Женские романы о любви

По мнению Яровой, Берёзка, когда забирала деньги у подельников, прекрасно сознавала, что при этом рискует жизнью не только своей, но и сына, и тем не менее повелась на большой куш, который составлял что-то около трехсот тысяч евро. Сумма достаточная, чтобы начать новую жизнь где-нибудь на теплом берегу Черного моря. Яровая мысленно прикинула, на что хватило бы таких денег в Сочи или в Крыму. Маленькая квартира или домик, нехитрая обстановка, возможность не работать первое время, спокойно устроиться, оглядеться. Можно было даже купить какое-нибудь жилье, если не в самом центре, то в пригороде. Словом, сумма была достаточной для того, чтобы круто изменить свою судьбу. Тем более что, насколько успела выяснить Алла Александровна, у Светланы Березки не было собственного имущества, а квартира, в которой она жила с ребенком, представляла собой убогую халупу, которую приходилось снимать за почти треть или даже половину скромной зарплаты медсестры. Это были не просто слова. Яровая видела фото

Рафаэль шагнул к Ветру. Тот встретил его слабой, вымученной улыбкой – губы сухие, потрескавшиеся, но взгляд уже живой, цепкий. – Привет, Рафаэль. – Здравия желаю, товарищ… э-э… – Креспо вдруг вспомнил, что он не знает, какое у Ветра звание. – Можно просто Вадим, – подсказал советник. – Очень приятно познакомиться. Как чувствуешь себя? – Посредственно. Голова немного кружится. Насколько я понимаю, это из-за кровопотери. Ерунда. Восстановится, со мной случалось и похуже. Ты, наверное, видел во время осмотра. Испанец кивнул. Действительно, на теле ветра обнаружились застарелые шрамы от когда-то пережитых ранений: осколочные, пулевое, пара ножевых… Судя по всему, воинская биография у советника была насыщенной. – Вот что у меня сейчас не очень, так это настроение, – признался Ветер. – Расслабился, вот и получил удар. Ни разу такого не допускал за все рейды. – Как рассказали ваши коллеги, пацан напал внезапно. Никто даже подумать не мог, что он и такое способен. Думаю, у него просто был како

Геннадий Осипович Тараканов, по-простому Таракан, был молодым человеком двадцати девяти лет, с той породой лица, которую в народе называют «хитрованская»: чуть выдвинутый вперёд подбородок, прищуренные глаза, уголки рта, натренированные на кривую усмешку. Он носил куртку с надписью на спине на плохом английском, джинсы с намеренными дырами и рюкзак, из боковых карманов которого торчали диктофон и свёрнутый блокнот – атрибуты профессии, демонстрируемые с тем же расчётом, с каким другие «ненароком» показывают дорогие часы. В журналистику он пришёл три года назад из блогеров – не потому, что хотел говорить правду миру, а потому что информация, произносимая с правильной интонацией, хорошо продаётся. За три года он написал материалы о недобросовестном ремонте в одном ЖЭКе, о просроченных сосисках в трёх магазинах и о том, что в парке Победы фонтан включают на три недели позже, чем обещано. Материалы набирали много просмотров – читатель любит негодовать, особенно если для этого не нужно нич

Следователь Яровая понимала, что это дело нужно раскручивать как можно быстрее, поскольку оно находится на контроле у самого генерала Боровикова. А ни одно начальство на свете, как известно, ждать не любит. И особенно у него подгорает в одном месте, когда речь идет о чем-то очень значительном. В данном случае Алла Александровна, насколько она понимала, замахнулась на самого Бурана, и для нее это стало делом чести – посадить за решетку одного из крупнейших криминальных авторитетов страны. Яровая понимала, что если это получится, то все заслуги ее коллеги, почившего в бозе подполковника Багрицкого, просто померкнут. А кроме того, Клим Андреевич свою карьеру уже никогда не продолжит, а перед ней, еще совсем недавно простым следователем Яровой, откроются блестящие перспективы. Она помнила тот разговор с Боровиковым, состоявшийся буквально вчера, когда напросилась к нему на приём. По сути, со стороны Аллы Александровны это был вызов самой себе. У нее не было стопроцентной уверенности, что

Катя Скворцова быстро привезла портативный аппарат ЭКГ. Электроды она за считаные секунды привычным движением налепила на грудь пациенту. Лента вылезла, зашуршала в моих руках, и я вздохнула, разглядывая характерные зубцы. Мерцательная аритмия. Не пароксизмальная, не впервые возникшая – судя по тембру и смазанным зубцам, давняя. Хроническая форма, которую, судя по всему, давно никто не лечил и даже не пытался компенсировать. «Кто-нибудь, скажите мне, какого лешего этот человек ехал в поезде, а не лежал в кардиологии с таким-то диагнозом?! «Опухоль в мошонке», Боже ж ты мой – он просто не понимал, что задыхается не из-за чего-то там внизу, а из-за сердца, которое работает, как изношенный мотор!» – возмущённо думала я, стараясь не поддаваться эмоциям. Хотя, если откровенно, очень хотелось прямо сейчас поехать к этому эскулапу, заведующему медпунктом на автовокзале, и высказать ему в глаза всё, что хочется, притом в самых непарламентских выражениях. – Валерий, – сказала я, приблизившись

