Жизненные истории

— Да погоди, помнется же! — кокетливо отстранилась девушка, поправила прическу и, вынув из сумки туфли на высоченном каблуке, переобулась. — Ну, что там у нас с угощением? А твои когда приедут? А маму как зовут, я забыла, извини… А… Она всё говорила и говорила, а Миша шел за ней и молчал. Крутилась перед его глазами маятником Янкина фигурка, стучали каблучки, блестело платье, и нестерпимо хотелось шампанского и почему–то пастилы. Миша вообще не пьющий, крепких напитков не любит, иногда может выпить красное, иногда, вот как сегодня, шампанское, — праздник всё–таки, новый год! Но это редко. «Весь алкоголь — зло!» — как справедливо заметил когда–то Мишин отец, Виктор Павлович, заместитель декана в педагогическом институте, большой умница и теоретически подкованный малый. Он считал, что водка и другие напитки делает из Человека Разумного какое–то подобие этого самого Человека, заставляет по–дурацки смеяться, говорить глупости, шататься, напоминая медведя, и вообще вести себя неподобающе. А это унижает прежде всего самого выпившего. Ему потом бывает стыдно, а ничего уже нельзя исправить. Виктор Павлович говорил это всегда одними и теми же фразами, в одних и тех же ситуациях — когда, ведя за руку маленького Мишу по улице, он замечал сидящего на лавке или топчущегося у ларька алкоголика. Их же, алкоголиков, видно сразу, есть признаки, благодаря которым не спутаешь!.. — А эти вот люди, Мишенька, они убивают свой мозг, отравляют его, их реплики пусты, а ум недалек, они шагают вниз по лестнице, а мы с тобой, — тут обычно Виктор приобнимал сына за плечи и мелко–мелко тряс, — а мы с тобой идем вверх! Всегда вверх, дорогой мой! Ты понимаешь? Миша кивал и тайком, быстро, чуть не сворачивая шею, оборачивался, чтобы рассмотреть того самого алкоголика, который, оказывается, «шагает вниз». Иногда попадались даже очень интересные экземпляры, но всё же они были недостойны того, чтобы Мишенька их рассматривал. И он отворачивался, кивал отцу, что, мол, шагает вверх, идет верным курсом, и они заходили в кондитерскую, чтобы купить к чаю торт «Наполеон». Мишина мама, Антонина Сергеевна, обожала именно «Наполеон», и чтобы с заварным кремом и крошкой сверху. А Виктору Павловичу было не жалко, радовать жену он был готов хоть каждый день… И вот наступил канун очередного Нового года, «Наполеон» уже в холодильнике, накрыть на стол помогает знакомая семьи. Уже приехала Яна, и скоро она познакомится с Мишиными родителями. Это волнительно и очень ответственно, у Яны, Миша это знает, много недостатков: она простовата, не начитана, она иногда грубовато выражается и, что, наверное, самое страшное, она парикмахер. Да, простой парикмахер в простой парикмахерской. Они с Яной познакомились случайно, Мишин друг забежал постричься, попал к Янке, а Михаил ждал его, сидя в соседнем кресле, и они с Яной разговорились, потому что… Потому что она была совсем другой, чем те, кто окружали Мишу раньше. Она была болтливая, морозила чепуху, сама же над ней смеялась и виновато смотрела на парней. У Яны длинные, стройные ноги, красивые формы. А Миша — мужчина, в конце концов! Он тоже имеет право!.. Но что скажет папа? И не расстроится ли мама? Вопрос. Но Миша как будто решил до конца отстаивать свой выбор, и сегодня всё решится. Всё! Они с Яной поженятся, она переедет к нему, в эту большую, светлую квартиру на Комсомольском, в которой всегда жили талантливые, образованные люди, творческая интеллигенция, а теперь вот живет Миша, по праву наследования, так сказать. И он готов ввести в этот дом Яночку, познать её, рассмотреть всю, целиком, обнять и долго–долго не отпускать от себя, ну разве что на кухню, чтобы приготовила ему чашечку кофе. Мама всегда носит отцу в постель кофе. Значит, и Яна так будет делать! У Миши дома большая библиотека, Яна будет много читать. Она уволится с работы и станет нормальным человеком. Да, именно так — «нормальным». — Так, ну что тут у нас? Миш! Миша! — уже кричала из коридора Янка, а потом замолчала, увидев на кухне незнакомую женщину средних лет, в строгом платье, со строгим «пучком» крашеных в пепельный цвет волос, с коротко стриженными, совершенно без лака, ногтями и в тапках. — Добрый вечер, — придирчиво оглядела женщина Яну. — А что вы здесь делаете? Я сама справлюсь, мы не вызывали помощниц. Вбежал в кухню Миша, стал сбивчиво, тормоша узел галстука, объяснять, что это Яна, что она будет встречать Новый год вместе с ним и родителями, что это его… Его… Он запнулся, уставившись на пепельный «пучок», который всё смотрел и смотрел на Яну. — Мы с Мишей давно знакомы. Яна. Давайте, я вам помогу. Ой, ну что вы заморачиваетесь! Я сейчас мигом всё порежу. Так—с… Янка стянула с крючка фартук, затянула тесемки вокруг своей осиной талии и, напевая «Два кусочека колбаски», принялась строгать эту самую колбасу. — Меня зовут Полина Романовна. Я близкий друг и соседка Миши и его родителей, — процедила женщина. — Ой, правда? Так приятно! А то Миша меня ни с кем из своих не знакомит, я уж думала, не сирота ли он?! — пошутила Яна и улыбнулась. — Ну, может быть, тогда по шампусику? Я там принесла. Миша! Мишка, вынь из пакета. Где у тебя штопор?! Полина Романовна тоже, как и Виктор Павлович, почти не пила спиртное, поэтому отрицательно покачала головой. — Нет? Ну ладно… — отставила принесённую Михаилом бутылку Яна. — Может тогда телек включим? Там «Огонек» уже, наверное. Мы с папкой всегда, когда салатики резали, смотрели. Пели тоже, ну и плясали иногда. Та—тара— та—та—татам! — отбила Яна чечетку. Полина Романовна приподняла одну бровь, поджала губы. Янка, решив, что эта дама просто, видимо, не поклонница чечетки, пожала плечами. — Телевизор отвлекает. И вы бы руки помыли как следует, прежде чем за еду хвататься! Миша! — окликнула она сына своих близких друзей, потомка творческой интеллигенции, не пьющего алкоголь. — Миша, пойдем, ты мне поможешь. Надо вынуть сервиз из буфета… Она ушла, а Яна, включив радио, продолжала строгать колбасу и выкладывать её розочками на блюде. «Такого снегопада, такого снегопада…— пела она, — давно не помнят здешние места…» Яна хорошо пела, они часто в юности собирались с подружками у кого–нибудь в комнате в общежитии, и была гитара, ей подпевали девичьи голоса, горели на столе свечи, дымился в разномастных чашках чай, а за окном вот также падал снег… Миши долго не было, Яна уже хотела позвать его обратно, потому что пришло время делать «Оливье», а то ведь не пропитается, но тут Михаил пришел сам, растерянный, красный как рак, с наглухо застегнутым пиджаком и затянутым на шее галстуком. Руки его почему–то тряслись и постоянно поправляли сползающие по потному носу очки. Яне очень нравилось, что Миша вот такой интеллигентный, в очочках. Он, конечно, был немного занудным, но зато Янка рядом с ним как будто росла сама над собой. Она честно читала все те книги, которые он ей советовал, занялась английским. Это было скучно, хотелось на танцы или на каток, но раз Миша был против, что ж, Яна может и потерпеть! Просто он слишком скованный, зажатый. Надо его расшевелить, и тогда дело пойдет веселее! И вот он стоит перед ней смущенный, мается, переминаясь с ноги на ногу. И Яна застыла, положив на доску нож. «Вот сейчас он сделает мне предложение! — вспыхнула в голове догадка. — Господи, неужели вот так это всё и произойдет?! Романтично, под Новый год, на этой самой кухне, где мы потом станем кормить наших детей, печь пироги и делать торты на дни рождения, где будем отмечать все–все праздники и радоваться тому, что мы вместе?! Обалдеть!» Яна встала, оправила юбочку, быстро закинула прядку за ухо, опять выправила её, облизала губы. — Миш, я… — начала она, потому что молчать было уже невыносимо. — Нет, Ян, я скажу первый! — вдруг решительно шагнул вперед Михаил. — Яна, ты… Ты… — Я… — Ты должна уйти, — выпалил он, сорвал с носа очки, стал тереть стекла носовым платком. — То есть как? — Растерянная Яна изумленно вскинула брови. Она уже открыла шампанское, хотела выпить и поздравить всех с наступающим… — Да, так будет лучше. Не нужно, чтобы родители видели тебя и вообще… — отвернулся Миша и бубнил теперь висящей на стене огромной декоративной поварёшке. — Ну, ты иди. Полина Романовна кивнула, стоя в дверном проёме. — Миша, давай я всё сама объясню. Яночка, вы очень милая девочка, но, простите, вы просто попали не в тот дом. Здесь живут люди другого круга, образования, интересов. Я думаю, что не стоит вам ставить себя в такое неловкое положение… Она ещё что–то говорила, а Миша, сжав руки в кулаки, зажмурился. Он — Человек Разумный, он идет вверх по какой–то там лестнице, а Яна тащит его вниз, она не достойна его. «А как же её фигура?! У них бы могли быть такие красивые дети! И в купальнике она бы смотрелась очень хорошо! И она так щекотно кусает его, Мишу, за ухо… И бормочет что–то по ночам… Как же это всё?! А ещё Яна научила Мишу курить. Нет, ему не понравилось, он не станет этого делать, но всё же, оказывается, это не так страшно, как говорила мама. А тогда, в восьмом классе физико–математической школы все одноклассники смеялись над Мишей, что он пай–мальчик. А он, вон, курит! Он теперь как они! И с Янкой он уже спал! А как же теперь?.. Не будет больше?» Полина Романовна всё объяснила быстро, в выражениях под конец беседы не стеснялась. А уж как узнала, что Янка институт не окончила, бросила, работает парикмахером, так вообще развела руками, мол, что тут обсуждать?! — Миша? — нахмурилась Янка, перевела взгляд на своего жениха. — Что ты молчишь?! Ты взрослый человек, ты знал, кто я, что из себя представляю, а теперь в кусты?! Миша, сейчас же не восемнадцатый век, сейчас все равны и… — Девушка, никогда так не будет. Извините, но вам лучше уйти. И Миша, — Полина Романовна сказала это с нажимом, — Миша тоже в этом уверен. Мы возместим вам траты на мандарины. А шампанское заберите. В этом доме не пьют. Я сделала морс, он полезней. Извините. Миша, помоги мне открыть банки, пора делать винегрет. Скоро приедут твои родители, а у нас ничего не готово!.. Миша с готовностью бросился к столу, стал дергать крышки, они не поддавались, Миша кряхтел, налегал на железки всем своим весом, но ничего не получалось. Полина Романовна стала причитать, искать открывашку, на кухне вдруг стало так суетно, даже тесно, замелькал пепельно–серый «пучок», заблестели очочки на переносице Миши... Яна секунду потопталась в своих туфлях на шпильках, крепко стиснула зубы и ушла. — Яна… — догнал её Миша уже на лестнице. — Ты просто пойми, у папы больное сердце, он разволнуется и… — И от чего же он разволнуется? — подбоченившись, подошла к Мише Янка. На каблуках она была на полголовы выше него. Пальто с длинными волосинками, как будто это мех, щекотало Михаилу лицо, он постоянно чесался. — Что не так–то, а? — Ну… Полина Романовна посоветовала мне не смешивать… — промямлил Миша. — Кого? Котлеты и мух? Значит, как целоваться со мной, — это можно, это я вам подхожу, а как с родней знакомить — это увольте, Полина с дурацким «пучком» знает лучше? — Яночка, ты неправильно поняла, ты… — Шампанское верни. — Что? — Бутылку мою верни! — гаркнула Яна. Миша смущенно вынул из–за спины шампанское, Яна схватила его, как будто это спасательный круг или портал — вот сейчас она исчезнет и окажется где–то в другом месте, там, где она может быть собой. Портал не сработал, пришлось идти на улицу. Медленно бредя к метро, Яна вдруг вспомнила про одну свою знакомую, которая обитала на Октябрьской, и решила к ней зайти. Нет, ну а что?! Давно ведь не виделись… … — Ну хоть подушку мою отдай! На Валькиной спать невозможно! — крикнул Кирилл, выставил вперед ногу, чтобы Женька не закрыла дверь раньше времени. Он ещё даже надеялся, что Женя, глупая, наивная, его простит, он ещё уговорит девчонку не прогонять его, они наконец поженятся, и Кирюха переедет к жене, с пропиской и всеми вытекающими отсюда привилегиями. — Женя, ну что ты в самом деле?! Ну мы молоды, нас с Валентиной потянуло друг к другу, это просто тело, а душа–то! Душа всегда с тобой! Да как я буду у Вальки жить? Ты её комнату видела? А у тебя… Евгения, вытерев слезы рукавом свитера, размахнулась, кинула подушку на лестницу и захлопнула дверь. Это всё. Это конец. Конец всего: жизни, веры в любовь, мечтам о счастливой семье, доверию мужчинам. Всему конец. — Женька! — Кирилл всё ещё стучал в дверь кулаками, потом кинулся подбирать подушку. Она уже стала грязной, лежала, похожая на подранного кота, распластав уголочки наволочки по кафелю. — Ну ты ещё пожалеешь! Да кому ты нужна такая?! Я был у тебя, а теперь сиди одна! Сгниёшь в этой квартире, поняла?! Да поняла она уже. Всё поняла, села на корточки в коридоре и тихо завыла. Кто–то дернул снаружи дверную ручку. Женя вскочила, схватила зонтик, замахнулась и резко открыла дверь. — Господи, Женька! Убьешь! — отпрянула в желтое пятно света, растекшееся на лестнице, соседка, тетя Вера. — Чего впотьмах–то? — Извините, тетя Вера… Да вот так как–то… Сижу… — прошептала, всхлипывая, Евгеша. — Я Кирилла выгнала. Он меня предал, и я его выгнала. И вот теперь всё… Совсем всё… — Ну ясно. А я–то думаю, что за шум у нас на этаже… А ёлку–то нарядила, жаль моя? Сидит, неприбранная, без света, к празднику не готова! Ты чего?! Мусор вынесла, и то хорошо. Это я про Кирилла твоего! — Вера Андреевна отодвинула девчонку, протиснулась в прихожую, скинула туфли, прошла дальше, включая по дороге свет. — Не надо, теть Вер. Зачем это теперь? Мы же с Кирой хотели Новый год встретить, а он… — Женя заскулила и юркнула в гостиную. Там, забившись в кресло, свернулась калачиком и замерла. — А… Ну да. Если рядом штаны сидят, то конечно, праздник, а если без них, то уж и жизнь не мила, — кивнула Вера Андреевна, из вредности что ли включив свет и в гостиной. — Я вот без этих самых штанов уж который год. Как мужа похоронила, так и одна. И всё равно, Женька! Всё равно у меня и ёлочка, и на столе угощение, и подарки всегда заготовлены, пустяковые, так, сувениры, а есть! — Зачем? Вы бы поехали куда–нибудь, у вас же есть родственники! — нахмурилась Женька. — Далеко они все. А мне второго на работу. Созвонимся, и ладно. Дома мне привычней. Да и потом, знаешь, как говорят: был бы праздник, а гости появятся! Соседи заглядывают, знакомые. Приятно. Возьми на заметку, вставай, приведи себя в порядок и за работу! Я тоже пойду. Ну! Вера дотронулась до Женькиного плеча, та дернулась, надулась. Она слышала, как скрипнула дверь, выпуская наружу соседку, как упало что–то в прихожей. Вера Андреевна с кем–то поздоровалась, сказала что–то, но слышно было плохо, да и чего уж тут, когда у Жени беда! Надо её, эту беду, как следует выплакать, пострадать. Но тут вдруг застучали в прихожей каблучки, кто–то икнул над самым Жениным ухом, и на подлокотник кресла уселось чьё–то волосатое пальто. Оно пахло духами, немного снегом и шампанским и, часто всхлипывая, дышало знакомым голосом. — Ты кто? Вы что тут?! — отпрянула Женька. — Да я это… — обреченно ответило пальто. — Не узнала? Богатой буду… — Кто «я»? — Евгеша включила свет, уставилась на сидящую рядом с ней Янку. — А меня Миша выгнал, представляешь? — не стала представляться лишний раз девушка. — Я, видите ли, не одного поля ягода с его родителями. Два месяца мне морочил голову, я его слушала, молчала, читала книги, какие он говорил, а теперь… Только зря время убила! — ударила кулаком по коленке Яна. — Вот, напилааась, — покачала она головой и потрясла початую бутылку шампанского, — будешь? Осталось тут ещё… Вот. Женя отвернулась. — Не надо. Ян, а как ты тут оказалась? — вдруг спросила она. — Так открыто было… Я по старой памяти. Ноги сами привели… Ик… Оооой… — Яна вздохнула. — Жень, а у тебя есть поесть? Я голодная и пьяная, у меня голова кружится. Евгеша встала, нахмурилась. Сколько они не виделись с Яной? Года три точно! Дружили раньше, Яна часто сюда приходила, дурачились вместе, конспекты писали, пекли какие–то печенья. Было весело… А потом как–то разошлись. Яна бросила институт, Женя продолжила учиться, стало меньше точек соприкосновения, так и потеряли друг друга… — Жень! — кричала уже с кухни Яна. — Да у тебя в холодильнике мышь повесилась! — Что? Надо похоронить… Но где? — рассеянно прошептала Женя, опять заплакала, увидев на подоконнике забытый Кириллом свитер. — Снег везде, холодно… Мышь… — Кого хоронить?! Ты чё, Женька?! Пустой холодильник, говорю! Так, — вдруг как–то даже рыкнула Яна, издала боевой клич. — Я не знаю, что тут у тебя стряслось, но голодать мы в новогоднюю ночь не будем. Ага… Я помню, где тут у тебя магазин. Пить что будешь? — прорвалась вихрем в прихожую Яна. — Ладно, на моё усмотрение. Жень, а ты давай, елку наряди! Ну тоскливо ж совсем! Я быстро! Евгения вздохнула. Елочку они должны были наряжать с Кирюшей, и продукты покупать, и вообще… Никогда ещё у Женьки не было такого ужасного Нового года! Никогда! Женя погрустила, но вдруг обнаружила себя стоящей на стремянке и стаскивающей с полки антресолей коробку с ёлкой. — Помочь? — нарисовалась рядом тетя Вера. — Давай, давай выгребай всё! И игрушки тоже! — распоряжалась она, помогая Жене слезть на пол, потом развязала веревочку, стягивающую картон, стала вытягивать пластмассовые ветки, крутила инструкцию. — Ну кто такие ребусы пишет, а?! Женя, я ничего не понимаю — ярусы, палки… — Я сама. Не надо, я сама. Давайте, вот так надо, — нанизывала на штырь ветки Женя. — А он просто, представляете, он просто хотел жить в хорошей квартире. У Вали комната, вот он назад и прибежал. А я выгнала. Я глупая, да, теть Вер? Вечно не тем доверяю… — Да конечно! Мы все не тем доверяем. Я вот своему Ване как доверяла! А он взял и помер. Клялся, что не бросит. А поди ж ты… Ой, ладно, Жек, игрушки давай. Ох, богатая! Ох, какие игрушечки у тебя! Елку так и наряжали на полу, потом спохватились, дотащили её до тумбочки, принялись за гирлянду. Крутили–вертели, Женя вся запуталась, застыла, боясь, что порвет провод. Вера Андреевна стала дергать за вилку, сунула её в розетку, и Женька вся засияла, на ней замигали лампочки, побежали снизу вверх, как светлячки. — Ой… Ну прям Михалков: «Елка плакала сначала от домашнего тепла!..» — рассмеялась соседка. — Жень, ты такая красивая! Но давай–ка мы тебя освободим, и иди, одевайся. Скоро уже! — Что скоро? — Праздник. Так… Так… — Вера осторожно распутала девчонку, подтолкнула её к шкафу. — Где тут у тебя платья? Надо самое красивое! Самое–самое!.. В прихожую, отдуваясь и звеня стеклянными тарами, ввалилась Яна. — И кто придумал эти каблуки?! Женька! Продукты разбирай! Уф! Елочка! — вдруг засюсюкала Яна, заглянув в гостиную. — Какая красивая! Родная наша , я ее помню! Тетя Вера! Моё почтение! Вдоль по Питеееерской, по Тверской–Яаамской... — запела Янка грубоватым, хриплым голосом, раскинула руки и пошла в нелепом танце по комнате, выкидывая вперед худые, в капроновых колготках ноги и потрясая плечами. Вера Андреевна захлопала, схватила платок и стала отплясывать «Барыню». Шаляпин, «Барыня», Янкин бас и попискивания соседки слились в один сплошной разнокалиберный пересвист, но тут обе замерли, заметив, что на них смотрит мужчина, с