Женские романы о любви

Скрип половиц наверху резанул слух острее, чем тот первый, оглушительный выстрел. Светлана Берёзка, сидевшая на корточках в углу сырого подвала, инстинктивно дернулась, загораживая сына. Артур, прижимаясь к ней всем телом, вздрогнул и часто-часто задышал, но не издал ни звука – за последний час он словно онемел от ужаса. Светлана вцепилась в холодный ствол автомата. Тяжелый, чужой, с запахом машинного масла и пороховой гари. Трофей, украденный у бандитов, когда они, выпив слишком много, на несколько часов оставили заложников без должного присмотра. Палец сам собой лег на стальную скобу спускового крючка. Она представила, как сейчас откидывается крышка погреба, и в проеме показывается уродливая вывеска Мухи или его подельника Скока. Они же говорили, что нашли, где прячется их баба с пацаном, – так, словно болтали о собственных вещах, потерянных и обнаруженных. Светлана представила, как нажимает на спуск, как автомат оживает в руках, выплевывая огонь и свинец. В кино это выглядело легко

На следующий день, едва открыв глаза после почти бессонной ночи, полной тревожных мыслей о будущем, звоню Свете. Нужно срочно встретиться и обсудить, как дальше будет развиваться наше запутанное расследование и что нам теперь делать со всей этой ворохом проблем. Они с Николаем, как я и просила, заезжают за мной ровно через час, и мы отправляемся в Москву, оставив позади уютные улочки элитного коттеджного поселка. Катя теперь в надежных и заботливых руках Галины Марковны и под круглосуточной охраной, выставленной Эдуардом Валентиновичем, так что теперь можно хотя бы немного не беспокоиться. Уж в дом Белорецких, ставший за эти дни настоящей крепостью с сигнализацией и крепкими ребятами на входе, никто не прорвется. Да и некому теперь, по сути, прорываться: вся банда Кузьмина оказалась полностью разобщенной и деморализованной. Один уголовник, Иван Кузьмин, уже убит полицейским при задержании, двое других по возвращении в столицу будут арестованы: их главарь Степан Кузьмин предупредить не

– Да-да, не удивляйтесь. Кузьмин понятия не имеет, откуда Любимов-младший получил эту информацию. Долгое время Виктор Алексеевич был очень осторожен, но, видимо, где-то допустил оплошность или просто переоценил надежность своего компьютера. Александр, как выяснилось, парень технически подкованный и сумел восстановить удаленные файлы. Когда сын пришел к отцу с прямым требованием поделиться активами, Виктор Алексеевич пришел в ярость. Он решил действовать на опережение: перевести все ликвидные средства на счет подставной фирмы «Стройматериалы», инсценировать собственную смерть, а Кузьмина сделать официальным опекуном Кати. Таким образом, Александр остался бы у разбитого корыта, без единого шанса на наследство. То есть ему потом, после смерти своего папаши, пришлось бы очень долго сначала судиться за право быть его наследником, а потом искать пропавшее наследство. Но этот тип, надо отдать ему должное, оказался достойным, хоть и чудовищным, продолжателем своего отца в умении нарушать закон

В тот момент, когда мама стояла в моей новой квартире, подаренной отцом, и сказала, что больше её заслуживает, я смотрела на нее и думала: в каком-то смысле, конечно, она права. По всей человеческой справедливости, да, так оно и есть. Она заслужила этот вид на заснеженный лес, двадцатый этаж, запах нового жилья. Но есть один непреложный факт, с которым мне не хочется ничего делать: квартиру подарили мне. Несколько недель после того разговора я жила, как в тумане. Ходила на работу – я тогда в небольшом архитектурном бюро занималась документацией. Занятие было скучноватым, но зато приносило стабильный доход. Потом я возвращалась в однушку, принимала душ и ела, смотрела что-то по телевизору или залипала в телефоне, не вникая. Думала об одном и том же. С мамой мы продолжали жить вместе и делать вид, что всё нормально. Она не возвращалась к разговору о квартире – ждала, пока сама это сделаю. У нее такой метод: сказать один раз, ясно и чётко, а потом ждать. Она умеет это делать терпеливо, б

На следующее утро весть о «воскресшем старшем сержанте» разнеслась далеко за пределы прифронтового госпиталя. Она перелетала из палаты в палату вместе с приглушёнными разговорами медсестер, обсуждалась в очереди в столовой и обрастала такими фантастическими подробностями, что даже видавшие виды медики только головами качали. Дошла эта удивительная новость и до ушей следователя Багрицкого, для которого, как он совершенно искренне считал, буква закона значила куда больше, чем отдельно взятая человеческая жизнь, и который в любом происшествии привык видеть прежде всего чью-то злую волю или преступную халатность. Узнав о вопиющем, как он сразу для себя определил, случае грубейшей врачебной халатности, повлекшей тяжкие последствия (фактическое оставление живого бойца умирать в морге среди покойников), Клим Андреевич мгновенно побагровел от праведного гнева. Это же надо было такое допустить! Живого человека, старшего сержанта едва не похоронили заживо! Кто допустил эту чудовищную ошибку? Кт