Митрич, который сидел на облучке и не был ранен, потому что во время нападения замер, словно соляной столб – ни рукой, ни ногой не двинул, даже дыхание затаил, – когда лихие люди скрылись в лесу и стук копыт затих вдали, осторожно слез на землю. Ноги у него дрожали – от холода, пронизывающего до костей, от страха, который никак не отпускал, от старости, которая давно сделала своё дело. Увидев лежащего на земле барина, он ахнул, прижал руки к груди, потом трижды широко перекрестился, глядя на серое, низкое небо, и прошептал: – Господи, помяни раба Твоего Николая во Царствии Твоем! Потом кучер заметил Филимона, лежащего без движения. Выглядел он жутко: голова разбита, лицо залито кровью, которая уже застыла на морозе и почернела, превратившись в тёмную корку. Поначалу Митрич подумал даже, что и старый лакей отдал Богу душу – так неподвижно он лежал, раскинув руки в стороны. Но, присмотревшись, заметил, как у того поднимается и опускается грудь, а изо рта исходят слабые струйки пара – дых

Рафаэль почти бежал к жилому модулю, на ходу сбрасывая с себя хирургическую сосредоточенность. Он словно переключал внутренний тумблер: только что был собран, отстранён, работал руками и головой в режиме предельной точности – и вот уже возвращался в обычную жизнь, где звуки мягче, а движения не обязаны быть выверенными. Дверь скользнула в сторону бесшумно. Лера стояла полностью одетая, собранная, плечи расправлены, только в глубине зрачков застыл тревожный лёд – сухой, но колючий. Она встретила его прямым взглядом и сразу выдохнула: – Как? – Будет жить. Надя у него, – Рафаэль посторонился, пропуская её вперёд. – Отведи меня к ней, – голос девушки отвергал возражения, звенел решимостью. – Прямо сейчас. Ей нельзя быть одной. Креспо взял её за руку молча, без лишних слов. Ладонь у Леры была тёплая, почти горячая, и это живое тепло отозвалось где-то под рёбрами – простое, ясное ощущение, что она рядом. Они шли по пустынному коридору, шаги глушил пластиковый пол, и в тишине слышалось только

Изначально клиника имени Земского располагалась в самом сердце Петроградского района Санкт-Петербурга в монументальном здании начала XIX столетия века, входная группа которого была украшена массивным портиком с настоящими каменными колоннами, выкрашенными в нежно-болотный цвет. Внутрь вели массивные дубовые двери, которые так туго поворачивались на петлях, что слабый духом посетитель, пытаясь справиться с ними, мог счесть это знаком и уйти лечиться домой народными средствами. Так было до тех пор, пока в середине 1970-х годов территорию клиники не расширили, а то, старинное здание осталось в качестве музея, архива и напоминания о том, какими же смехотворными были в прошлом заботы царской власти о народонаселении: пафоса много, а толку – мало. Да не принимали, если уж совсем откровенно, в том здании простых крестьян и мастеровых. Туда пускали людей более-менее состоятельных, потому что какой купец первой гильдии пожелает находиться в одной палате с каким-нибудь рабочим с Путиловского за

Смартфон я положила на стол экраном вниз, будто так смогу заглушить эхо собственных мыслей. «Жив, прооперирован, состояние стабильно тяжёлое, угрозы нет», – слова хирурга Дмитрия Соболева застыли в голове ледяным компрессом. Вроде бы и облегчение, получи, Оля, как просила, и распишись, а всё-таки жжет невыносимо, потому что речь идёт не об абстрактном человеке, о самом родном. И, без преувеличения, единственном близком. Я представила отца. Не в парадном мундире с большими звездами на погонах и его многочисленными наградами за службу, каким он представляется мне часто, а тем, из теперь уже далекого детства. Сильным, в футболке и джинсах, обутым в кроссовки, потому что на даче так можно, здесь он – сугубо гражданское лицо. Человек, кто мог подбросить меня до потолка одной левой, когда мне было семь, заставляя визжать от восторга и требовать «полетать ещё». Сейчас он лежит где-то там, «за ленточкой», в далёком госпитале, где пахнет кровью, хлоркой и отчаянной надеждой. Швы, дренажи, капе

Ерофей снова взял смартфон и набрал короткий ответ: «Принято. Приступаю через неделю. Нужна легенда, документы…» Он подумал немного и добавил, что ещё требуется 20 тысяч евро. Тут же получил ожидаемый вопрос, зачем так много. Не моргнув глазом, Ерофей ответил: на реабилитацию после тяжелого заболевания, на приобретение новой одежды и аксессуаров, а также автомобиля, – словом, всего того, что необходимо для сближения с объектом, а также оплату труда членов его команды. О наличии у него нескольких помощников, не связанных между собой, Деко предупредил кураторов сразу после возвращения в Россию. Кураторы мгновенно подтвердили получение информации. Затем пришло второе сообщение: «Документы будут доставлены курьером. Ожидайте. Легенда прорабатывается. Кодовая фраза для идентификации курьера: «Весна в этом году задерживается». Отзыв: «Такое в Питере случается часто». Деко отложил телефон и закрыл глаза. Насчёт реабилитации он не лукавил: для выполнения задания действительно сначала требовал