бородой, в меховой шапке и дубленке. — Гражданочки! Стульчики не одолжите? У нас народу много, сесть негде. Танцуете классно! Вот прям шоу «Голос»! — лепил мужчина, рассматривая Янино платье. — А хотите к нам? У нас весело, канапе и всякое такое! — подмигнул он, но смутился под Вериным взглядом. — Ладно, извините. Так что, стулья можно? — Нет! — рявкнула Яна, решив с этого вечера ненавидеть всех мужчин. — Ну… Ну возьмите пару. Мы–то тоже ждём, — неопределенно пожала плечами тётя Вера. — Ну спасибо, девочки! С наступающим! — Мужчина схватил стулья и был таков. — Ишь ты! «Девочки»! Подлизывается, дешевые свои вермишелины нам на уши развешивает! Не выйдет! — крикнула ему вслед Яна. — Ух! — и потрясла кулаком. — Не кипятись, Янок. Ну, будет. Давай, включай телевизор, а я на кухню. Женя! Я похозяйничаю? Из комнаты раздалось сдавленное «да». Женя, всхлипывая, пыталась накраситься, застывала на пару секунд, потом вздрагивала и всё повторяла про себя: «Ну как он так мог?!» Наконец хозяйка, шаркая, вышла к своим гостям, подалась на кухню. — Так, запечь уже не успеем, я вам своё принесу. А салаты — пожалуйста! Яна — молодец! Хозяйственная ты, что уж говорить! А Мишку своего ты прости и отпусти! — Оказалось, пока Евгения принаряжалась, Янка уже поделилась своей бедой с тетей Верой. — Думал парень, что с тобой вздохнет по–новому, но нет, не смог из сети выбраться. Ничего! Будет и на твоей улице праздник. Весь год впереди! Яна ожесточенно рубила укроп и сдувала со лба челку. Укроп сдался сразу, рассыпался по досочке зеленым месивом, выпуская свой аромат на всю квартиру. — Ян, так мелко не надо было бы… Но уж раз сделано, то и хорошо! Сыпь! — кивнула Вера Андреевна. Женя подпирала дверной косяк, смотрела на своих подруг и поняла, что её задумка провести эту ночь во мраке своей беды полностью провалилась. Горланило на подоконнике радио, в графине на столе горел янтарными огоньками яблочный компот, селедочка манила своими масляными бочками и исходила на тарелке соком, за окном кто–то запускал фейерверк, Янкино платье блестело серебряными чешуйками, румяная Вера ловко крутила какие–то закуски. — Ну чем вам помочь? — раскинула свои ручки–веточки Женя. — Я готова… И вздохнула безнадежно. Она была обречена на праздник. И чудо. Непременно. Яна протрезвела и теперь рассказывала, как ей работается в парикмахерской, что сейчас модно. Потом, поджав губы, прошлась по пепельному оттенку волос прогнавшего её «пучка». — Да я себе лучше найду! — метнула Яна на блюдо дольки помидорок. — И ты, Женя, найдешь! Обязательно! Та кивнула. Ну так просто принято, что в новогоднюю ночь все желают друг другу хорошего. Да только пустое это всё… Кухня наполнилась ароматами, ужасно захотелось есть, а стол в гостиной как будто сам собой уставился нехитрыми, «на скорую руку» сделанными яствами. Вера Андреевна ушла, вернулась с мисочкой «Оливье», скромно поставила его в серединку стола. — Теть Вер! Это вы себе на одну столько приготовили?! — удивленно вытаращилась Яна. — Нет, не на одну, конечно! Я никого не жду, но обязательно кто–то да заглянет! Вот поверь! — махнула рукой Вера. — Не верю. Но уж раз на то пошло, — задумчиво жевала веточку петрушки Яна, — я хочу познакомиться с полярником. Ну романтично же! Север, он весь такой обветренный, с щетиной, а я его согреваю, чай завариваю… И за окном ночь, холодно, и медведи ходят: «Уууу! Ууууу!» Женя невольно улыбнулась. Янка всегда была легкомысленной мечтательницей, быстро влюблялась, пылко увлекалась, плакала, писала своим избранникам письма, потом разочаровывалась, искала себе новый идеал. Но полярник — это что–то новенькое. — А ты, Жень? Кого тебе? — поинтересовалась Вера Андреевна. — Мне? — хлопнув бокальчик шампанского для храбрости, задумалась хозяйка, потом выпалила: — А мне дворника. А ну и что?! Всё равно это ерунда, не сбудется! — Ну дворника, так дворника… Было бы желание… — вздохнула соседка. — Ладно, девочки, пойду к себе. Меня сейчас президент будет поздравлять. — Да давайте у нас! Как же вы одна?! — удивилась Женя. — Нет. Я уж на своей кухне, как раньше. Как с Иваном было. С наступающим, красавицы! — И ушла, чуть прикрыв за собой дверь. Женя с Яной переглянулись, пожали плечами. — Так, где мой телефон? Сейчас же звонить начнут! — кинулась искать сотовый Евгеша. — Родители же у меня теперь на даче живут, квартиру освободили для нас с Кириллом… А он предателем оказался… Бабушка в Сочи. Все поздравлять будут… Яна, где мой телефон?! — Не знаю. Мой тут, на столе. Может, в прихожей? Ладно, Женя! Женя, иди! — Янка сделала телевизор погромче, красиво встала, держа тонкими пальцами стеклянный бокал. — Да Женя! Начинается уже! На экране появилось изображение Кремля, Курантов, потом показали президента, он стал говорить торжественную речь. Девчонки замерли. Сколько раз они вот так застывали у телевизора, слушая поздравление, сколько разных людей было вокруг! Сначала родители, родня, потом друзья и газировка в стаканах, потом студенческое общежитие, рука держит за руку какого–нибудь парня, губы улыбаются, а душа верит, что впереди только хорошее, только оно, большое, безбрежное «хорошее», которое победит всё!.. И вот теперь они вдвоем — Яна и Женька, две девчонки, шагающие в новый год с разбитыми сердцами… Отбили двенадцать раз куранты, заиграл гимн, Яна потянулась к подруге, чокнулись, уже поднесли к губам бокалы, но тут увидели, что на пороге кухни стоит мужчина. Вязаный свитер с оленями, красная новогодняя шапочка, в руках мешок, джинсы внизу все залеплены снегом. Он тает и капает на пол. Яна испуганно взвизгнула, Женя растерянно кивнула. — Здрасте… — прошептала она. — Доброй ночи! Извините, Я не вовремя. А это квартира Андреевых? — тихо спросил мужчина. Яна, очнувшись, сунула ему в руку бокал. — Нет, это квартира Михайленко. Но это неважно. С новым годом! — сказала она. Выпили, съели по бутерброду с икрой. — Спасибо, но… — опять принялся объясняться гость. — Андреевы выше, — кивнула на потолок Женя. — А вы кто? — Я? Я Полярник. Виктор. Вот, гостинцы им привез, как велели. Но перепутал… — Кто? — подавилась Янка. — Кто вы? — Полярник. — И что там у вас в мешке? — вытаращила девушка глаза. — Медвежатина?! — Чего?! Да нет, вы что! Рыба. С Сахалина, — махнул рукой мужчина. — Яна, — сунула ему свою лапку девчонка. — И вы с Полюса?! Мужчина сначала нахмурился, а потом стал смеяться, уронил на пол мешок, в нем звякнула замороженная рыба. — Да нет! Фамилия у меня такая — Полярник. Я племянник ваших соседей, вот, прислали тут… Ой, девчонки, а хотите фейерверки пойдем запускать? Я сейчас сбегаю к своим, и все пойдем, а? — предложил Витя. Яна задумчиво пожала плечами, но увидела, как кивает Женя. — Ну ладно. Давайте. Только не думайте, что мы какие–нибудь…! — сразу обозначила она. — Да я и не думаю! Вы пока потеплей одевайтесь, а я сейчас! Виктор убежал, а Женя с Яной стали натягивать сапоги. — А если он пошутил? Если не придет? — прошептала испуганно Евгеша. — Ну и ничего. Пройдемся сами. А потом чай пить будем. С тортом. Ага? — Ага… …На улице мело, ветер бросал колючий снег в лицо, во дворах взрывались петарды и взлетали вверх фонтаны искр. Люди кричали: «Ура!», играли в снежки и смеялись. У Яны в кармане зазвонил телефон. — Миша? Я не хочу с тобой разговаривать! — рявкнула Янка. — Ян… Я поздравляю тебя… Ты прости, что так вышло… Но это лучше для нас обоих… — мямлил Михаил. — Яночка, давай завтра увидимся! У меня есть для тебя подарок и… — Извини, Миш. Я занята. И сейчас, и завтра. И вообще. Прощай, Мишенька. И не надо мне твоего подарка. Всё! Я встречаю Новый год с Женей и полярником. Да! Настоящим полярником! Вот! — Яна! — крикнул Миша, но услышал только частые гудки. Это действительно «всё»… Женя, слушая подругу, приплясывала на месте, и тут ей в плечо прилетел снежок. Она обернулась. Какой–то парень без шапки, в спортивной куртке и лыжных штанах замер чуть в отдалении, потом закричал: — Простите! Я не в вас хотел! У ног парня лежала детская красная лопатка. Вот к ней подбежал мальчишка, пнул парня в живот рукой, засмеялся и упал в снег. Парень тоже упал, потом вскочил, подошел к Жене. — Я, правда, не хотел… Здравствуйте. С Новым годом! — улыбнулся он. — Доброй ночи. А вы дворник? — хитро улыбнулась Янка, кивнув на лопатку. — Я? Ну… Ну да, то есть нет. Это Славкина, брата моего. А я Фёдор, — представился молодой человек, улыбнулся. Женя с Яной переглянулись. Рядом появился Витя Полярник, сунул им в руки, а заодно и Фёдору, по бенгальскому огоньку. — Хороший Новый год, правда? — спросил он. — А давайте снежную бабу лепить? Когда догорели бенгальские огни, стали лепить бабу, смеялись и валялись в снегу, а Вера Андреевна следила за ними из окошка и улыбалась. Повезло девчонкам — всё плохое успели в старом году оставить, а в новом пусть будет только счастье… Федор и Виктор проводили девушек до квартиры, потом хотели уйти, но остались на чай с тортом. Фёдор быстро отвел Славика домой, и прибежал к Жене, принес конфеты. — Ну вот, от нашего стола вашему. Женя, а вы играете на гитаре? — спросил он, увидев висящий на гвоздике инструмент. — Она играет! Ещё как играет! И поёт! Жень, давай! — ответила за подругу Яна, сидя рядом с Полярником. — Если вам не трудно, спойте, пожалуйста! — кивнул Фёдор. Женька покраснела, смущенно кивнула. Легко перебирая струны, она запела: «На окне в объятьях тени загорается свеча, я тебя сегодня встречу у границы всех начал…» Она смотрела в окно, за которым сыпался с новогоднего неба снег. Он был уже не колкий, не кусал кожу, не бил в глаза. Он падал медленно, кружась и вальсируя на пути к земле. Он укрывал прошлое, прятал его, забеливал, оставляя шанс на будущее счастье. — …Сохрани свечу надолго, удержи тепло огня, в моих песнях сладко-горьких много места для тебя… — пела Женька, улыбнулась пришедшей послушать её тете Вере. Вера Андреевна кивала в такт мелодии, Виктор пододвинул ей стул, налил чая. Горела на подоконнике свеча, танцевало от сквозняка её пламя, настоящее, искреннее, живое. Оно для всех, без разницы, кто ты и что из себя представляешь. Оно, это пламя, отгоняет плохое, указывая путь счастью. От того, наверное, так любят люди свечи… С улицы на окошко со свечой смотрели двое мужчин. Один зажимал под мышкой подушку в наволочке веселого салатового цвета, а другой держал в руках красную коробочку с бантиком на крышке. Постояли. Тот, что был с подушкой, закурил. Второй встал поближе, втянул дым. Потом оба вздохнули и, пнув ногами слепленных детворой снеговиков, ушли в разные стороны. Один — вверх по воображаемой лестнице, второй — к Валентине, снимающей в Люблино комнату. Счастливый путь! Автор: Зюзинские истории. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях 👍 И ожидайте новый рассказ совсем скоро ☺

Сама бы Света ни за что не решилась, но сотрудницы её уговорили, практически за неё все сделали: зарегистрировали, фотографию выбрали и даже отвечали за неё первое время. А потом всё как-то само пошло: Света сходила на одно свидание, потом на другое, третье. Ни с одним из кавалеров ничего путного не получалось, но потом появился Андрей. С ним сразу было как-то легко и просто, за исключением разве что некоторой его занудности: он не любил, что Света опаздывает на свидание (а попробуй не опаздывай с двумя детьми), не нравилось ему, что Света ходит как подросток в джинсах, он бы предпочёл, если бы она в платьях ходила. Ну и всё такое. Зато сразу сказал, что нацелен на серьёзные отношения, и что чужие дети ему не помеха. О том, что мама сломала ногу, Свете сказали по телефону. Соседка позвонила. -Светик, приезжай срочно! Я на три дня взяла отгул, но больше не смогу: меня девчонки съедят! Так что ноги в руки и вперёд! Так получилось, что послезавтра Света должна была лететь с Андреем в отпуск: он и путёвки сам купил, и билеты на самолёт. А тут такое. Но у Светы даже мысли не промелькнуло бросить маму и поехать отдыхать: не такой она человек. -Если ты не полетишь – считай, мы расстались, – заявил Андрей. Такого Света точно не ожидала. -Ты, значит, так себе представляешь серьёзные отношения? -Я столько денег потратил, ты обо мне подумала? Чем ты маме своей поможешь? -Чем смогу, тем и помогу, – обиделась Света. И решила: зря она решила мужчину себе искать, лучше одной быть. Билетов на поезд практически не было. Повезло – взяла последний. Отзвонилась, что едет. На работе отпуск и так взяла, чтобы на отдых ехать, так что, считай, повезло. Детям тысячу наставлений оставила, но они и так должны были на две недели одни остаться, так что нестрашно: не маленькие уже – дочери четырнадцать, сыну двенадцать. Они заверили, что справятся. Сын даже предложил: -Я могу с тобой поехать. Бабушка же тяжёлая, ты её одна не поднимешь. Света так растрогалась, что даже слезу немного пустила. Вот настоящий мужчина растёт, не то что Андрей, который собрался лететь на отдых один, без неё. И не то, что бывший муж, который оформил квартиру на маму и выгнал из неё Свету с детьми, чтобы поселиться с новой женой. -Всё будет хорошо, мама! – пообещала дочь. В поезд Света садилась с тяжёлым сердцем. Плацкарт, верхняя полка, двое суток в пути. А там мама с ногой, которую, похоже, придётся оперировать. И Андрей бросил. Но самая большая неприятность её ждала в вагоне: на полках рядом уже разложили вещи её бывший муж Петя, его молодая жена Леночка и пятилетний сын Вовка. «Нет, этого просто не может быть!», – подумала Света. -Я с ней не поеду! – заявила Леночка. -Погоди, сейчас всё решим, – заверил Петя. – Пересядет куда-нибудь. Свет, а ну, метнись к проводнице! Можно было встать в позу и сказать «тебе надо, ты и метнись!», но ехать с ними ей и самой не хотелось, поэтому Света спрятала свою гордость подальше и пошла проситься пересесть. -Ну куда я вас пересажу? У меня полный вагон! Вам надо, идите и договаривайтесь! Ходить и просить Света не умела. Но снова наступила на свою гордость и прошлась по двум вагонам, спрашивая, не согласится ли кто с ней поменяться. На Свету смотрели как на городскую сумасшедшую, и никто поменяться не согласился. -Вот ничего нельзя тебе доверить! – зарычал Петя, поднялся и ушёл. Леночка впилась в Свету зелёными глазами и прошипела: -Я знаю, ты специально это всё подстроила! Не мечтай даже: Петя мой! Нужен ей этот Петя... Он появился через пять минут: сияющий как медный пятак. -Ну, я всё решил. Собирайся: вагон пять, место двадцать. Давай-давай, шуруй, что глаза выпучила? Договорился, там мужчина нормальный попался. Ну Света и собралась. Раз договорился. Место оказалось в купе. На нижней полке. Света не проверила: с чего мужчина согласился? Неужели Петя ему денег предложил? Это на него не похоже... -Здравствуйте, – робко произнесла Света. – Мне сказали, что вы согласились поменяться... -Да, вещи я уже собрал, сейчас. С проводниками я уже обговорил, так что нормально всё. -А вы уверены... – начала было Света, но мужчина прервал её. -Знаете, такого козла, как ваш бывший, надо проучить. Ходит, жалуется: помогите, бывшая покоя не даёт, преследует... Да кому нужен такой червяк? Располагайтесь, милая, а я уж устрою ему хорошую жизнь. Света даже улыбнулась впервые за два дня. Неужели и такие мужчины бывают? Готовые помочь и за незнакомую женщину вступиться? Видно, из другого поколения - от был явно старше, седой совсем. До мамы доехала с комфортом. Дети отчитывались, видео ей присылали и голосовые, соседка тоже отчитывалась: мама в больнице, готовят к операции. Андрей даже написал, что долетел и все у него хорошо. Света не стала отвечать, сильно обиделась. Когда подъезжала уже к нужному городу, подумала, что надо как-то отблагодарить доброго человека, но как? Не денег же ему предлагать? Можно подойти спросить, но при Пете и его Леночке... Ну уж нет! Быть неблагодарной Света не привыкла, но тут уж ничего не поделать. Маму всё же решили оперировать. Света отблагодарила соседку за помощь: денег та не взяла, но Света купила ей дорогих конфет и кофе огромную упаковку. -Да ладно, что я, не человек, что ли: люди должны друг другу помогать. Ты сама как? Замуж ещё не вышла? -Какой замуж с двумя детьми, тёть Оль? Хватит с меня, побывала я уже в этом замуж, больше не хочу. Вот, познакомилась тут с мужчиной, а он… Поделилась своей историей. Соседка поохала, конечно, но по итогу сказала: -Ты, Светка, не зарекайся! Может, помиритесь ещё. Обратный билет Света не брала, не знала, сколько придётся времени здесь провести. И правильно: маму прооперировали, и пока она в больнице лежала, но скоро обещали выписать. А как она одна с загипсованной ногой? Света голову сломала, но никак не могла придумать. Она бы с собой маму забрала, но не везти же её со сломанной ногой в поезде? -А ты сиделку найми, – посоветовала тётя Оля. – Дорого, конечно, я бы сама помогала, но сама знаешь – я на работе целыми днями. Так Света и сделала: нашла сиделку, договорилась, что та будет приходить раз в день – ходить за покупками, помогать, если нужно. -Да я сама справлюсь! – заверила её мама. – Ты мне только костыли купи, а так нормально всё будет. Костыли Света, конечно, тоже купила. Дождалась, когда маму из больницы выпишут, первые несколько дней с ней провела и только тогда домой засобиралась: дети, сначала воодушевлённые возможностью побыть дома в одиночестве совсем расклеились. Так что хорошо, что на отдых без них не уехала. И чем она вообще думала? На обратную дорогу удалось взять билет на нижней полке, и хотя бывшему мужу с его семьёй нечего было делать в этом городе – они наверняка дальше поехали, Света боялась, что сейчас зайдёт и снова их увидит. Но рядом сидели две женщины маминого возраста, с которыми Света с удовольствием завела разговор. С незнакомых номеров она обычно не брала трубку, но тут и с детьми что-то могло случиться, и из больницы могли позвонить, поэтому Света взяла. -Здравствуйте, Света, – произнёс незнакомый мужской голос. – Это Тимур, помните, мы местами в поезде поменялись? -Помню, – удивилась Света. – А откуда у вас мой номер? -А я у вашего бывшего мужа спросил. Видели бы вы его глаза! А мымра эта так вообще, чуть не лопнула от зависти. Вы простите, я немного приукрасил перед ними собственную значимость и достаток, лапши навешал, в общем. Но я и вправду не так уж и плох: вдовец, детей нет, к сожалению, работаю на вахте, собака у меня есть, такса. Как-то так. Я как раз уехал на работу, вернусь через два месяца. И хотел вас на свидание позвать. Долго не решался позвонить: вы сильно моложе, я не самая выгодная партия. Пойдёте? Говорил он громко, так что соседки все услышали и активно закивали головой. Света уже успела рассказать им эту историю. -Ну, хорошо, – произнесла она. – Я согласна. Соседки разве что не аплодировали. А у Светы горели щёки. И правда, лучше не зарекаться… Автор: Здравствуй, грусть! Спасибо, что прочитали этот рассказ ❤ Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

