я весь день думал. Понимаешь, у нас в отдел пришла девочка Марина, она младше тебя на три года, а уже два языка знает. И она такая... живая, понимаешь? С ней интересно разговаривать. Она в курсе всего. Каша начала пригорать. Я выключила плиту, хотя надо было еще минуты две подержать, но я выключила, потому что у меня вдруг оч