– Лавр Анатольевич, вы в своём уме? – с порога воскликнула Эльвира Николаевна, и в её голосе звучала такая смесь ужаса и неверия, что она даже забыла о привычном медицинском этикете и вместе с ней об армейской субординации. – Какая реанимация, прости, Господи, в морге? Там же... – Соблаговолите взглянуть на этот экземпляр, сударыня, прошу вас, – предельно вежливо, но с металлическими нотками перебил её военврач Бушмарин, указывая подбородком на стол. – Двухсотый, как изволите видеть, оказался трёхсотым. Молодой человек жив. Пульс нитевидный, дыхание поверхностное, кома второй степени. Военврач Светлова, мгновенно забыв о протоколах, подлетела к столу. Профессиональным, почти автоматическим жестом откинула край простыни дальше (в ожидании коллег Гусар вернул и ткань обратно, натянув её до подбородка раненого), прижалась пальцами к холодной коже, нащупывая сонную артерию, затем, сорвав с шеи фонендоскоп, прильнула им к груди парня. – Мать честная! – выдохнула она, и это восклицание проз

Кафе «Марго» было именно таким, каким и должно быть заведение общепита в первые дни весны: немного сонным, пропитанным запахом корицы и свежемолотого кофе, с запотевшими окнами, сквозь которые улица казалась акварельной и ненастоящей. За угловым столиком у батареи сидела Катя – в пушистом бежевом свитере, с чашкой латте и видом человека, который пришёл сюда на двадцать минут раньше только для того, чтобы спокойно посмотреть в окно и ни о чём не думать. Телефон лежал экраном вниз. Это был принципиальный жест. Маша влетела в дверь так, будто за ней кто-то гнался всю дорогу. Шарф был намотан криво, сумка съехала с плеча, и вся она источала то особое городское оживление, которое бывает у москвичей, успевших по дороге к другу увидеть что-то очень важное. – Кать, ты не представляешь, – выдохнула она, не успев ещё толком сесть. – Я тебе такое покажу! Нет, сначала кофе. Нет, сначала я расскажу, а потом кофе. – Садись уже, – сказала Катя с улыбкой, привычной к подобным явлениям подруги. – Кофе

В особняке нас встречает Галина Марковна. Её супруг в офисе, будет только вечером. С некоторым волнением знакомлю её с Катей. Белорецкая улыбается, и сразу становится понятно: она очень рада новой обитательнице их большого дома. И ещё тому, что нам удалось спасти мою дочь. Потому оказывается моя Катюша окружена заботой и вниманием. Галина Марковна показывает комнату, в которой ей предстоит жить, и та счастлива. Через некоторое время Белорецкая возвращается в столовую, где мы со Светой собрались обедать, и сообщает: Катюша устала, она спит. Мы втроем рассаживаемся. – Мама, – говорит сестра, – сообщи, пожалуйста, отцу, что Катя и Лена будут жить у нас некоторое время. Надеюсь, он не будет против? А ты? – Всё хорошо, Света. Дом большой, места всем хватит, – отвечает Галина Марковна. – И ещё нужно, чтобы папа организовал здесь круглосуточную охрану. Белорецкая хмурится. – Да, я боюсь, что похитители могут попытаться опять украсть Катю, – говорит сестра. – Я понимаю, – кивает хозяйка особня

Квартира у Дины и её мужа маленькая, стандартная «двушка» в панельной девятиэтажке, каких тысячи в этом городе. Но внутри она какая-то невероятно уютная, с душой сделанная. Светлые обои в мелкий розоватый цветочек, на подоконниках – герань и фиалки в горшочках, на стенах – смешные картинки с котиками и вышивки крестиком, которые Дина любит делать долгими зимними вечерами. Пахнет чистотой, ванилью и ещё чем-то домашним, забытым мною за эти дни ада. Я первым делом, сняв верхнюю одежду, веду Катю в ванную – маленькую, тесную, но очень чистую. Включаю воду, регулирую температуру, пока не становится приятно тёплой. Помогаю дочке раздеться – её одежда грязная, сырая, с противным подвальным запахом. От него меня мутит, но сдерживаюсь. Катя стоит под душем, блаженно закрыв глазки, и я аккуратно, с нежностью, смываю с неё всю ту грязь, весь тот страх, что налипли на неё в том ужасном месте. – Мамочка, как хорошо, – шепчет дочка, когда тёплая вода стекает по её худеньким плечикам. – Вот и замеча

Лера, на удивление, оделась быстро. Обычно она могла полчаса выбирать между двумя одинаковыми футболками, но здесь, в условиях военной базы, видимо, сработал какой-то другой, прежде испанцу незнакомый, режим. Она нетерпеливо попрыгала на месте, поправляя на ходу непослушные волосы, которые лезли в глаза. – Рафаэль, пошли, я очень есть хочу! – сказала, подходя к жениху, который ждал ее, прислонившись к стене. – Слушай, а может быть, сегодня всё-таки будут ящерицы? – она лукаво посмотрела на него, прищурив один глаз. Креспо усмехнулся, поправил бейсболку. – Будут, будут, – пообещал с загадочным видом. – Ты даже не представляешь, какие… – Да-а? – Лера мечтательно закатила глаза, явно представляя что-то экзотическое. – Жареные? На углях? – Увидишь, – уклончиво ответил испанец, пряча улыбку. Они вышли из жилого модуля. В этот момент к ним подошли хирурги Ардатов и Буров, офтальмолог Дарья Дементьева. Они шли, зябко поеживаясь и как-то странно оглядываясь по сторонам, словно ожидая подвоха