Своим происхождением мама особенно гордилась, поэтому и злилась так на Галю, в которой даже намека не было ни на что дворянское. Так уж вышло, что отец Гали тоже был потомственным, только крестьянином, который скрыл свое происхождение и обманул бедную Лизу. Совсем не так обманул, как в известном произведении, хотя, можно сказать, что и так. Дело в том, что у него с детства была способность к языкам, и он неплохо говорил по-английски и по-испански – учительница хорошая в школе была. Учился в Педагогическом. А Лизе соврал, что его родители – послы, и что сам он будет посол. Он долго смотрел на нее издалека, и знакомые сказали, что к этой девушке на кривой козе не подъедешь, вот и придумал легенду. И та клюнула. А когда стал расти живот, и речь зашла о свадьбе, выяснилось, что родители его если и вели дипломатические переговоры, то только с коровами в колхозе. Конечно, семья Лизы была в шоке, сама Лиза была в шоке, но ребенок – свершившийся факт, так что делать нечего, пришлось подпортить свою дворянскую кровь. Нет, нельзя сказать, что отца мама не любила. Любила, хотя при каждом удобном случае подчеркивала, что он деревенщина. И Галя, которую отец сам назвал в честь бабушки, хотя Лиза отправила его в ЗАГС с наказом записать девочку Ольгой, тоже стала деревенщиной. - Ну что ты чавкаешь? Ешь нормально, и рот закрой! В пять лет Лизе сложно было понять, как можно одновременно есть и закрыть рот. - Ну что ты скрючилась вся? Хочешь, чтобы горб вырос? Спину держи прямо! И локти убери со стола. Когда Галя пыталась сама выбрать себе одежду, она неизменно была пошлой и деревенской. - Галина, ну что это за цветы? Возьми однотонное платье, не позорь меня. У тебя вкуса совсем нет? Я бьюсь-бьюсь, а ты как была деревенщиной, так и осталась! Мама могла сказать такое дома, мама могла сказать такое в магазине, мама могла сказать такое в школе, при Галиных подругах. Папа всю жизнь пытался дотянуться до своей любимой Лизы: преподавал английский и испанский в вузе, получил кандидатскую степень, а когда стало туго с деньгами, организовал частную школу, правда, прогорел и, не вынес этого, умер от инфаркта. До самого последнего дня он работал и из кожи вон лез, чтобы сделать свою Лизу счастливой, но это было очень сложно. Галя тоже не смогла сделать маму счастливой. Когда та водила ее на балет, Галя просилась в хор народной песни, в элитной школе, куда мама устроила ее по знакомству, Галя училась хуже всех, а самых лучших женихов проморгала, выскочив замуж за деревенского Витю. Папа ее защищал, но и он боялся перечить Лизе. Если она кого и слушала, так это Петра, своего первенца, который, в отличие от Гали, был просто идеальным сыном: учился блестяще, спину держал прямо, женился на приличной девушке из хорошей семьи, но главное – служил в посольстве. Нет, ему тоже, конечно, доставалось, но Петя маминых замечаний словно и не слышал. Дома его редко видели, а Галя так и вообще побаивалась – разница у них была почти двадцать лет, мать отказывалась рожать ещё детей, и Галю не хотела, родила только потому, что поздно узнала о беременности, никто не взял на себя грех. Так что Галя сразу была нежеланным ребенком, еще более нежеланным, чем брат, который хоть и подпортил маме родословную, был идеальным младенцем, а Галя орала так, что соседи с пятого этажа приходили. Пока отец был жив, Галя кое-как держалась. Мама хоть и наседала, но не в полной мере – половину оставшихся сил тратила на мужа, воспитанием которого не прекращала заниматься. А вот когда он умер... Тут Галя стала главной мишенью, потому что Петр, во-первых, был идеальным сыном, а, во-вторых, все время в разъездах, а там часовые пояса и все прочее, звонил он редко. А Галя бы и перестала общаться с матерью, ей так психолог посоветовал, но Витя сказал: - Ну ты чего, Галчонок, это же мама твоя! Зятя мать поливала такими словесными помоями, что даже Гале такие не снились, но с него все как с гуся вода – в ответ он смеялся и говорил, что ему досталась классическая тёща, а это значит, что он – счастливчик. И мать этим пользовалась – если Галя трубку не брала, то она сразу Вите звонила. И Галя ехала к ней, как на каторгу – стирала и без того чистые шторы, мыла окна, крутила фарш на котлеты, параллельно выслушивая замечания по поводу своего платья, прически и прочих недостатков. Все начало меняться так незаметно, что Галя потом и не смогла вспомнить, когда это случилось в первый раз. Сначала мама стала забывать обо всем. Что батареи мыли на прошлой неделе, а шторы вообще повесили вчера. Галя думала, что мама это специально, что она так издевается. Но потом мама принялась спрашивать, где отец и когда уже придет с работы, и тогда Гале стало страшно. Она позвонила Пете. - Не нагнетай, – успокоил он. – Ты чего хочешь – ей восемьдесят три, не девочка уже. Ну, забыла чего, с кем не бывает. Петя не хотел заниматься их делами, у него давно была своя жизнь. Так что теперь это была Галина проблема. Она приспособилась. Утром перед работой забегала к маме. Выключала кран в ванной, выбрасывала протухшие котлеты, оставленные в тепле. Вечером опять забегала, и мама встречала ее так, словно не видела целую неделю. Так прошел один месяц, другой, третий... Иногда маме становилось лучше, иногда хуже. Когда та забыла выключить на ночь плиту, и Галя нашла обугленное полотенце, которое не загорелось только потому, что было мокрое, она испугалась. И повела маму к врачу. Врач ничем ее не утешил. Сказал, что маме нужен постоянный уход. Намекнул на специальные заведения. Закрывать на это глаза стало невозможно, и Галя позвонила брату, который застрял на год где-то в Африке. - Петя, маме надо нанять сиделку. Я водила ее к врачу, это неизлечимо. Вчера она забыла выключить плиту, и это хорошо, что просто конфорки перегорели. Брат, который никогда не страдал от маминых замечаний, потому что все пропускал мимо ушей, сказал: - Так давай купим ей новую. - Кого? - Плиту. - Петя! Она насыпала в суп сахар, а манник испекла с солью. Она отравится когда-нибудь, ты это понимаешь? Или устроит пожар. Или потеряется. Давай наймем ей сиделку, я устала бегать туда-сюда, у меня ведь тоже работа. И семья. Деньги считать Петя умел. Поэтому предложил: - А нельзя положить ее в больницу? Вечером Галя рассказала все мужу. Она не знала, почему так долго ничего ему не говорила. Наверное, потому, что предчувствовала, что он скажет. Муж молчал, тёр пальцем пятно на столе, которое, конечно, не ототрется – это Алиса поставила, зеленку два года назад пролила. - Галка... Я что думаю... Может, заберем ее к себе? Больница – это как-то не по-людски. Если что, я буду помогать. Она знала, что он так скажет. И гордилась им. Так и хотелось сказать маме: «Вот, смотри, твой высокоинтеллектуальный сын предложил тебя в психушке запереть, а мой деревенский недотепа готов нянчиться с тобой, как с маленькой». Только вот говорить было некому. Мамы уже нет, а Галя даже не заметила, когда она исчезла, когда улетела в небо белой бабочкой, оставив назло Гале эту беспомощную земную оболочку. - Давай, – согласилась Галя и погладила его по руке. Галя думала, что мама будет сопротивляться, но она послушно позволила одеть ее, собрать вещи, только беспокойно озиралась по сторонам, спрашивала: - А где Алушка? Алушка – это собака, мама рассказывала о ней. Умерла, когда маме было двенадцать. Значит, вот какой она себя видит, теперь они с Алисой сверстницы. Галя старалась отогнать от себя мстительные порывы, но они накатывали на неё, как высокий прилив. Когда мама склонялась над тарелкой слишком низко, Галя кричала: - Спину выпрями! Ну чего ты скрючилась, горб вырастет! Когда мама не могла набрать вилкой рис, Галя говорила: - Растяпа, деревенщина! При муже она такого не делала, знала, что он отругает её. Да и сама понимала, как это глупо и по-детски, но поделать с собой ничего не могла. Она повторяла все те колкие, обидные слова, которые все эти годы слышала от матери. Но легче ей не становилось. Точнее, становилось на миг – злорадный проблеск превосходства, а потом ощущение, что в грязи испачкалась. Или в чём похуже. И Галя шла в ванную, погружалась в теплую воду и тёрла себя мочалкой до тех пор, пока кожа не становилась алой как помидор. Но это не помогало. Поэтому она все реже и реже подходила к матери, передавала указания через дочь Алису. Однажды она вернулась из магазина, уставшая и злая, и услышала ласковый голос дочери. - Ну ты чего, бабуля, ничего страшного. Мы сейчас тебя помоем, а одежду постираем, никто и не узнает ничего. Ну чего ты плачешь, не надо плакать! Когда я была маленькая, у меня тоже случались такие конфузы, но мама не ругалась. Мама, вообще, добрая, правда? Пальцы вцепились в пакет так, словно тысячи ветров пытались вырвать его и унести вместе с пельменями и двумя пакетами молока. Галя прислонилась к дверному косяку, прикрыла глаза. Что-то лопнуло в груди, потекло теплым. Она даже проверила, не бежит ли кровь, ощупала себя. Ничего. Опустила пакет, зашла в ванную комнату прямо в сапогах. Мама, скрючившись, сидела в ванной, Алиса поливала ее теплой водой из душа. Галя поцеловала дочь в макушку и сказала: - Иди, я сама. Она взяла мочалку, выдавила на нее душистого геля, вспенила. Потом бережно провела по маминой спине, тихонько приговаривая: - Вот так, смотри, какая хорошая пена, ты же любишь такую... Ей больше не хотелось ругаться. И не хотелось мстить. Вечером она нашла в интернете телефон и позвонила, чтобы записаться в клуб народной песни. Заказала себе платье в цветочек, покрасила ногти красным лаком, который купила пять лет назад, но так и не решилась воспользоваться. Потом, когда она приведет на отчетный концерт маму, та будет улыбаться и скажет, что это были самые красивые песни, которые она когда-либо слышала... Автор: Здравствуй, грусть!

— Здравствуй, Надя, — сказал он и слабо улыбнулся, — с Новым Годом тебя! Она улыбнулась в ответ, но вовсе не от радости. Ей почему-то стало смешно. Но смеяться она не стала, это выглядело бы глупо и по-детски. — Здравствуй, Витя, — ответила она, — ты зачем пожаловал? Виктор бросил многозначительный взгляд на свой чемодан, как бы давая Надежде возможность самой догадаться, для чего он снова стоял на пороге ее дома. Вернулся! И тут же на его лице отразился вопрос: а почему она так и стоит в дверях, не давая ему возможности шагнуть в дом, из которого неслись самые аппетитные запахи? По ступенькам с верхнего этажа спускались соседи. В новогоднюю ночь они выглядели веселыми и беззаботными. Еще бы, ведь Новый Год для всех ассоциировался с новой жизнью, в которой обязательно все изменится к лучшему. Виктор тоже на это очень сильно надеялся, а полчаса назад был уверен, что именно так и будет. Не выставит же бывшая жена его за порог, несмотря на прошлые обиды. — Теть Надь, с наступающим! — пробасил сосед Колька, тот самый, который дружил со старшим сыном Надежды, и с которым она была знакома с самого его рождения. Виктора он словно и не заметил, даже руки ему не протянул, чтобы поздороваться. — Спасибо, Коленька, и тебя тоже с наступающим! — отозвалась Надежда. — И маме передавай поздравления, и бабушке. Пусть заходят к нам, у нас стол уже накрыт. — Передам, когда звонить буду, — ответил Николай, — я ведь с ребятами за город уезжаю. Ну, вы знаете, чего я вам объяснять буду… Надежда кивнула. И Николай, и ее старший сын Илья в эту ночь собирались встречать новый год за городом на даче одного их общих приятелей. Илья уехал еще в обед, а Николай вместе со своей девушкой только теперь отправлялись за город, чтобы присоединиться к веселой компании молодежи. — Я сама тогда к ним поднимусь, — улыбнулась Надежда, а потом выжидательно посмотрела на Виктора, — Вить, зачем ты пришел? Его лицо дрогнуло, слегка побледнело и стало выглядеть глупо. Таким Надежда его не припоминала, ее бывший муж всегда был уверен в себе и своих решениях. И сейчас, решив вернуться домой спустя почти девять месяцев, он был уверен в том, что его впустят в дом без лишних вопросов. Но что-то пошло не так. — Я вернулся, — сказал Виктор дрогнувшим голосом, — поздравить хотел, подарки принес. Сережка дома? — Сережа дома, — кивнула Надежда. — Мам, кто там? — из квартиры послышался женский голос, это была Оля — средняя дочь Надежды. Она вышла в прихожую и увидела Виктора. В отличие от своей матери лицо ее было удивленным, и скрывать удивление Ольга не собиралась. — Здравствуй, Оля, — сказал Виктор, а Ольга только молча кивнула ему и удалилась обратно на кухню: там в духовке готовилась утка с яблоками — фирменное блюдо Надежды. — Вить, ты так не вовремя, — сказала Надежда, — пожалуйста, приходи завтра. И без чемодана. Он обиженно поджал губы: — Почему? Ты же сама хотела, чтобы я вернулся… Да, она действительно хотела. Еще полгода назад ползала перед ним на коленях, умоляла вернуться, сохранить семью. С первым мужем у Надежды не сложилось, а второй брак она считала своей работой над ошибками. Но получилось плохо: через шесть лет безоблачной, как казалось Надежде, семейной жизни, выяснилось, что у Виктора совсем другие интересы: его раздражало поведение старшего сына Надежды, переходный возраст Ольги тоже был камнем преткновения, а сама жена вдруг превратилась в ярую защитницу своих детей, а на сторону мужа вставать не собиралась. Но даже не из-за конфликта со старшими детьми Надежды случился разрыв. Дело было в том, что у Виктора появилась другая: более молодая и красивая, такая, которая была похожа на чистый лист бумаги — пиши не хочу. Как же тогда воодушевился Виктор, как хотелось ему чего-то нового, свежего, яркого! Он получил это, только вот спустя несколько месяцев вдруг осознал, что привык жить иначе. Не нужны ему были страсти, хотелось домашнего тепла и уюта, а рядом с молодой и глупой девчонкой этого катастрофически не хватало. — Витя, я хотела, чтобы ты вернулся, так и есть, — ответила Надежда, — только хотела я этого много месяцев назад, а теперь не хочу. Он начал чувствовать себя по-дурацки. Стоял на лестничной площадке, как идиот, еще и с чемоданом, а соседи, проходившие мимо и поздравлявшие с Новым Годом, с любопытством смотрели на него. — Может быть, хотя бы в дом впустишь? — спросил он. — Не стоять же тут, мы же взрослые люди! Надежда усмехнулась: — Ты вспомнил о том, что ты взрослый? Помнится, что полгода назад ты рассказывал мне о том, что снова чувствуешь себя молодым и полным сил. Почти как мальчишка. Сорокапятилетний мальчишка! Смешно, ей богу! — Да ты злишься! — Виктор скривился. — До сих пор злишься из-за Дианы, простить мне не можешь ее. А ведь говорила мне, что готова все забыть, начать с чистого листа, как будто ее и не было вовсе. Говорила, что нужно уметь прощать! — Я и сейчас готова повторить это, — голос Надежды был спокойным, — я давно тебя простила. Только вот принимать тебя не хочу и чистого листа с тобой больше не хочу. — Чего же ты хочешь? — повысив голос, спросил Виктор. Надежда вздохнула. Вспомнила тот день, когда муж приехал домой, весь возбужденный и раздраженный, покидал свои вещи в этот чемодан, а потом рассказал о том, как ему хочется жить по-другому. Не просто по-другому, а с другой. Как он встретил двадцатилетнюю Диану, которая заставляет его чувствовать себя моложе рядом с ней, что у нее нет детей, а, следовательно, у Виктора ни с кем не будет конфликтов, как гармонично они смотрятся друг с другом, ведь Диана моложе него, а Надежда, напротив, была старше на целых семь лет. В тот день Надежде казалось, что она потеряла все. Мужа, полноценную семью, а, самое главное, надежду на то, что в ее жизни еще будет настоящее семейное счастье. Она умоляла Виктора не уходить, подумать о детях, на что он ей коротко ответил: — Мой ребенок тут один, о нем я подумаю. О своих думай сама. Сказал и, собрав вещи, ушел. Пятилетний Сережа долго недоумевал, почему вдруг папа больше с ними не живет, шестнадцатилетняя Ольга только пожала плечами, а восемнадцатилетний Илья был рад тому, что отчим, с которым он никак не мог найти общего языка, наконец покинул их дом. Теперь он вернулся, уверенный в том, что его все это время ждали, а под Новый Год точно впустят обратно. Только вот никто почему-то не был рад его возвращению. Ни жена, ни дети, ни даже соседи, смотревшие на него кто с презрением, а кто — с банальным любопытством. — Дай мне хотя бы с сыном увидеться, подарок ему сделать. Помнишь, как мы встречали прошлый Новый Год? Было весело, хорошо! Почему сейчас ты не хочешь все вернуть? Виктор задавал эти вопросы, предвкушая возможность попасть в дом, украшенный к его приходу, сесть за накрытый стол и поднять бокалы вместе со всеми. Но Надежда, опершись спиной о косяк двери и глядя на бывшего мужа с интересом, явно не собиралась впускать его. — Год назад у нас была семья. Теперь ее нет. Все изменилось, Витя, уходи. — Папа? — в прихожей появился Сережа, единственный человек в доме, который был искренне рад его возвращению. Виктор смотрел на сына как на спасательный круг, улыбнулся ему, схватился за чемодан, чтобы открыть его и достать оттуда игрушечную машинку. — Сейчас, сынок, у меня для тебя кое-что есть. — Дед Мороз! — лицо Сережи вмиг переменилось, а Виктор не сразу понял, какого Деда Мороза имел в виду его сын. А потом увидел рядом с собой мужчину, одетого в костюм новогоднего волшебника. Сначала Виктору показалось, что это был кто-то из соседей, а потом сообразил — незнакомец в костюме не собирался никуда уходить, он пришел в дом к его жене. — Держи, Сережа, я тебе подарок принес! — Дед Мороз протянул мальчишке коробку, больше похожую на переноску. Сережа заверещал от радости, ведь внутри переноски сидел настоящий щенок. — Мамочка! Дед Мороз мне настоящего щенка подарил! Сережа схватил в руку переноску и влетел в квартиру, позабыв и об отце, и о том, что у того есть для него подарок. Виктор с сожалением смотрел вслед сыну, а потом увидел взгляд своей бывшей жены. Таким взглядом она когда-то смотрела на него, а теперь он был устремлен на этого чертового Деда Мороза, так не вовремя появившегося на пороге их дома. — Славик, проходи! Сними уже наконец свою бороду, все равно Сережка не верит в Деда Мороза. Надежда сказала это и радостно рассмеялась. Виктор, не мигая, наблюдал за тем, как сказочный герой на его глазах превращается в обычного мужчину, и этот мужчина пришел в дом к его семье не просто так. Это был тот, кого ждала Надежда. Человек, заменивший Виктора. Из квартиры слышались счастливые голоса, громче всех кричал радостный Сережа, получивший своего долгожданного щенка. Сколько раз он просил отца, чтобы тот разрешил ему держать в доме собаку, но Виктор все время отказывал, объясняя это дополнительными заботами, тратами, проблемами. А этот Славик просто взял и притащил в дом собаку. И ведь все счастливы! И никому нет дела до того, что он вернулся, оставив Диану и снова дав шанс Надежде на воссоединение. Этот шанс был ей не нужен, в этом доме он не был нужен никому. У его семьи была уже совсем другая жизнь: собака, дядя Слава, влюбленная и довольная мать. Даже Новый Год еще не наступил, а все уже были счастливы. Без него. — Витя, уходи, — Надежда обернулась к бывшему мужу и посмотрела на него умоляюще, — ничего уже не вернуть. — Чуда не будет? — спросил Виктор, до последнего тая́ внутри себя надежду и пытаясь во взгляде бывшей жены увидеть шанс на то, что она еще может передумать. — Чудо уже случилось, — с улыбкой ответила жена, — только в нашей жизни, в которой нет места для тебя. Дверь закрылась перед его носом, и Виктор остался стоять на лестничной площадке со своим чемоданом и несбывшимися надеждами. --- Автор: Юлия Белкина. Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 🙏

А когда мы приезжаем в гости к друзьям, все дети вокруг Вани, потому чт он с ними играет по настоящему и он счастлив. А когда Каринка, сестра его родила, мы же к ним ездили, с каким замиранием он взял на руки их дочку... -Ну она племянница, Лидочка... -Нет, мама, здесь другое...Иван, он...он хочет детей, хоть и сказал мне, что смирился с тем, что у нас не получается родить ребёнка. Он запретил мне ходить по клиникам чтобы не рвать душу, но я вижу...Я вижу как ему хочется, чтобы маленькие тёплые ручки обнимали его за шею, чтобы тоненький голосок звал его папой. Как он слушал, когда Костя рассказывал, что сын заболел, температура и только на руках у Кости засыпал. Мама, как он смотрел и слушал... -Лида, послушай меня, это всё твои фантазии. -Фантазии? -Конечно! Ну не может мужчина так думать, как ты всё это преподносишь, не может, пойми. Это ты хочешь ребёнка, ты, а не он, это ты проецируешь свои мысли на Ивана. Ему и так хорошо, о нём заботятся, он живёт в прекрасных условиях, мужики они такие Лида. Они начинают детьми -то интересоваться, когда надо за сигаретами сбегать или сделать что-то... -Мама! -А что, не так? Я не права? Ты думаешь, твой отец не такой? Такой. Когда он стал вами с Колькой заниматься? Когда ему напарник на рыбалку понадобился и когда ты подросла, а он стал бояться, чтобы ты в подоле не принесла, вот и принялся воспитывать. А так-то, всё я одна плюхалась. Ещё и детей просил, мол, мало два, я сам один ребёнок в семье, всегда минимум четверых детей хотел... -Мама, зачем ты так говоришь, у вас же хорошие с папой отношения, у нас отличная семья. - Отличная, да. Это потому, что я не велась на бредни твоего отца, знаешь, сколько раз я бегала в больницу? Не счесть. На обеденном перерыве сбегаю, приду, загибаюсь, ой, да, что там говорить, девки сразу понимали, потому что сами так же... - махнула рукой мать. -Мама? Это то, о чём я сейчас подумала? Ты... -Да, это именно то, а ты? Ты не... -Нет, мама, ты что? Я десять лет пытаюсь забеременеть, мы прошли все анализы, у нас всё хорошо, а ты... Я поняла - глаза Лиды лихорадочно заблестели, - я поняла, это ты...это из-за тебя у меня нет детей, ты такой грех совершила... -Здрасте, приехали, ты с больной -то головы, на здоровую не вали...Придумала тоже... -Но, почему тогда, мама? Почему? -Я не знаю, дочь... Мать Лиды шла по улице она впервые задумалась о том, что может в словах дочери и есть какая-то правда... Она вспоминает это время, когда каждый день нужно было ломать голову, думая чем накормить детей и мужа. Муж, вместе с детьми, смотрел на неё голодными , усталыми глазами и тихо вздыхал увидев пустой суп... Понятно же, что здоровому, работающему, молодому мужчине, хотелось есть, так же и детям, растущим организмам... Никто не спрашивал у неё, а ела ли она сегодня? А сможет ли выносить и прокормить ещё одного ребёнка? Конечно, сейчас можно укорять, обвинять...А тогда...Тогда она бежала на обеденном перерыве к знакомой и та вздыхая и качая головой, устраивала это для неё. Тоже обвиняла, ставя в укор, что не любит этого делать... Лидиной матери стало больно и обидно и очень тоскливо. Она проходила мимо небольшой часовни и отчего-то решила зайти. Просто ноги сами повели, внутри никого не было, робко прошла туда, к иконе, что стояла по центру. Слёзы, горячие слёзы полились из глаз этой женщины, которая во всём виновата, так привыкли... Виновата, что не могла сварить хорошую еду, тогда...в то время, что детям приходилось надвязывать рукава на куртках и пальто потому, что они слишком быстро росли, что не могла, как Людка Иванова поехать за вещами и перепродать их здесь, не было у неё хватки. Виновата в том, что не мела предохранятся, а ему не нравилось в том самом изделии... Теперь ещё дочь её обвинила... - Во всём виновата и кругом, - тихо шепчет она сама себе. - Хотите рассказать об этом кому-то?- услышала она голос. Оглянулась, молодой батюшка, мальчишка совсем, наверное возрастом, как Николай, сын, смотрит на неё такими добрыми и ясными глазами...Но... - Никому я не хочу ничего рассказывать, - ответила сердито, вытирая непрошеные слёзы. -Хорошо, - кивнул, - я вот помню, мама замуж вышла, да я помню свадьбу своей мамы, мне было семь лет... Она слушает его тихий, завораживающий голос и тихонечко успокаивается. Сама не заметила, как излила душу этому молодому священнику. -Идите с Богом...Не корите себя, всё происходит под его руководством...Идите... И она пошла, какая-то вся...будто пушинка...Так ей стало легко, может быть потому, что впервые за много лет её кто-то выслушал и не обвинял, а просто слушал. Лида, после того, как мама ушла, вспомнила, что дома нет молока, а Иван на ночь привык пить молоко. Ей было жаль, что она обидела маму, но было жаль и себя...Она решила, сначала сходить в магазин, а потом уже позвонить маме и попросить у неё прощения. Правда, что -то придумала тоже, маму обвинять. Лида шла из магазина, о чём-то задумавшись когда мягкая и тёплая ручка оказалась в её руке. -Малыш, ты чей? Мальчик смотрел на неё большими глазами кого-то сильно ей напоминающими. Как во сне, Лида прошла с мальчиком в квартиру. Он разделся, причём самостоятельно, лет пять мальчику не больше. -Хочешь есть, - спросила Лида она лихорадочно думала о том чей это малыш? Надо звонит в полицию, но что-то её останавливало. Это, что-то, было желанием Лиды, пусть малыш ещё побудет, ей не хотелось с ним расставаться. Мальчик смотрел на неё будто изучая. -Как тебя зовут? Он тихо улыбнулся и прошёл по квартире, он будто всё разглядывал, пытаясь всё запомнить. Показал пальчиком на портрет Ивана. -Это мой муж, его Иван зовут. Малыш кивнул, подошёл к Лиде, прижался к ней, погладил по руке и прижался к её руке щекой. -Мне пора...я скоро вернусь, - тихо сказал малыш и исчез. Лида подскочила на диване. Это сон? Это был сон? Она не ходила ни в какой магазин? Но, какой он был явный, этот сон...Кто этот малыш? Лида прижала свою руку к лицу, вспоминая, как прижимался к ней щекой тот мальчик... Сон... Лида вышла на кухню...на столе лежал пакет молока. Иван решился. Да, решился. Он очень любит Лиду...Очень, но. Брак без детей это оказывается, так тяжело. Десять лет назад, он не задумывался об этом в последнее время, просто сильно накрыло. Нужен разговор с Лидой. Врачи сказали, что, скорее всего, у них несовместимость, они здоровы оба, но совместных детей иметь не могут. Так бывает, мужики на работе сколько случаев таких рассказывали. Им предстоит сделать этот шаг, расстаться. Пока, Иван не знает, как он будет жить без своей Лиды, но нельзя быть эгоистом, он видит, как Лида смотрит на семьи с детьми...Как она любит играть с детьми друзей. Может произойти так, что они расставшись, смогут построить другие семьи и в тех семьях родить детей... Он нашёл Лиду на полу, что случилось? Потеряла сознание... *** -Малыш? Ты где был? -Там... -Разве ты не заешь? Душам опасно бродить одним, тем более спускаться туда...Малыш...Так нельзя делать... -Мне он позволил...Я видел... свою маму...я пообещал ей, что скоро встретимся и...я хочу, чтобы моим папой был тот...мужчина с портрета. -Это невозможно, малыш...всё предопределено, ты можешь выбрать кого-то одного из них. -НЕТ, - закричал тот, которого называли Малышом, звук раздавался по всему Поднебесью, дрожали мягкие стены, вибрировали и меняли цвет. -Всё, всё успокойся...Так должно было случиться...Понимаешь? -Я ничего не хочу знать, они мои родители и...- Малыш хитро посмотрел на того, с кем общался, - уж поздно, что-то менять... -Ну, что за беспокойная душа! Вы посмотрите на него... -Пусть всё будет так, как он хочет, - раздался тихий обволакивающий голос, - эта Душа долго ждала своего часа... -Но, ведь всё должно быть по правилам и кто будет виноват если... -Никто не будет виноват, отпусти Душу, нам нужно пообщаться... *** Иван ходил туда- сюда по коридору. Он кусал губы от волнения вспоминая тот день, когда пришёл домой с намерением поговорит с женой и...расстаться, он хотел расстаться с ней. А она оказалась в глубоком обмороке, Лиду увезли в больницу. Обыденным тоном, вытирая руки, врач сказал, что с беременными такое бывает... -С кем? С какими? - Иван задохнулся тогда, голос его осип, - доктор, вы...ничего не путаете? Вы...Моя жена Лидия*** -Ничего я не путаю, ваша жена Лидия ***, срок примерно семь- восемь недель точнее можно узнать... Но, Иван не слышал он сел и зарыдал, как маленький...Он чуть не совершил ужаснейшую ошибку... -Мальчик, у вас мальчик, поздравляю папаша... *** Они склонились над кроваткой и смотрят, смешные такие, ему спать надо, а они смотрят, вот эти родители. А ещё бабушка, бабушка плачет, это она от радости, надо сказать ей, что-то ободряющее... -Никто не виноват, -говорит он ей, - ты тоже невиновата, всё хорошо... Аааа...точно он же не может говорить, ещё пока. И он счастливо улыбается беззубым ртом. Ой, а кто это? Дедушка... У меня же ещё есть дед - оповещает он громким криком этот мир... Автор: Мавридика д. Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 😇

Ты откуда знаешь, кем была его мать? Кто она вообще? Что из этого ребенка вырастет? Это же такая ответственность! Галина Васильевна несколько месяцев ссорилась с дочерью. Женщина никак не могла свыкнуться с мыслью, что Катенька пошла против ее воли. Игорь Галине Васильевны не понравился изначально - какой-то невзрачный, в мешковатой одежде, как будто с чужого плеча, молчаливый. Катя, когда рассказывала маме о своем новом знакомом, выставляла его в куда лучше свете: - Мама, Игорь – строитель. Мы с ним познакомились на фестивале. Если честно, он мне очень нравится, с ним интересно. Он не пьет и не курит, живет отдельно от родителей. На свидание меня пригласил сегодня. - Ну… Строители неплохо зарабатывают. Хотя, конечно, Катя, я немного разочарована! Ты – такая красавица, умница и не могла найти кого-нибудь получше? Банкира, например? Или адвоката? - Мам, хватит уже разговоров об одном и том же. Я тебе тысячу раз повторяла, что замуж по расчету я не пойду никогда. Из этих браков, как правило, ничего хорошего не выходит. Супруги друг с другом живут как будто из одолжения. Нет, это не подходящий для меня формат семьи. - Катя, посмотри на меня! Я вышла замуж по любви и что хорошего видела? Тебя с отцом еле подняли, работали в двух местах, чтобы достойное образование тебе дать. Отец и ум.ер рано потому, что здоровье надорвал. Второго ребенка мы себе так позволить и не смогли. Замуж нужно выходить именно по расчету! Катя с каждым днем все больше и больше привыкала к Игорю, рядом с мужчиной ей было действительно легко. Как-то Игорь не пришел на назначенное им самим свидание, и Катя забеспокоилась. Девушка, прождав ухажера почти час, же позвонила ему: - Игорь, привет. Ты опаздываешь? - Кать, привет. Прости, я замотался. У меня тут форс-мажор… Катя в трубке услышала плач маленького ребенка и спросила: - А что случилось, Игорь? - Да там долго объяснять… И момент неподходящий… - Говори, я слушаю. - Кать, ты прости, что я тебе сразу не сказал. У меня ребенок заболел. - Племянник, что ли? - удивилась Катя. - Нет. Сын. - У тебя есть сын? И ты мне ничего об этом не сказал? Подожди, а заболел чем? - Не знаю. Простыл, наверное, где-то. Не могу ему температуру измерить: вертится, плачет, градусник вытаскивает. Кать, извини, мне бежать нужно. Бульон варю, боюсь, выкипит. - Так, немедленно называй адрес! Я сейчас приеду. Несколько часов Катя провела с Игорем и его сыном, Костиком. Малыш действительно простудился. Катя, вдоволь навозившись с ребенком, засобиралась домой. Игорь, виновато переступал с ноги на ногу в коридоре, дожидаясь, пока девушка обуется: - Кать, ты, наверное, больше видеть меня не захочешь, поэтому скажу сейчас… Спасибо тебе большое! Я еще не очень привык к роли отца-одиночки, и в некоторых моментах теряюсь. - Почему это видеть не захочу? - удивилась Катя. - Женщины, когда узнают, что у меня есть сын, сразу сбегают. - Ничего подобного, - уверила Игоря Катя, - Костик - чудесный пацан, мне он очень понравился! Если позволишь, я бы хотела иногда его навещать. *** Катя с Игорем готовились к свадьбе. К тому моменту Галина Васильевна уже была знакома с будущим зятем и знала о том, что у него есть ребенок. Выбора дочери женщина не одобрила, пыталась манипулировать, обещала отказаться от Кати, завещать квартиру соседке или просто ум.ереть, если она выйдет замуж за вдо.вца с ребенком. Катя внимания не обращала. - Да как ты не поймешь, - ругалась Галина Васильевна, - что это лотерея?! Чужого ребенка вообще сложно воспитать достойным человеком, мало тебе примеров что ли в жизни? Брали люди детей из детского дома и что из них потом вырастало? Катя как раз собирала вещи и молча выслушивала нотации матери. Услышав фразу про детский дом, девушка подняла голову и внимательно посмотрела на мать: - Я никогда бы не подумала, что ты такая черствая! Что с тобой происходит? Мама, это же ребенок, маленький, беззащитный, потерявший мать! Как у тебя вообще язык поворачивается такие вещи говорить? - Я тебе забочусь, - обрубила Галина Васильевна, - к кому ты потом прибежишь на сложную судьбу плакаться? Ко мне, к матери! А я тебе тогда уже ничем помочь не смогу, будет поздно! Я требую, чтобы ты немедленно разорвала свои отношения с Игорем. Ладно, куда бы ни шло, если бы ты выходила замуж за бездетного строителя, я бы еще как-то стерпела. Но Игорь тебе не пара! - Я сама буду решать, с кем мне жить. Слава Богу, уже давно совершеннолетняя. Мама, давай не будем портить отношения? Пожалуйста, не лезь в мою жизнь. Приглашение на свадьбу Галина Васильевна проигнорировала, разделить с Катей счастливый для нее день не захотела. Невеста очень расстроилась, но виду не показала. Игорь уловил изменившееся настроение супруги и попытался ее успокоить: - Катя, не расстраивайся, пожалуйста. Я приложу все силы, чтобы наладить хорошие отношения с твоей мамой. Нужно только для этого немного времени. - Да я знаю, - вздохнула Катя, - просто обидно как-то. Она же знала, как для меня дорог этот день. Ладно, не будем о грустном, пойдем к гостям. *** Галина Васильевна три месяца после свадьбы с дочерью не общалась, потом все же позвонила спросить, как она там поживает: - Здравствуй, мама. Нормально все, хорошо. - Да что-то мне не верится, - протянула Галина Васильевна, - обманываешь, наверное? Расстраивать меня не хочешь? - Нет, у нас действительно все хорошо. Ты как? - Да вот не очень, - принялась жаловаться мать, - как я должна себя чувствовать после предательства? Плохо! - Мама, очнись! Кто еще кого предал? Я думала, ты звонишь, чтобы помириться, а ты… - Ладно, давай не будем снова ссориться. Я согласна с тобой, как и раньше, поддерживать отношения, но в своей квартире ни Игоря, ни его отпрыска я видеть не хочу. Я сразу, Катя, все точки над «и» расставляю. - Ну, тогда и я, мама, не буду тебя навещать. Мне неприятны твои условия. Получается, ты обделяешь мою семью! *** Галина Васильевне пришлось пойти на уступки и пересилить себя. Она ходила по приглашению дочери к ним в гости, старалась сохранить приветливое выражение лица, разговаривая с Игорем. Только к Косте ей никак не удавалось побороть брезгливость. Галина Васильевна сама не понимала, что плохого ей сделал этот маленький мальчишка. Костик, дружелюбный, жизнерадостный, тянулся к Галине Васильевне, а та делала все, чтобы он к ней не прикасался. Катя это замечала, но матери претензий не выговаривала, надеялась, что все же со временем она изменит свое мнение и отношение к Костику. *** И Катя, и Игорь работали. После свадьбы мужчина предложил было жене осесть дома, но Катя отказалась: - Игорь, мне сейчас нельзя увольняться. Ты же сам знаешь, что профессия у меня не особо популярная, узконаправленная, место потом очень тяжело будет найти. Да и я только-только начала с проектами справляться, меня начальство ценить стало. Может быть, мы няню для Костика наймем? - Можно. Есть у меня женщина одна, знакомая пенсионерка, она с сыном сидела, пока я работал. Хочешь, я ей позвоню? Валерия Геннадьевна с радостью согласилась присматривать за малышом, деньги для пенсионерки были не лишними. Все было хорошо, пока как-то вечером няня не позвонила Кате и не ошарашила ее: - Кать, привет. Я, кажется, заболела. Температура, кашель, знобит меня. Можно я пару дней отлежусь? Боюсь, что Костика заражу, сейчас же осень, сезон простуд. - Конечно, Валерия Геннадьевна, конечно. Лечитесь, не переживайте, мы что-нибудь придумаем. Вы, пожалуйста, позвоните, как почувствуете себя лучше. Катя попыталась отпроситься с работы хотя бы на пару дней, но руководитель ее не отпустил, объяснил, что нагрузка сейчас на отдел большая и без нее коллеги просто не справятся. Катя пригорюнилась: Игорь тоже не мог остаться дома. Объект, над которым муж работал последние полгода, готовился к сдаче, и он, как прораб, обязательно должен был присутствовать на приемке. Катя позвонила по объявлениям в газете, но никто не соглашался присматривать за ребенком 2-3 дня. Няни, в основном, искали работу на долгий срок. Делать было нечего, и женщина позвонила своей матери. Галина Васильевна поначалу отказалась: - Нет, даже не думай! Катя, извини, я тебе помочь ничем не могу. - Мам, ну, пожалуйста, - взмолилась женщина, - действительно больше некого попросить помощи. Я столько вариантов перепробовала! Кате пришлось уговаривать мать практически час, но в конечном итоге Галина Васильевна все же согласилась. На следующий день рано утром Катя со спокойной душой отвезла маленького Костика к матери и поехала на работу. Ближе к обеду Катя позвонила матери и услышала громкий рев Костика: - Мам, что у вас там происходит? - Ничего не происходит, он просто капризничает. Не волнуйся, все у нас хорошо. – сказала Галина Васильевна и бросила трубку. Катя пошла к начальству и попросила уйти с работы пораньше, объяснила, что дома ее ждет больной ребенок. Руководство Екатерине пошло навстречу и уже через сорок минут женщина подъезжала к подъезду матери. Ключи от квартиры у Кати были, она открыла ими двери, вошла в прихожую и услышала голос матери: - А ну-ка немедленно открой рот! Быстро открывай, сказала! Ну ничего, я сейчас в тебя силой этот суп залью! Я старалась, готовила, а ты ерепенишься! Катя влетела на кухню как раз в этот момент, когда Галина Васильевна отвешивала маленькому Костику подзатыльник: - Не смей бить ребенка! - бросилась Катя на мать, - ты что делаешь? - Его ремнем лупить надо, неслуха, - кричала Галина Васильевна, - я же говорила, что ничего путного из него не вырастет! Катя забрала Костика и уехала домой. В тот же вечер женщина договорилась с соседкой, та за деньги согласилась присмотреть за мальчиком. С матерью Катя больше не общается, для нее поведение родительницы стало ударом. Галина Васильевна тоже извиняться не спешит, считает, что перед дочерью она ни в чем не виновата. Автор: НЕЗРИМЫЙ МИР.

Потом, когда начался массовый побег , когда люди из сёл потянулись в города, забыв про свои корни, дома продали, разобрали на дрова или он просто сгнили, но один остался. Теперь на месте тех домов бурьян вырос да узкая тропинка, по которой он и ходит если что -то надо в деревне. Один дом -то остался из всей улицы, но местные по привычке называют аппендицитом. Стоит дом, словно крепкий зуб во рту старухи столетней, единственный. Вот там и жил Николай Петрович последние семь лет. По сути, если разобраться жил не один, а с Вьюнком собака у него была, умная, что человек, всё понимал, да сказать не мог. Вьюнок был весь чёрный, с белыми пятнами, с треугольными лохматыми ушами, коротколапый, с умной мордой и глазками угольками, хвостом колечком, ну как такого ещё назвать? Только Вьюнок. Была у Николая в городе своя жизнь. Жена, с которой едва парой слов за месяц перекидывались, дочь взрослая, которая раньше без папки своего шага не могла шагнуть, а теперь поди - ка ты месяцами не разговаривают, своя жизнь у неё. Внук народился. Когда у него сердце прихватило да серьёзно так, врач и посоветовал отдохнуть т городской суеты. -Вам бы на природу куда, есть место? Могу посоветовать хороший профилакторий. Но, Николай, сразу про родительский дом подумал и сказал, что место такое есть. Позвал жену, для приличия та у виска покрутила, совсем мол, с ума спятил... Так и поехал один. Бурьян около дома выкосил, крышу починил, крыльцо новое сделала, печника нашёл, даже знакомы они, в детстве вместе с крапивой рубились, представляя что это разбойники. Печник ему печурку сложил, что игрушка получилась. Так и представил Николай, что мамушка - покойница стоит и языком от удовольствия прищёлкивает, а отец, кряхтит одобрительно. Порядок навёл во всём доме, печь побелил, крыльцо выкрасил в красный цвет, перила соорудил, красота. За зиму Николай и отогрелся. Ни жена ни дочь, не навестили его, ни раз. А Весной ему Вьюна и подкинули. С тех пор так и живут. Летом хорошо летом им раздолье. Утром в лес идут. Николай с корзинкой Вьюнок рядом. Разговаривают, мысленно между собой, а ещё Николай как бабушка учила, с лесом разговаривал. Как зайдёт, поклонится непременно, поприветствует, разрешения попросит на сбор грибов и ягод травок каких... Отец и дед, учили Николая не суетится в словах. Что это значит? А слов не ветер зря не бросать. Дед так говорил: "Скажешь лишнее — ветер унесёт, да совесть потом не догонит. Вот и был он, николай такой немного молчун. Может и с женой отдалились по той причине друг от друга? Кто его знает. Так и жили бы Николай с Вьюнком своим да началась в деревне жизнь новая. Пришли люди, вернее приехали, на больших машинах, нагнали техники, большой техники. Большие люди с большими деньгами. С планами. Решили построить тут базу отдыха. Землю уже отмерили, договор составили, печати поставили. А дом Николая, как раз стоял на том пригорке, что в проекте числился «видовой зоной». Что это значит? А то, что мешает Николай со своим домом - зубом, снести его надо, не Николая, дом. - Николай Тимофеевич, вы человек понимающий. Переедете. Мы вам и компенсацию, и квартиру. В городе, - говорит уверенно начальство, похлопывая панибратски Николая по плечу. Скинул руку Николай, посмотрел на улыбающегося, лощёного человека в дорогом костюме. -Это дом моих предков - сказал, - это мой дом, я здесь родился, я здесь жить буду, отсюда и похоронят...это место моей силы. -Не согласен значит?- лощёный сразу стал сумрачным, - ну тогда по суду. Прошёл месяц. Суд. Бумаги. Приговор. Дом под снос. Он снова молчал. Только глаза сделались другими. Не злыми. Не испуганными. Просто, как будто стали из другого времени. Из того, где трава по пояс, где мать варит щи, а отец рубит дрова...этим лощёным не понять. Однажды утром подъехал трактор, в кабине парнишка, из местных. Николай вышел. Без злости. Вышел, сел на лавку, Вьюнка не видно. -Отец, прости...приказ у меня такой, - парнишка сам чуть не плачет. Николай молчит, смотрит из - под бровей насупленных. - Ну, сынок, - сказал он, - начинай, круши, ломай, это работа твоя, понимаю. Там под крыльцом собака моя лежит—Вьюнок, тот самый, который тебя пять лет назад из полыньи спас, когда ты пол лёд малой был, провалился, ну...лежит. Его сначала убьёшь, а потом уже и меня... Я ведь тоже в дом пойду, вот так сынок. Парень стоял, молчал, потом сел в трактор и уехал. А в скором времени, к дому Николая люди потянулись, местные, с ними и паренёк этот из трактора. Кто-то даже на телевидение местное позвонил и...отстояли дом -то. По другому дорогу проложили. Вот так. Живёт Николай, даже вроде и помолодел, пасеку завёл, мёд качает всё для души делает. Вьюнок рядом каждое движение хозяина сторожит. Живут, спокойные, радостные. Она появилась внезапно, просто оказалась каким-то образом у калитки, держа одной рукой модный чемодан на колёсиках, а в другой, ручонку парнишки, лет пяти. Приехала на старенькой машинке, которая стояла за оградой, всем своим видом показывая, как же она устала... Лена. Дочка. И внук Петруша. Выросла, повзрослела, лицо стало строже будто, похожа на бабку сов на его мать. -Здравствуй, папа...я...мы к тебе, примешь? Молча отошёл в сторону пропуская. Внук прижался к ноге матери, смотрит настороженно, он деда -то и не видел никогда. Николай наклонился к мальчику, поманил пальцем. Взял на руки и понёс в сад. -Что это? -Яблоко, рви. А как? -Ну тяни ручкой, только осторожно. Сидят на кухне, в доме пахнет сушёными грибами, какими-то травами, пчелиным воском. -Пап, ты прости меня. Я обижалась на тебя, думала бросил, не любишь обижалась, не хотела видеть. А потом...сама матерью стала...Пап...я от мужа ушла. -Уйти -то ушла, а куда пришла? -Пап...я к тебе можно? Хотя бы зиму пережить. Ничего не сказал, улыбнулся только и к себе прижал, как в детстве. -Папка... -Ну, ну...Всё устаканится, располагайтесь. Внук...твоя частичка, твоё продолжение, смотрит на него, дедов помощник. Зиму прожили, а весной... -Пап, а мне...- смущается, - в школе место предложили, завуча, представляешь? -Пойдёшь? Или в город вернёшься. -Па...а ты мне улик купишь, свой, личный? -На что тебе? -Я же учитель биологии... -Улыбнулся , промолчал. А к вечеру ещё один улей появился, новенький. -Дедуся, а мне? -Все твои, Петруша... Летом, пошёл с Петрушей и Вьюнком в лес, Лена дома, побелку затеяла, велела им уйти, не мешать. Идут обратно, стёкла блестят вымытые, вновь окрашенные наличники, ана них цветы невиданные кто-то нарисовал, Лена? И когда всё успела? Подошли к калитке Вьюнок первый, а возле кого это он вьётся? -Баба? Дедуся, там баба... Вот те раз. Первый раз увидел человека, а смотри- ка упал, пузо подставил. -Здравствуй, Коля... - Здравствуй, Зина. -Я к вам...к тебе...можно? -Отчего нельзя? Разволновался что-то...Чего это с ним. Лена улыбается смущённо. -Пап...мама приехала неожиданно, мы тут...порядки навели, она вон...покрасила. -Баба, что ли ты такие цветы красивые нарисовала? -Что ли я, - смеётся. А вечером чай пьют. под липой. -Баба...на яблочко, у нас вкусные, не то что в магазине... -Хорошо тут у вас...на весь оставшийся век осталась бы. А там, - махнула куда -то рукой, - всё бежишь, всё торопишься, я Коль, на пенсию вышла, всё не могу...устала. Одна как бирюк, в четырёх стенах. Оглянулась вокруг когда бежать перестала, а ради чего всё это? Ни семьи, никого... -Оставайся, Зин... -А можно? Промолчал. *** Я внук Николая, тот самый Петруша. Я живу на земле предков, старый дом мы давно перестроили, я смотрю на сидящую на качелях внучку на то, как она заливисто смеётся и тихо улыбаюсь... Мама вышла замуж второй раз, за местного, дядю Пашу, они с дедом похожи очень. Живут недалеко от нас, когда -то дядя Паша построил там для нас дом. У них родилась моя сестра Нина, Нина тоже рядом живёт. Мы все здесь живём. Жива и память о дедушке с бабушкой. Пока жива память, жив и род...так говорил мой немногословный дед так думаю и я. Это наша земля, место нашей силы. Автор: Мавридика д.

Артем пользовался успехом у девчонок и менял их часто, по очереди гуляя с ними по вечерам, ходил с некоторыми в кино. Конечно девчонки сами виноваты, баловали его своим вниманием, а другие парни злились. Кириллу нравилась Дина, причем давно даже с седьмого класса, а она на него не обращала внимания, а ведь знала, что нравится ему. Зато была влюблена в Артема, думала: - Невозможно не влюбиться в этого Артема, высокий и красивый, а еще как красиво умеет говорить. Только вот почему-то не обращает на меня внимание, вроде бы я симпатичная девчонка. Но однажды настало время, на школьном вечере в одиннадцатом классе все-таки пригласил Дину танцевать Артем, причем не один раз, а потом даже предложил: - Дин, сегодня я тебя повожу до дома, ты согласна? Он мог бы и не спрашивать, еще бы она не согласна. - Конечно, Артем, еще как согласна, - сказала она, почувствовав, как за спиной вырастают у неё крылья. Пока шли по городу Артем рассказывал ей разные смешные истории, она хохотала на всю улицу, а ему нравилось. Ох и красноречив был Артем. Об этом он тоже знал, ему нравилось, как девчонки затаив дыхание слушали его. Дина шла рядом с Артемом и от счастья была на седьмом небе. - Наконец-то сбылась моя мечта, провожает меня самый лучший парень, ведь я даже уже и не надеялась. Ну теперь он будет мой. Когда зашла домой, улеглась спать, не могла сразу уснуть, вновь и вновь прокручивала их разговор и мечтала о будущем. Она свое будущее представляла только с Артемом. В школу она пришла с хорошим настроением, ведь ей девчонки теперь будут завидовать. Но глянув на Артема, она не увидела интереса в его глазах. Он смотрел на неё так же, как и всегда. И то, что он проводил её с вечера домой, он возможно уже и забыл. Вокруг него так же крутились одноклассницы, он веселил их. А о существовании Дины словно забыл. Это для неё оказалось целой трагедией. Настроение испортилось, более того после уроков он уже с Лерой пошел домой о чем-то оживленно разговаривая. - Почему? За что он так? В чем я провинилась? – не понимала Дина. - Почему Артем такой, проводил один раз и все на этом? После окончания школы она поступила в колледж, там же оказался и Кирилл. Он знал куда она собиралась поступать и пошел вслед за ней. Только сейчас Дина поняла, что Кирилл по настоящему её любит. Уже столько лет всегда, как верный рыцарь оказывался рядом. Но она все равно особо не обращала на парня внимания. И только через некоторое время, узнав, что Артем женился, наконец-то обратила свое внимание на Кирилла. Дина очень расстроилась, узнав о женитьбе Артема, ведь она в тайне все еще надеялась, что когда-то они встретятся вновь. Эта весть выбила её из колеи, и она даже решила, что замуж выйдет за первого, кто предложит ей. Первым оказался Кирилл, хотя понимал, что Дина его не любит, но думал, что его любви им хватит на двоих. А ей было все равно, кто будет с ней рядом. Она всегда знала, что Кирилл по уши в неё влюблен, поэтому и без раздумий согласилась. - Дина, выходи за меня замуж, как-то сказал ей Кирилл, когда они шли из кинотеатра, хотя и не надеялся на положительный ответ. - А что, я согласна, - быстро ответила Дина, а он очень удивился, но промолчал. Кирилл знал, что Дина всегда была влюблена в Артема, но не сомневался, что они будут счастливы, пройдет время и она поймет, что лучшего мужа, чем он нет для неё. После свадьбы жили неплохо. Дина уже смирилась, что Кирилл – это её судьба, тем более очень из него получился хороший и заботливый муж. Он помогал ей во всем, она старалась дома создавать уют, заботилась о муже, только вот пока рожать не хотела, хоть Кирилл давно уже хотел ребенка. Он замечал, что иногда с Диной что-то происходит, она закрывалась в себе, разговаривала с ним холодно, не подпускала к себе? - Что опять с Диной, хоть бы сказала что-то, объяснила, - думал в такие моменты муж. А Дина становилась такой, когда встретит где-то Артема. Жили в одном городе и время от времени пересекались, это были случайные встречи. Иногда он шел с женой, иногда один. Но даже если шел один, на Дину не обращал внимания, даже и не здоровался. А Кирилл очень удивлялся таким изменениям жены и терпеливо ждал, когда же она снова станет прежней. Со временем все налаживалось и все было, как всегда. Прожив около трех лет с мужем, Дина вдруг сказала: - Кирилл, а может родим ребенка? - Конечно, Диночка, ты не представляешь сколько времени я об этом думаю. А ты все подождем, да подождем, для себя поживем. Я буду самым лучшим отцом на свете. Дина в этом и не сомневалась. В том, что она захотела родить ребенка, был виноват Артем. Она вдруг узнала, что у них с женой родился сын. Поэтому тоже решила, что пора стать родителями. Дина всерьез готовилась стать матерью, аккуратно посещала врача, пила витамины. Пришло время, Дина родила хорошенькую дочку. Кирилл от счастья не находил себе места. - Наконец-то мы стали родителями. Это моя дочка, моя самая лучшая девочка на свете, - приговаривал он, глядя на дочку, которая была похожа на маму. После работы он летел домой на крыльях, ведь там ждут его две любимые девчонки. С Алинкой он возился постоянно. Когда немного подросла, она уже встречала своего папу с радостью подпрыгивая в кроватке. - Ладно хоть ты меня любишь, - думал он, беря дочку на руки. Шло время, дочка подрастала. Как-то друг Кирилла пригласил их к себе на день рождения. Кирилл с Диной пошли в кафе вдвоем, дочку оставили с бабушкой. Народу было много, в честь именинника поднимали тосты и бокалы, поздравляли. Дина немного скучала, Кирилл никогда не пил, а тут почувствовал, что перебрал. В это время к нему подошла какая-то женщина и пригласила его на танец, он её видел за столом, она сидела как раз напротив него и оказывала знаки внимания, улыбалась и подмигивала. Кирилл танцевал с незнакомой женщиной, а она прижималась к нему всем телом, а он даже пошутил и что-то сказал ей на ушко. Это сделал для того, чтобы жена заметила и немного стала ревновать. Может Дина станет ревновать и поймет, что на Кирилла тоже могут обратить внимание другие женщины. Он взглянул на жену, но она была спокойна, просто ей вдруг стало неудобно за мужа. Она его никогда не видела таким. Когда закончился танец, Кирилл сел рядом с женой, а она тихонько сказала: - Кир, я пойду домой, дочку заберу у мамы. А ты оставайся, развлекайся. Он не успел ничего сказать, она встала и ушла. Забрав Алинку у матери, пришли с ней домой, а муж был уже дома. Оказалось, что приехал с другом на машине. Он не мог позволить себе остаться там без жены. Вот тогда-то Дина еще раз убедилась в порядочности, надежности и верности мужа. Прошло некоторое время, Алинка ходила в садик и на следующий год уже пойдет в первый класс. Как раз в это время в соцсетях Артем разыскал Дину. Он сообщил ей, что развелся с женой и всегда помнил только её, Дину. Муж заметил, что жена вновь повела себя странно, как было раньше, пробовал поговорить с женой, но ему вновь оставалось только терпеливо ждать. Вначале переписывались Дина с Артемом, а потом он пригласил её на свидание, она конечно согласилась. На свидание собиралась тщательно, надела свое самое красивое платье. Мужу сказала, что решили встретиться с подругами. Артем пришел с огромным букетом цветов, как всегда красивый и стильно одет. Он ничуть не изменился, все так же рассказывал свои истории, шутил и смеялся. А потом сказал: - Дина, а я по-прежнему люблю тебя, хоть и жил с женой только о тебе и думал. Он конечно врал откровенно, зачем ему это нужно было он и сам не мог объяснить. Зато Дина, услышав эти слова уже готова была все бросить и отправиться с ним на край света. Она даже не подумала, что может разрушить свою семью, что может сделать несчастными Кирилла и дочку, в это время она думала только о себе.Через некоторое время у Артема стал звонить телефон, а он его отключал, не отвечал. Телефон звонил настойчиво, ему пришлось взять его и извинившись он вышел. Дина сидела за столиком, прошло уже некоторое время, в зале было душно, она решила выйти на улицу, держась за перила стояла на крыльце кафе. И вдруг услышала голос Артема, тот стоял внизу крыльца спиной к ней. - Ну что ты солнышко, я очень занят, я на работе. Да, как только освобожусь, так и встретимся с тобой. Конечно соскучился, конечно люблю. Ну не ревнуй, я же сказал, что приеду только позже. Дина не поверила своим ушам. - И это тот человек, который только сейчас мне клялся в любви? И которого я любила столько лет. И вообще была ли это любовь, или просто какое-то наваждение, или вымышленный образ? Это из-за него я чуть не разрушила свою семью. Да ведь мой Кирилл самый лучший, Артем и мизинца его не стоит. Артем был лжецом им и останется на всю жизнь. Если бы я с ним связала свою жизнь, жила бы во лжи, терпя его измены. Она быстро спустилась по ступенькам, свернула за угол кафе и увидев такси, поехала домой, по пути отправив сообщение Артему, а потом заблокировала его номер телефона. Она не хотела больше его видеть и слышать. Как хорошо, что она услышала его разговор, он открыл ей глаза. Когда вошла в свою квартиру, навстречу выбежала дочка, следом вышел муж, а она почувствовала себя такой счастливой, как никогда. - Мама, а мы с папой приготовили тебе подарок, он тебе понравится, - звонко смеялась дочка и тянула её за руку в комнату. Автор: Акварель жизни. Спасибо, что прочитали этот рассказ ❤ Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

Говорили, что он страшно пьет и кричит по ночам. Я спрашивал у Мишки, но тот молчит. Мишина мать, Мария Львовна, работала, как лошадь, чтобы прокормить троих детей. У Мишки есть еще два младших брата. Им всем вечно всего не хватало — денег, одежды, ботинок и сандалий, места в комнатенке. Моя мама иногда собирала в мешок мои старые вещи и несла Марии Львовне, а та отталкивала мешок и строго сводила у переносицы свои чёрные, вразлет, брови. — Но вам же нужнее, Маша! Возьмите! Ну что ребятишки в обносках будут… — шептала моя мама и опять совала свой куль. — Ради детей! Позвольте вам помочь! А если у меня беда будет, то и вы мне поможете! Тетя Маша поджимала губы. Про неё говорили: «Гордая!» А ещё она была очень красивая, очень! И все её жалели, что вот приходится жить с мужем–инвалидом, считай, с получеловеком, ни тебе ласки, ни супружеского внимания. А Мария Львовна смеялась в лицо тем, кто такое говорил. — Себя пожалейте! Меня Федя так любит, что большего и не надо. Ни на кого бы его не променяла! А здоровье… Ну что ж, мне Бог за двоих сил дал, так и проживем! И ребята подрастают, помощники. Женщины усмехались ей вслед, а особенно соседка Элечка. — Гордая. Да со временем пообломается. Лямку–то тянуть не долго можно, потом ослабнет. И всё равно сдаст своего Федьку в дом инвалидов. — Элеонора Алексеевна брезгливо сбрасывала с рукава пылинку. Она–то со своим инвалидом давно разобралась, навещает, привозит лакомства, улыбается, говорит, что скучает, а потом с чувством выполненного долга выпорхнет из интерната, и была такова. Через месяц опять навестит. Непременно через месяц. Послевоенное время, надо вставать на ноги, а тут тяни тех, кто вернулся к тебе не таким, как ты ожидала. Мы познакомились с Элеонорой в эвакуации. Каждый вечер она рассказывала, какой у неё статный, красивый муж, воюет, пишет письма, присылает фотографии. И она ему пишет, сплошь «лямуры», как она выражалась. Говоря это, Элечка смеялась, закрыв рот своей маленькой ручкой, её плечики вздрагивали. Моя мать слушала и молчала. От её мужа нет ни слуху ни духу вот уже полтора года… Элеонора Алексеевна была первой, если надо идти в госпиталь и читать стихи раненым, даже какие–то сценки ставила, говорила, что тонко всё чувствует и может из ерунды сделать «шедевр». Она очень любила потом, после спектакля, присесть на краешек чьей–нибудь кровати и слушать благодарности от раненого бойца. А когда он спрашивал, чем же может её отблагодарить, пожимала плечиками. — Знаете… — Как будто виновато прятала она глаза. — Очень кушать хочется… И солдат отдавал ей лежащий на тумбочке ломоть хлеба или шоколадку, как повезет. Элечка заливалась краской, прятала угощение в кармашек, специально пришитый для таких вот подарков, и уходила, по пути оглядывая другие тумбочки… Так и жили, дальше вернулись в родно город, Элеоноре Алексеевне, живущей раньше через две улицы от нас, дали комнату поближе. Их дом разбомбило, Эля выбила себе новое жилище. А потом, в июле сорок пятого, её муж вернулся с войны. Элечка всю неделю до этого бегала, как будто с ума сошла, прическу делала, платье вынула, «то самое, в котором знакомились», с кружевным воротничком и с голубой лентой по подолу, щебетала и опять смеялась, закрывая ротик рукой. Но когда на перроне увидела своего калечного Сергея, то вся побледнела, за поручень схватилась. «А я ведь его издалека приметила! — шептала она потом на кухне моей матери, всхлипывала, мелко дрожала. — Он ковыляет на своих подпорках, ползет почти, а я всё думаю, лишь бы не мой, лишь бы… Как же он так мог со мной поступить?! Одна рука, одна нога, глаз тоже один! — возмущалась она. — Как же можно быть таким?!» Она не прожила с ним и двух месяцев, поплакала, договорилась о «месте», собрала его вещички и отправила с глаз долой. Теперь вот навещает… Элеонора Алексеевна нисколько не стыдится своего поступка. «Я сделала, как ему лучше! — твердит она. — И ты, Маша, подумай! За ними там уход, да и зачем детям твоим на такое смотреть?! Тем более пьет…» Мария Львовна после очередного такого разговора выгнала Эльку, била её по спине тряпкой и плакала… А мы с матерью всё ждали батю. — Вот папка приедет, покрасим стены, полки навесим, столы он нам сделает, заживем, Сашка! — каждый вечер говорила мама, ероша мои волосы, жесткие, выцветшие на солнце, они никак не хотели укладываться в «приличную», как говорила мама, прическу. И тогда их приходилось то и дело мочить и прижимать рукой. Меня это раздражало, но, если мама хочет, я буду так делать. Я тогда вообще верил всему, что говорит мама. Верил, что она ждет отца, что любит меня, что я «так на него похож, что ей легче становится». Лежа на раскладушке, я уже представлял себе, как вернется батя, мы закатим пир на весь мир, будем есть квашеную капусту и огурцы, мама испечет пирог, соседка даст нам свою красивую фарфоровую посуду. Отец станет курить и вздыхать. Все фронтовики непременно курят, скрутив тугую папиросу и чиркнув спичкой. А потом он расскажет нам, как воевал, и начнет показывать медали. Все будут слушать его, а он, мой батя, велит мне сесть к нему на колени, я уткнусь лицом в его гимнастерку и замру, вдыхая этот до боли нужный мне запах — пота, дорожной пыли, немного гари и земли. Я мечтал, что когда вернется батя, наша жизнь станет совсем другой. У окна он поставит мне письменный стол, чтобы делать уроки, мы сходим на барахолку и найдем там лампу, обязательно с зеленым абажуром, такую, как у нашего школьного директора, Петра Семеновича. Она почему–то мне очень нравилась. И что по утрам он будет делать со мной зарядку, и научит стрелять, и познакомит со своими однополчанами. У каждого фронтовика есть однополчане, сильные, смелые люди, с которыми прорывались через вражеский заслон и кричали: «Ура!» … … Мишка жевал хлеб и посматривал на висящую на стене фотографию. — Этот же твой отец, да? — наконец спросил он, попросил воды. Я подал ему стакан и ответил: — Нет. Это совершенно чужой нам человек. — Как так? А чего ж он с вами обретается? — удивился Мишук. — Он… Он с матерью… В общем, пожениться они хотят, — буркнул я. — Отчим, значит, будет? — кивнул Михаил. — Не будет, — упрямо стукнул я кулаком по столу… … Я хорошо помню тот день, мама вернулась с работы удивительно рано. Я уже сделал уроки и ждал её, сидя на подоконнике. Мама медленно шла по улице, спотыкалась. Её шатало, она задевала других прохожих, те удивленно оглядывались ей вслед. — Зоя, да что ж с вами? Лица на вас нет! — услышал я писк Элеоноры. Она схватила мать за руку, потащила к лавке. — Вы пьяны? Отчего же? Что стряслось?! Мать сунула соседке какую–то бумажку. Элеонора Алексеевна её быстро почитала, потом отбросила, как будто это что–то отвратительное, например, червяк. Я сидел прямо над ними, всё слышал. — Зоя, вам надо немедленно написать! Сию же минуту пойти и написать! — зашептала Элечка. — Так будет лучше для вас. Вы такая хорошая женщина, и вдруг такой поворот! Нет–нет! Не допустим! Вас надо спасать! Немедленно! — Что? Я не пойму, что писать? — рассеянно переспросила мама. — Как что? Отказаться надо от него. И тогда вы ни при чем! Мало ли, как дело закрутится, а вы ему больше не жена. И пусть больше не пишет. И мужа себе нового найдете. Сейчас знаете, как много хороших, правильных мужчин! — Я не понимаю. Что значит «отказаться»? Но я же… — Зоя Тимофеевна потерла щеки руками. На землю перед ней упало и письмо, и сумочка. Эля быстро нагнулась, сгребла всё, потом вскочила, потащила мать прочь со двора. — Успеем! Ещё успеем! — всё твердила она, показывая на свои часики. — Ты только молчи, я сама всё скажу. Уууу! — погрозила она кому–то кулачком. Я хотел окликнуть маму, остановить, но не успел… Мать вернулась уже вечером, тихо зашла в комнату, медленно, очень медленно, как будто слепая, подошла к столу, подвинула стул, села. — Александр, подойди сюда, — велела она. — Слушай меня внимательно. Твой отец погиб. Понятно? Погиб. И больше ждать его мы не будем. Не перебивай! — вдруг закричала она, когда я хотел спросить, откуда она всё это знает. — Молчи и слушай! Никогда больше, никогда не говори о нём, не вспоминай. Нет и нет. Всё! — Это тебе Элеонора Алексеевна сказала? Она врёт! Папа жив, он просто ещё не доехал до дома! Ты обещала, что мы дождемся его, что он вернется! — упрямо замотал я головой. — Тётя Эля врет! Она плохая! Она… Тогда мама меня ударила Первый раз в жизни ударила. Моих друзей матери колотили каждый день, а меня — никогда. Рука у матери была тяжелая, горячая, удар пришелся в висок, я отлетел, испуганно схватился за голову. — Почему, мама?! Почему? — Я заплакал. И от этих слез было стыдно, и больно, что папа не вернётся, что он умер, и мама уже снимает со стенки его фотографию. Он на ней такой молодой, и я на него похож… За это скоро она и стала меня ненавидеть. Я догадывался, что мама сделала что–то плохое, черное, ей совестно, а виноватый почему–то я. — Да возьми ты хлеб нормально! Чего втягиваешь суп, как уличный пёс! Не загребай ногами, Саша! Ты мне уже надоел! — то и дело ворчала она. Я вдруг стал всё делать не так, меня ругали, выгоняли из комнаты, а потом мать запиралась и плакала. Она делала это тихо, почти беззвучно, но я, приникнув ухом к двери, всё слышал и рвался внутрь, но она не пускала. Иногда мама засыпала, устав от своих рыданий, а я шел ночевать к тёте Маше. Вокруг меня бегали Мишкины братья в моих старых рубашках, сам Михаил, кряхтя, писал что–то в тетради. Он делал уроки, а я нет, потому что всё осталось дома. Дядя Федя, постоянно лежащий на кровати за занавеской, то и дело покрикивал на детвору, потом принимался играть на гармошке, страшно матерился и стучал кулаком в стену. Он звал жену, она приходила, успокаивала его, а потом всё начиналось снова. Но я всё равно завидовал Мишке. У него есть отец, моряк, и бескозырка, вон, на полке лежит, и наверняка китель имеется!.. А у меня теперь нет даже фотографии, и говорить об отце мне запрещено. — Ничего, Саша, наладится всё, — шептала мне Мария Львовна. — Это поначалу очень больно, когда узнаешь о смерти. Внутри всё как будто разрывает, потом становится холодно, и вокруг всё в тумане… Но это проходит, я знаю. И ты верь, скоро мама оправится. На вот, тут немного орехов, мне на работе знакомый привез, гостинец, — тетя Маша улыбнулась. Господи, какая она была красивая даже в этом старом–престаром платье, фартуке в пятнах от смородинного варенья, которые теперь уже не отстираются, в стоптанных туфлях и с проседью в волосах. Эта красота исходила изнутри, из сердца, души, и её ничем нельзя победить. — Поешь. И маму угости, ей полезно! Мария Львовна сунула мне в руки кулек с колотыми грецкими орехами, диковинка, деликатес. Я взял один, попробовал, но он был горьким. Или мне так показалось. В то время всё было горьким… … Элеонора Алексеевна объявилась у нас недели через три. — Ну, всё уладилось, Зоя, вот документы, — сказала она, выложила на стол какие–то бумажки и зыркнула на меня. — Раньше прийти не могла, сама понимаешь… Мать пожала плечами, кивнула, быстро сунула документы в комод, заперла ящик, потом опомнилась, сняла с пальца кольцо, хотела тоже его убрать. Оно чудом осталось у нас, не продали, не отдали за кусок хлеба или кубик сахара. — Ой, а зачем же такое хранить?! — всплеснула руками Эля. — Дай–ка сюда, я сдам его, выручим неплохие деньги. Камушек–то у тебя хороший. Ишь, ты, как буржуи живут! — прошептала она едва слышно. Мама равнодушно протянула ей украшение. — Мама! Это же от папы! Не смей отдавать! — полез я вперед, но тетя Эля меня оттолкнула, как будто я назойливая маленькая шавка. — Тут больше нет ничего от твоего папы, понял? Нет и не будет! Вынеси все его вещи, Зоя! Вынеси, не дай бог, уличат тебя! — строго сказала Элеонора. — А я тебе нового мужичка найду. Не век же тебе одной спать. Глядишь, ещё мальчонку родите, а этого… Ну, там видно будет! — заключила она, проверила, лежит ли кольцо в кармане её жилетки, мелко, противно засмеялась, опять прикрыв рот рукой, и ушла… Андрей Андреевич, или как его звал Мишка, «долговязый», появился у нас месяца через полтора. Я пришел из школы, а он сидит с матерью за столом, смеется и гладит её по руке. Матери, кажется, это нравилось, но, как только она увидела меня, то улыбка тут же слетела с её лица, оно стало серым, злым. — Это Саша, его сын, — сказала она гостю. Не «МОЙ» сын, а именно «его». Странно. — Ну здравствуй, Саша, — кивнул мне Андрей Андреевич. — А у меня для тебя подарочек имеется! Он покопался в кармане, протянул мне руку, сжатую в кулак. — Ну, держи конфету, Саша! — сказал гость. — Шоколадная, вкуснючая! Я сглотнул. Я сто лет не ел конфеты, даже забыл, какого он вкуса, этот шоколад. — Ну что же ты ждешь, иди и возьми! — подбодрил меня мужчина. Я посмотрел на мать, но она отвернулась. Тогда я кивнул, подошел поближе, протянул свою ладошку. Вот сейчас Андрей Андреевич положит в неё что–то вкусное, и я побегу к Мишке, чтобы поделить конфету на пополам… Но тут дядя Андрей разжал кулак и… И там ничего не было. А потом схватил меня за нос и крепко сжал. — Запомни, никогда и ничего не получишь, понял? Скажи спасибо, что ещё на этом свете живешь! — прошипел он. Из моих глаз брызнули слезы, я вырвался, кинулся к матери, но она оттолкнула меня. И тогда я возненавидел их — и этого дядьку, и маму. Всей душой, так, как ненавидел, пожалуй, только тех, кто сбрасывал бомбы на наши города. Андрей Андреевич часто обманывал меня и потом. Говорил, что мать зовет, а когда я приходил, то пинал меня и насмехался, или мог пошутить, что приходила моя учительница, ругала меня. Я переживал, не зная, в чем провинился. А дядя Андрей, Андрюша, как протяжно звала его мать, гоготал и трясся всем своим тощим телом… К нам стала часто являться Элеонора Алексеевна, приносила портвейн, мать выставляла на стол какие–то закуски и выгоняла меня за дверь. — Мама! Мне надо делать уроки! И пусть они все сами уйдут! — возмущенно толкался я. Но мать просто выкидывала меня вместе с портфелем в коридор, велев идти к тете Маше... … Я помню тот страшный день, когда Мишка остался без отца. Это было жутко, кровь стыла в жилах от того, как плакала его мама. Мария Львовна выла и царапала ногтями деревяшку столешницы, скулила, металась по кухне, а соседи её утешали. — Отмучился, — говорил стоящий у окна старик Лаптин. — Отмучался наш мореход. Да и пусть так! — И опрокидывал одну за одной рюмки себе в рот. Я видел, как ходит вверх–вниз его кадык, как морщится лицо. Меня замутило, я выбежал вон, схватил Мишку за руку, и мы побежали по улице, ревели в голос, а потом забились в какой–то сарай, упали на склизкий от сырости пол, обнялись и крепко зажмурились. А в голове только и стучало: «Отмучился… Отмучился… От…» — А твой отец жив! — вдруг, намного позже, когда нас стало трясти от холода, сказал Миша. — Мать пришла вчера, сказала, что он где–то сидит, что на него донос был. Твоей маме пришла бумага, что она может передать ему вещи, что скорее всего оправдают. Какой–то чин, говорят, писал. Я, Саша, в этом ничего не понимаю, но что слышал, то говорю. — Мама сказала, что он погиб! — упрямо сжал я кулаки. — Если бы было по–другому, она бы послала ему посылку! — Твоя мама от него отказалась. Тётя Эля это спьяну сболтнула. Она к нам приходила отца с днем рождения поздравить, веселая была, всё топталась в прихожей, ждала, что за стол позовут. А папка её выставил, крикнул, чтобы п р о в а л и в а л а. Она как это услышала, так и выболтала про вас. И папе сказала, что ещё тоже неизвестно, где он там плавал, и почему все его товарищи погибли, а он дома валяется. Мама вытолкала Элеонору за дверь, а отец с тех пор стал сильно пить, а сегодня… Сегодня… Мишка не договорил. Только потом, когда я вырос, то узнал, как дядя Федя ушел из жизни. А на полке так и осталась лежать его бескозырка с якорьком… — Что значит, отказалась? — сглотнул я. — Это же мой папа… — Он теперь же… Ну, как в р а г, понимаешь? — пожал Миша плечами. — Там ещё кое–что… — Тут Мишка опять стал плакать и размазывать по грязным щекам слезы. — Элька эта твою мать уговорила сдать тебя в детдом, ну как сына в р а г а. Моя мама сказала, что не допустит, что мы тебя к себе заберем. Ты не бойся, понял? Кроме тебя у меня больше друзей нет и не будет! Понял? Мы тогда так и уснули, обнявшись… Я вернулся домой утром, тихо зашел в комнату. — Папа живой! — Я встал у кровати матери и громко повторил: — Он жив и скоро приедет домой! Мама вздрогнула, села, её всю затрясло. — Нет! Нет, Саша! Папа умер, не надо, чтобы он возвращался! Он всех нас погубит, понимаешь? Никогда не говори, что он живой. Умер! — зашептала она. Я схватил со стола чашку, из которой вечером пил дядя Андрей, жахнул ею по полу и закричал, что никогда я такого не скажу. Мама вскочила, оттолкнула меня и, зажав рот рукой, выбежала из комнаты… Меня забрали ближе к зиме, когда у матери уже стал заметен живот. Андрей Андреевич почему–то переехал к нам. Он сам собрал мои вещи, свалил их на скатерти, связал её крест–накрест и бросил этот баул на пол. Я растерянно смотрел на мать. — Мама! Но я же твой сын, мама! — шептал я. — Я тут живу… — Нет, нет, мальчик! Теперь ты будешь в другом месте, там тебе лучше, там тебя воспитают. И не надо мне тебя. Если бы ни ты, я бы так не болела, ела бы вдосталь, не нужно было бы отдавать тебе всё! Ты, как пиявка, присосался ко мне, ты же его сын! Его! А он в тюрьме, так и тебя надо гнать! Андрюша, Андрюша! — истерично закричала она. — Уведи его, я не могу… Не могу… Зоя заохала, схватилась за живот, а её новый муж вытолкал меня к приехавшей машине. Мишка всё это слышал, он топтался тогда в прихожей, потом бросился домой, к матери. Мария Львовна прибежала, кинулась к чужим людям, которые забирали меня, стала просить оставить меня ей, она будет хорошо обо мне заботиться, она… — Гражданка, это невозможно, — отодвигая её, сказал мужчина, что вылез из кабины. — Ну за что же его? Он же просто мальчик! И… — Мария Львовна заплакала, вслед за ней и Мишка. Я видел, как по их лицам текли и текли слезы. Надо же, я им чужой, а они оплакивают меня… — У нас бумага, его мать сдала, ну что тут поделать… — сказал кто–то за моей спиной. Мать сдала… Мать… Тогда она перестала для меня существовать. Уже сидя в машине, я видел, как вышла на улицу мама, и тетя Маша подошла к ней и вдруг плюнула в лицо. Та молча утерлась и отвернулась… …В детском доме я стал одним из многих, в меру умный, в меру хулиган. Научился курить, хотя мне было всего девять, научился ругаться так, как когда–то дядя Федя. Плакал ночами, за это меня били. Плакать я перестал. И ждал. Каждый день я ждал. Чего? Что меня навестит тетя Маша, что произойдет нечто, и меня заберут, что мама одумается, что… Хотя нет, маму я больше не ждал. Она меня сюда отдала, отказалась. Я отнимал у неё хлеб и мешал ей. Больше так не будет. Ненавижу! … Мне было двенадцать, когда меня вызвали к заведующей детским домом. Недавно мы с ребятами подрались, было много шума… — Саша! Заходи, — кивнула мне Полина Николаевна, статная, крупная женщина. Таких увековечивают на плакатах и печатают на открытках. У Полины была толстая, отливающая медью коса, большие глаза чуть навыкате, пухлые губы. Она нам нравилась, потому что была справедливой. — Да не переживай, я не стану тебя ругать. Не о том сейчас… Она вдруг как будто смутилась, а потом кивнула кому–то за моей спиной. Я оглянулся и замер. Передо мной стоял мужчина, крепкий, невысокий, мускулистый, в военной форме. На его лице виднелись красные шрамы, но это не пугало. «Он будет сидеть на кухне, курить и вздыхать. Все фронтовики курят и вздыхают…» — вспомнил я свои мечты. — Сашка… Сынок… — прошептал этот самый родной мне человек. — Узнал? Я кивнул. И стало тяжело дышать, и ком стоял в горле, и из глаз опять поползла соленая вода, но я не вытирал её, пусть течет, папа не станет ругаться. Он подбежал ко мне, обнял своими ручищами так крепко, что я перестал дышать. — Задушите же, Иван Викторович! Кости мальчонке поломаете! — испуганно крикнула тётя Поля, но отец не слышал. Он сопел в мою макушку, в те самые жесткие, непокорные волосы, и там тоже стало мокро. — Сашка! Сашок! Мальчик… Он забрал меня в тот же день. Оказалось, что мать отказалась от меня, но права отцовства не отменила. Ей было важно обрубить все связи с сидельцем–мужем, а уж о дальнейшей её жизни заботилась Элечка. Говорили, что у матери растет девочка, моя сестра, и всё у них хорошо, «правильно», но мне это не интересно. Они все мне теперь чужие!.. У ворот детского дома меня ещё кто–то ждал. Отец чуть подтолкнул меня вперед, я прищурился, разглядел. Мишка, тетя Маша и двое её младших сыновей. — Это они мне помогли тебя найти. Я Федора на фронте встречал, хороший был мужик, — зачем–то пояснил папа. — Ты извини, я бы раньше тебя забрал, но в больнице валялся, раны эти, чтоб их… Я кивнул. Чтоб их… Нет, мой папа не женился на Марии Львовне, хотя мы с Мишкой были бы не против. Но мы часто ездили друг к другу в гости, дружим до сих пор. Отца оболгали, обвинили в предательстве, но потом всё разрешилось. — Я ждал тебя, папа! Так ждал… — прошептал я уже ночью, когда сидели, обнявшись, на его кровати. — А я шёл к тебе, Сашка! Каждый день шёл. Ну чего ты ревёшь! Я ж люблю тебя, Сашок! Ну как я мог не прийти!.. Я кивнул. Он не мог не прийти. Он же мой батя! Автор: Зюзинские истории.

Тут обычно на сцене появлялась крепенькая, ладная Люда, с двумя косичками, в шерстяном платье или легком, ситцевом, всё зависело от погоды, в сапожках с чьей–то чужой ноги или в туфлях, тоже явно ношенных. Люська стояла спокойно, смотрела в пол, а Жаба теребила её за плечо своей ручищей. — Её куды? В детдом? Хватит, уже предлагали! И не выдумывайте, и уберите свои бумаженции. Я подписывать ничего не стану, я в этом деле неграмотная, а вы мне тут сейчас… Пойдем, Людмилка, дела у нас. До свидания, уважаемый Айболит, нам не до вас! Да не трогай, чужое это! — Жаба хлопала любопытную Люську, протянувшую руку, чтобы погладить стоящую на столе у врача статуэтку, вставала, тяжело опершись о стол своей ладонью, похожей на огромный кусок дрожжевого теста, пухлый, со складками и короткими пальцами, оканчивающимися ярко красными ногтями. Стол скрипел, в нем что–то хрустело, а может быть это хрустели колени Жабы, потом за ней захлопывалась дверь, и врач выдыхала. Почему–то Веру Петровну все боялись, уж такой у неё внушительный вид. Вера уверенно, гордо, по–хозяйски осматриваясь, шла по больничному коридору. Люся двигалась за ней, как головастик за матерью, потирая отшибленную ладошку, но, кажется, ничуть не расстроившись. Равнодушие? Привычка? Толстокожесть? Это Люсин секрет. — Так! — Вера остановилась, сердито свела брови у переносицы, покусала нижнюю губу, как будто сомневаясь в правильности своих действий, а потом схватила Люську за руку и прошептала: — На вот, докторице отнеси. Да скажи, что Вера Петровна кланяться велела, за заботу, за старания вас благодарит, но никак ей сейчас нельзя под ножичек. Поняла? Ну чего ты стоишь? Шевели подпорками–то! Вот ведь послал Бог внучку не от мира сего! То бежит, как оглашенная, то замрет, в себя глядит, чего там видит — непонятно. Вера Петровна покачала головой, развернула Люську лицом к коридору и подтолкнула в спину. Девочка послушно зашагала назад, к только что покинутому кабинету. — Постучись, малохольная! — крикнула ей вслед Жаба. — Вот девчонка растет! И в кого она такая?! Учишь, учишь, а всё без толку… Вера, ворча, поискала глазами, куда бы сесть. Люди послушно освободили ей место. Убедившись, что Люська зашла–таки в кабинет, Вера сглотнула, осела на обтянутую клеенкой скамейку, вынула из кармана платок и принялась вытирать усыпанный бисеринами пота лоб. Её губы чуть дрожали, а сердце ухало в груди, как молотом по наковальне стучали, гулко, низко, отдаваясь болью в висках. Вера, кажется, ни у кого не вызывала отвращения. Да, объемная, да, в балахонах и с ногами—колоннами. Но не отвратительная. От Веры Петровны всегда хорошо пахло, одежда была чистая, выглаженная, разношенные ботинки, одни на все случаи жизни, начищенные, хоть и облезлые на мысках. — Проблемные ноги, — поясняла Вера, если кто–то не в меру любопытно разглядывал её ботики, неуместные в летней жаре. — А что на них напялишь, если косточки во все стороны. Я же у матери–то недоношенная родилась, вся больная, вся! Живого места не было. А потом–то! А потом всем показала! Жаба вскидывала кулак, «показывала» всем, что она ещё ого–го, кивала, выпятив нижнюю челюсть. — И в ансамбле танцевала, и пела, и… Да чего только ни делала! Глаза вот только… И, говорят, щитовидка. — Вере Петровне становилось вдруг себя жалко, она даже всхлипывала пару раз, вытирала глаза платочком, а потом начинала ругаться: — Да что вы меня тут хороните?! Ишь, удумали, моду взяли в болячках моих копаться! Да пошли бы вы сами в поликлинику! А мне болеть некогда. У меня Люська. Её вырастить — это раз, — загибала Жаба пальчики–колбаски, — выучить — это два. Замуж отдать — это три! А вы говорите, операция! Да пулювала я на неё, на вашу эту операцию! Удивленный и немного напуганный молчаливый Верин собеседник здесь обычно совсем терялся, а Вера Петровна с победой уходила. Сейчас уйти она не могла, ждала Люську, а та, как назло, всё не возвращалась из кабинета докторицы. — Чего она тама? Людмила! Людмила, а ну марш домой! — разрезал тишину коридора её голос, очередь вздрогнула, выглянула из подсобки удивленная уборщица, жующая конфету. — Не шумите! Это же больница! — одернули Жабу, но тут же замолчали, встретившись с её грозным взглядом. А Люська в это время переминалась с ноги на ногу, стоя перед врачом, Еленой Андреевной Рябкиной. Та смотрела на девочку с жалостью и состраданием. — Вот, спасибо вам за участие и заботу. Это от Веры Петровны, — Люда протянула Лене коробку конфет. — Но лечиться она сейчас никак не может. У нас картоха в огороде, выкапывать надо, а то соседи украдут. Поедем завтра, наладим. Елена Андреевна с ужасом смотрела на Люську. — Ты? Тебе книги надо читать, ты учиться должна, а не картошку копать! Скажи мне, девочка, а кем тебе приходится Вера Петровна? Хочешь, возьми конфету. Мне много сладкого нельзя, а ты, я думаю, не откажешься! — Женщина открыла подаренную ей коробку, кивнула, чтобы Люська взяла себе конфету. Но та только помотала головой. — Нельзя. Баба Вера заругает, — поясняла девочка. — Ну, я пойду. А баба Вера мне просто баба Вера, что тут непонятного? — Подожди. Ты же Людмила, да? Красивое имя. А баба Вера с тобой хорошо обращается? Она не бьет тебя? — не отставала Лена, очень чуткий и внимательный врач. — Баба Вера–то? Ну, бывает. — Люськино лицо приобрело задумчивое выражение, как будто она вспоминала случаи из своей жизни, когда бабушка поднимала на неё руку. — Но всегда за дело. Знаете, моя баба Вера — очень хороший человек, просто волнуется много, а от этого и кричит. А про то, что руку на меня поднимает, наврала я вам всё. Вы мне, Елена Андреевна, на листочке напишите, что надо делать, может, комиссию пройти для больницы или что… Вы у нас новенькая же? До вас был Виктор Соломонович, он бабу Веру хорошо знал, умел с ней как–то… Да вы не расстраивайтесь. У бабушки тяжелый характер, судьба выдалась такая… — Люся покачала головой. — Ладно, спасибо за рекомендации. До свидания, я всё же пойду. Люся ушла, оставив свою собеседницу в глубоком раздумье, как вообще можно найти подход к такой особе. И надо ли? В конце концов Вера Петровна взрослый самостоятельный человек, дееспособный, вот пусть сама о своих болячках и думает. — Ну чего так долго? Стряслось что? Она тебе плела про операцию? — напустилась Вера на внучку, схватила её за плечо. Если докторица вбила Люсе в голову, что надо положить Веру в больницу, то Людка ж от неё потом не отстанет! Это ж Пирогов в юбке, это профессор Преображенский, а она, Вера Петровна как будто её Шарик — то микстуры какие–то сует, то таблетки, то припарки… Заботушка. — Ничего она мне не плела. Спрашивала, хорошо ли ты со мной обращаешься. Пойдем уже, а? Не нервничай ты так! Бабуля, ну домой пора, постирать же ещё собирались! — Людмила сунула бумажку с рекомендациями в карман платья, взяла Верину сумку, перебросила себе через плечо на манер рюкзака и зашагала прочь. — Хорошо ли обращаюсь?! Хорошо ли я с тобой обращаюсь?! — Вера Петровна тучей двинулась за внучкой, опять стала надувать шею, а заодно и щеки, возмущенно затопала по линолеуму. — Люда, стой! Людмила, а ну–ка стой! И что ты ответила? Говори! Сумку верни, маленькая хулиганка! Ну! Она нагнала Люську уже внизу, быстро развернула к себе, приказала смотреть в глаза. — Что ты ей ответила? Говори быстро. — Я ничего такого не говорила. Отстань ты от меня, чего привязалась! — Люська поджала губы. — Допрашивают, допрашивают! Ой, бабуль, ну кому до нас есть дело–то? Всё, забыли! — И распахнула тяжеленные двери амбулатории. — Держу. Иди аккуратно, ступеньки. Жалко всё же, что дядя Витя ушел на пенсию… Массивная Вера Петровна сползла с крыльца, потом, хмурая и со строгим прищуром своих выцветших серых глаз и куцей «гулькой» на голове, направилась к остановке. Не хватало ещё полчаса ждать трамвая только потому, что какая–то там медичка решила, что она, Вера Петровна, плохо обращается с Люськой. Ишь, ты! Вот как помочь — так никого нет, а лезть своим носом в жизнь — это у нас первое дело! Это мы можем! Вера была возмущена, переживала всю дорогу домой. К вечеру её попустило, они сидели с Люськой в обнимку та тахте, пели «Ой, речушенька быстрая…», Вера плакала, внучка вздыхала. Вот так вся её, Верочкина, жизнь, как речка, течет, течет, и не повернуть вспять. А рядом — Людочкин ручеек, еще только силу набирает, пенится, меж камушков журчит. Помогать ему надо, охранять, но хватит ли у неё, у Веры Петровны, сил? Всю ночь Вера проворочалась, вставала попить воды, хмурилась. Нет, надо–таки здоровье поправить! Вот окончит Люся восьмой класс, и уж тогда… …Копать картошку поехали рано утром, чтобы успеть на вокзал до оголтелой массы дачников. — Прут и прут! Людка, давай быстрей, копаться с мужем будешь! А со мной поспевай только! — кричала с общей кухни баба Вера, ничуть не стесняясь того, что в этот ранний час воскресенья все соседи ещё спят. — Всё, Люська, ты без завтрака! Вера Петровна хлопнула дверью в комнату. — Ну баба! Я уже! Я косу заплетала! — заныла где–то в квартире Людочка. — Да что же это такое! Поспать не дадут! Совсем ополоумели?! И ребенка не кормит! Доиграетесь вы, Вера Петровна! Доиграетесь, слышите! Мое терпение не безгранично. — Из соседней с Верой комнаты высунулась голова в бигудях, хищно осмотрела коридор. — Пора с тобой заканчивать, жабья твоя душонка. На двух стульях не усидишь, я предупреждала! Моя комната будет. Я своего добьюсь. Орет она! Воскресенье, у людей единственный выходной, а она орет! Голова спряталась обратно, захлопнулась дверь, а Вера только усмехнулась. — Собаки брешут, караван идет, Инга Романовна! А вот как картоху трескать мою, так больше не приходи. И работают люди, а вы ж нелюдь. Вы сына своего, Ваньку, куда отправили? Забыли? А я помню. И только попробуй мне, — Вера Петровна по–хозяйски распахнула соседскую дверь, вырвав из досок шпингалет. — Попробуй куда настучать! Мигом ответку получишь! Люся, обняв себя за плечи, слушала, как ругается за стеной бабушка. Страшно это всё… Страшно… Хотя… С бабушкой ничего не страшно, она — непробиваемая скала. Инга Романовна аж поперхнулась такой невиданной наглостью. — Вон! Вон из моей комнаты, ты, захватчица! Сегодня! Сегодня же пойду в жилконтору, поняла? Там как раз новый главный пришел, он–то нас и рассудит. И картошка мне твоя не нужна, благо, на рынках у нас и получше продают! Жаба! Тряся бигудями, Инга навалилась на дверь своим худым телом, прикрытым байковым халатом, закряхтела, её тапочки скользили по полу, а так ведь недалеко и до падения. А что в её возрасте падение? Это перелом шейки бедра, больницы, и не видать тогда Инге комнаты, как своих ушей! — А ты, собака кудлатая, ещё полай мне! В контору она пойдет. Сходила уже однажды, Ваню оговорила. Как только тебя ноги носят ещё! — Вера Петровна плюнула на побеленную соседскую дверь, опять выпятила вперед нижнюю челюсть, стала надувать шею. Дышать было трудно, но это пройдет, как только они с Людкой наконец сядут в электричку. — Люда! Да чтоб тебя черти унесли! Быстрее! — закричала Вера, пошла одеваться… Уже сидя на жестком сидении в вагоне поезда, Вера Петровна крепко задумалась. — А ну как и правда пойдет в жилконтору? А там новое руководство, не прикормленное… Так могут и отнять у нас с тобой комнатенку–то, а, Люд? Спишь что ли? Ну, тютя! Тут судьба твоя решается, а ты… Просыпайся! — хлопнула она девчонку по коленке. Люся, пригревшаяся, было, между стенкой вагона и рыхлым бабушкиным боком, задремавшая, вздрогнула, открыла глаза. За окном бежали куда–то назад, к городу, к злой Инге Романовне, поля. Над ними висел густой, молочно–желтый туман. Солнце едва проглядывало сквозь утреннюю дымку, поблескивала под мостом Пахра, лохматый пес лаял на лениво стоящую корову. Корова едва только водила хвостом туда–сюда, тоже смотря на солнце, как и Люся. — Ты чего, заболела? — обеспокоенно вскинулась Вера Петровна. — Удумай мне ещё! Кто мешки поволочет? Картоха сама себя не довезет. Ну! Дай лоб! Людочка послушно подставила свой лоб под теплую бабушкину руку. Сухая кожа немного царапалась, но пахла приятно — хлебом и жареной картошкой. Почему так пахли бабушкины руки, Люся не знала, просто помнила этот запах. И всегда вздыхала, когда его слышала… — Не заболела. Холодная. Так чего? А… — догадалась Вера Петровна, прищурилась. — Есть хочешь? Ну конечно! Как поспать, так ты первая, а как в дорогу бутербродов наделать, то–сё, так нет тебя! Ладно! Погоди. Вера Петровна встала, задевая сидящих с другого бока людей, стала копаться в авоське, которую подвесила на крючок, вынула оттуда завернутые в бумагу бутерброды. — Вот. Ешь. Молоко не взяла. Инга эта мне все мысли отбила. Пойдет она, конечно! Знаем мы! — опять раскипятилась бабушка, а Люда только кивала, с аппетитом поглощая бутерброды. — Уф, аж за ушами трещит! — кивнула смотрящим на них пассажирам Вера Петровна. — Молодой организьм, требует. Ешь, Людка! Наедай шею. А я покемарю… Теперь уже она, Вера, привалилась к внучке своим плечом, поелозила, устраиваясь поудобнее, и заснула моментально, как будто выключили её. Дышала ровно, мерно. Люся, быстро поев, тоже скукожилась, положила голову на бабушкину макушку, зажмурилась. А в черноте закрытых век все плыло куда–то назад, к страшной соседке Инге бельмо солнца. Потом оно пропало, растворилось в белой густой сметане. Люся тоже уснула… Вере Петровне снился большой просторный кабинет, сплошь красные ковры да дорожки, тяжелые, бархатные гардины, стол посередине кабинета в зеленом сукне, вокруг него стулья стоят, блестят орехового цвета лаком. На стульях сидят люди. Они вершат Люськину судьбу, а она, махонькая, пять лет всего, спряталась за бабу Веру и дышать боится. Вера чувствует в своей руке Людкину потную ладошку. — Не бойся, да не реви ты! — кидает назад Вера, а потом, перекрестившись мысленно, поднимает глаза на комиссию. Она, эта комиссия, сейчас скажет, имеет ли право Вера Петровна Попова, сирота и одинокая женщина, взять к себе на воспитание соседскую девочку, Люду, чья мать куда–то запропастилась и вот уже год не появляется. Вера смотрит жалобно, её подбородок дрожит, она готова упасть на колени перед этими людьми. А они в сомнении. — Не родственница вы ей, вот в чем дело! По закону… — начал председательствующий. — А по сердцу–то как? Лучше её забрать? Тут её дом, жизнь. А я пригляжу, уж будьте спокойны! — перебивает его Вера, начинает рассказывать, как люда любит её суп да оладушки, как им хорошо вдвоём. — Приглядеть — это за собакой можно, а тут ребенок! Документы нужны, разрешения! Нет. Извините, но нет! — хлопнул рукой по столу, как будто таракана пришиб, высокий худой мужчина. — Вы толкаете нас на нарушения, а под суд я не хочу! Вера заплакала, запищала и Люська… Под суд никто не пошел. Вера Петровна нашла «доводы», изыскала средства. Ей выдали бумагу о временной опеке девочки. Это была их с Люськой маленькая победа... Вера проснулась уставшая, измотанная, посмотрела в окно. Электричка подъезжала к Чехову. … — Уродилась картоха! Ой, уродилась! — радовалась Вера Петровна так, как будто жила опять в голодное время, и они всем детдомом пришли на делянку. Тогда и не знали, к чему вернутся — к урожаю или пустым грядкам. Если всё было хорошо, то воспитатели улыбались и раздавали детям вилы. Копали дети молча, сосредоточенно, вынимая каждый клубенек из земли, как драгоценность… Вера Петровна потрясла головой. Ни к чему сейчас все эти воспоминания. Зачем?! Работать надо. — Люда! Ну кто так выкапывает! Ты же все проткнешь! Ай, дай, я сама! Ты ботву прибери пока. — Гляди, Верка опять свою приживалку на работы вывела! — судачили соседи. — Ну а что ж… На себя ж работает. Пусть привыкает, всю жизнь ещё пахать, — ответил кто–то. — Хитрая Верка баба. Такое дело провернула, однако, — покачал головой сидящий на пустом деревянном ящике пожилой мужчина. — Может мне тоже кого удочерить? Манька, пойдешь ко мне во внучки, а? — подмигнул он копающейся в огороде соседке. — Да тьфу на тебя, дед Егор! Не было забот! Верка с этой девчонкой ещё наплачется. Молодежь сейчас пошла сумасбродная, дичью занимается. Как бы Вера Петровна не пострадала… — Мария воткнула в землю лопату, сняла перчатки, вытерла лоб. День разгуливался, припекало, туман сполз пониже, к реке, оставив пригорок чистым, звенящим от утренней росы. Вера ловко поддевала землю, вынимала клубни, счищала с них жирную, влажную землю, складывала урожай в мешок. — Ну, что у нас получается? Люська, сколько мешков? Эти два нам, этот Инге, за молчание, эти два продам. Посидим? Людмила! Я кому сказала, сядь и замри! Возится, возится, все сапоги в земле, сама будешь потом отчищать, сама, слышишь? Вот несносная девка свалилась на мою голову! А Люда гоняет по грядкам кузнечиков. Те рывками отскакивают от неё по бороздам, вжикают, сталкиваются в воздухе, опрокидываются на спину, глядя глазами–точками на девчонку. — Лови, лови. На ужин наловишь, приходи! — ворчит Вера Петровна. У неё опять ломит спину так, что не разогнуться, и жарко, и хочется пить, и дорога до города будет тяжелой, хорошо бы поймать машину, хоть бы до электрички довезли. Один мешок они возьмут сегодня, остальные помаленьку перетащат потом. Ничего, лишь бы опять в глазах не потемнело… — Людка! Да помоги же, не могу нести, рука отнимается! Ну что ты такая неловкая, прямо деревяшка какая–то! Садись, мешок меж ног поставь. Ну вот, порвала! Господи, ну что ты такая криворукая?! — ругалась Вера, пока искали место в электричке. Другие пассажиры с неприязнью смотрели на ввалившуюся внутрь, похожую на жабу женщину, и с жалостью — на Люсю. — Шпыняет её, совсем с ума сошла! Девчонка ж, ну куда ей мешок картошки. Еще бы капусту ей на спину положила! — шептала своей подруге женщина с букетиком астр. — Вот с такой жить… Наплачешься! Такая обзовет, даже не поморщится. Бедный ребенок! — вторила ей другая. — Бывают же на свете жабы! Что только не квакает! Ребенок, сразу видно, затюканный. И бьет, небось, девчонку–то! Таким ничего не стоит руку приложить… Пассажирки переглянулись, многозначительно подняли бровки. Людмила, сонная и вялая, совершенно равнодушная к тому, что говорит Вера Петровна, плюхнулась на скамейку, сунула, как велели, мешок под ноги, подождала, пока бабушка пристроится рядом, и тут же повалилась на неё плечом. — Умаялась? Ну подремли, ладно. До дома ещё потащишь, мне не сдюжить, — пробормотала Вера Петровна, вытянула вперед свои распухшие ноги, тоже как будто задремала… Ей стало плохо станции через три. Она захрипела и стала сползать со скамьи. — Бабушка! Ты чего?! — Люда выпрямилась, испуганно затрясла женщину за руку, но та не открывала глаз… …— Кем приходитесь? Документы какие–то на неё есть у вас? — в который раз спрашивал Людмилу высокий молодой врач, стянув с лица маску и стуча карандашом по листу бумаги. — Бабушка это моя. А что с ней? Документы? — Люда с силой потерла виски, как будто старалась вспомнить, куда бабушка засунула документы. — Дома всё. Я не знаю… — Плохо! — припечатал доктор. — Востряков! Ты что девчонку мучаешь? Тебя как зовут? Люда? Чай будешь? У меня булка калорийная есть, а? — кивнула комкающей в руках кончик мешка Люсе медсестра. — Не буду я чай. Мне надо картошку отнести. Это для Инги Романовны, нашей соседки. Иначе она на нас заявит. Вы понимаете? Отпустите нас, пожалуйста, а? Вы ей сделайте укол, и мы поедем. Бабушка не любит больниц, совершенно не переносит. Можно нам уехать? — Люда вскочила, беспокойно огляделась. — Не могу я вас отпустить. Вере Петровне придется полежать здесь, с сердцем не шутят. Тебя может кто–то забрать? — Востряков зевнул, закрыв рот рукой. — Сколько? Ну сколько лежать? — не отставала Людмила. — Неделю. Девочка, у неё сердце, а это долго… Да, Востряков? — положила медсестра руку доктору на плечо. — А меня Ниной зовут. Твоя бабушка спит пока, пойдем, я тебя покормлю. Люська подумала немного. — Ну давайте. Только денег у меня нет, я тогда потом вам привезу, хорошо? — сказала она тихо. — Вот ещё придумала! Деньги мне давать… Даже обидно. Пойдем, я даром детей кормлю. Вот так! Нина распахнула старенькую, со стеклянными вставками дверь. Та скрипнула, черканула по полу углом, ещё больше разодрав и без того рваный линолеум. Люда, грустно вздохнув, пошла за ней. Вот влипли они в историю… Сейчас начнут документы трясти, выяснять… Людмила переночевала с сестринской, утром позавтракала кашей, которую принесла всё та же Нина. — Там Вера Петровна твоя очнулась. Буянит, тебя требует, спрашивает, куда картошку дела. Ты бы сходила… — попросила она, глядя, как Люська с аппетитом уплетает второй бутерброд с сыром. — Сейчас схожу. Спасибо, всё было очень вкусно. Я потом посуду за собой помою. В какую палату мне? — В десятую. Люсь, ты только не обращай на неё внимания, она грубая из–за болезни своей… — Нине девчонку было очень жалко… — Ты где ходишь? Ты что меня тут бросила?! — затрубила Вера, как только девочка появилась в дверях. — Картоха где? Да застегни ты кофту, всё наружу! Тьфу! Люська, учти, пропадет урожай, я тебя выпорю. Нам… Нам… — Тут Вера вдруг поняла, что вся палата удивленно и даже осуждающе смотрит на неё, подозвала Люську поближе. — Нам надо Инге отдать, а то она опять шум поднимает. Ты же понимаешь? А ну быстро говори, куда дела картоху! Растяпа ты, Людка, как есть, чуча! — Помешалась совсем бабка! Вы чего на ребенка орете? Какое право имеете?! Детский труд хорош до какой–то степени. Да на вас надо заявить, куда следует. Вон, девочка вся сжалась! — возмущенно заговорили со всех сторон. — Главврача позовите! Немедленно позовите главврача. — Нет его, в район уехал, ремонт больнице выбивать, — пояснила уборщица, намывающая в палате пол. — Жаль. Но мы подождем! И всё ему расскажем! — строго подытожила выступление в защиту Люды молодая женщина у окошка. — Бабуль, ты есть будешь? Надо поесть… — шепнула Люся бабушке на ухо, та нехотя кивнула. — …Ну как ты даешь мне? Неудобно же! Вытри, не видишь, по подбородку течет! Люда, из тебя сиделка никакая! Погоди, что ты суёшь мне, я это ещё не проглотила. И кто это сварил? То ли манка, то ли склянка… — Вера Петровна ругалась на каждое Люськино движение, на каждый вздох, кряхтела и рычала, стараясь половчее уместиться на узкой больничной койке, но не получалось. — Да чтоб нас! — закричала она наконец, когда Людочка случайно пролила на её одеяло горячий чай. — Иди уже! Покормила, спасибо! Картоху найди, слышишь! Разиня! Люда встала, взяла тарелку, понесла мыть. — Жаба! Гадкая, противная жаба! И как только таких земля наша носит?! — шептала за Люсиной спиной Нина. — Бедная ты девочка! Всю жизнь такие унижения терпеть… Господи, ну как так можно, как же так допустили, чтобы девочка с такой ужасной бабушкой жила? А родители что? Где они? Ты только не плачь, слышишь? Не обращай внимания. А как только выздоровеет твоя бабушка, мы уж за тебя заступимся. Мы тебя отвоюем! — распиналась медсестра, наблюдая, как Люся моет в маленькой белой раковине Верину посуду. И вдруг девочкина спина, до этого сутулая, уставшая после вчерашней работы, разом выпрямилась, руки сами собой уперлись в бока. Людмила обернулась и строго, совсем по–взрослому посмотрела на причитающую женщину. — Баба Вера мне самый близкий и родной человек. Единственный мой родной человек, вам понятно? Не смейте, слышите, никогда не говорите про неё плохие вещи! Вы ничего не знаете, а судите. Это плохо! — Ишь ты! Какая резвая. И чем же она хороша? Тем, что тебя, девчонку, картошку заставляет таскать, или тем, что сейчас отчитывала тебя, как какая–то королева? — Нина сложила руки на груди, покачала головой. — Родной человек… Люда усмехнулась. — Баба Вера очень боится оказаться слабой. Тогда, если с ней что–то случится, меня отправят в детдом. Я же ей не родная. Отца у меня нет, а мама… Она ушла давно, мне пять лет было. — То есть как ушла? — не поняла Нина. — А вот так. Просто собрала чемодан и ушла. Я ей была не нужна, только деньги на меня тратить. За мной пришли, хотели в детский дом забирать, а баба Вера отстояла. Как? А я не знаю, как, пороги обивала, все свои украшения раздала, выкупила меня, и я теперь с ней. И комната у меня осталась, а то соседка наша, Инга, хотела комнатку для какого–то своего родственника забрать. Вот мы ей теперь за то, чтобы не претендовала, чтобы в жилконтору не ходила, даем продукты. Бабушка покупает, или вот, выращиваем, — Люда пнула ногой мешок. — И отдаем. Инга мою бабушку побаивается, вот и молчит. И мне всё равно, как баба Вера со мной разговаривает. Я у нее на руках росла, как внучка родная, она ради меня торговала незнамо чем, только бы мне одежду покупать, продукты хорошие. Да, она грубая, всем это не нравится. Но это от усталости. И… И от того, что она сама детдомовская… Вы не знаете, какая она хорошая, вы её не видели. А я её люблю. В семь лет, когда я пошла в школу, мне всё казалось, что мама должна вернуться, ведь я учусь хорошо, у меня пятерки. И я ждала мать на Новый год. Баба Вера сшила мне шубку, как у Снегурочки, валеночки белые нашла, я так ждала… Мама не приехала, и баба Вера плакала вместе со мной всю ночь. Я не знаю, почему мама ушла, почему меня бросила, но если сейчас и баба Вера… Если она… Если… Я не выдержу. Я просто не смогу без неё… Понимаете? И она не жаба! Она самый лучший человек на земле! А вы не знаете, так и не говорите! Людин голос сорвался на писк, она зажмурилась, обхватила себя руками. Плакать нельзя, бабушка всегда ругается, если Люська плачет по пустякам, но не плакать почему–то не получается… Нина пробурчала извинения, сама расплакалась. Странная Люська, очень странная! Совсем ещё ребенок, а ведь взрослые у неё мысли и поступки взрослые. И людей она понимает, умеет прощать мелкое ради чего–то большого, доброго, действительно светлого… …Веру Петровну выписали через пять дней. Востряков вызвался лично отвези их домой, положил в багажник картошку, Нина напекла пирогов, смущенно сунула их в руки Люсе. — Не надо! Совсем не нужно это! — отнекивалась девочка, поглядывала на бледную, обессилевшую бабу Веру. — Нужно. Дома чаем бабушку напои, накорми, и отдыхайте. — Нина не стала даже слушать эти возражения. — И вот ещё что: если чем надо помочь, ты позвони, вот номер, я на бумажке написала. Я приеду. Вера Петровна! — Медсестра обернулась к пациентке. — Выздоравливайте. И… И спасибо вам за Люсю. Вы большой души человек! Вера Петровна сердито поглядела на Люську, потом поджала губы. — Рассказала? Ты бы ещё по радио объявила! Вечно меня в краску вгоняешь! Что ты там наболтала, что нас на личном транспорте везут, а? Ты наболтала лишнего, Люда, язык у тебя, как помело, и вообще… Но тут Вера вдруг замолчала, осторожно подошла к Нине, раскинула свои ручищи, обняла медсестру. — Да пустяки всё это. Ну правда! Велика ли заслуга — девчонку приютить?! Вырастить бы успеть, не уйти раньше… Выпустив Нину из своих объятий, Вера Петровна подмигнула ей, залезла в машину и закрыла глаза. В её голове уже роились мысли о четырех оставшихся в сарае мешках картошки, о том, что там опять затеяла Инга Романовна, чем кормить завтра Люську, и стоит ли купить ей коньки… Соседка с первого этажа отдает почти даром, а Люда очень хотела именно такие — беленькие, фигурные, как у спортсменов в телевизоре. — Бабуль, тебе плохо? — тревожно погладила её по плечу Люся. Бабушка никогда так долго не молчала. Она всегда либо ругалась, либо рассуждала вслух. — Ну вот! Что ты за наказание, а?! Сбила с мысли! Вот о чем я думала? О чем? — недовольно дернулась Вера Петровна, тяжело вздохнула. — Люська, Люська… — тихо добавила она, поцеловала внучку в лоб. — Хорошо всё, задумалась просто. Да чего ты ревешь?! Ну вот, у меня вся кофта теперь мокрая! Людмила, ты мне это брось, слышишь? Перестань сейчас же! Ты несносная, ясно тебе? Совершенно невозможная моя самая любимая девочка! Господи, за что мне всё это… Она всё говорила и говорила, а Люська, увидев свою бабу Веру прежней, успокоилась. Пока они вместе, ничего не страшно, и впереди у них только хорошее. И пироги в бумажном пакете пахнут малиной, и мелькают за окошком всё те же поля и дачные домики, и клонит в сон… Люся пристроилась на бабушкином плече, закрыла глаза, засопела. Вера Петровна улыбнулась: приятно быть любимой, кому–то нужной, единственной. Хорошо, что она тогда Люську «отстояла», выбила на себя документы, не сдалась! Много впереди забот, волнений, но ради Люськи можно и ещё повоевать! Никакого здоровья не жалко! А к этой Елене Андреевне, врачихе участковой, надо всё же сходить. Надо… Автор: Зюзинские истории.