Жизненные истории

В свои шесть лет Наташа делала очень много всего по дому. Это было необычно, странно и вызывало уважение. В жизнь девочки и ее бабушки никто не лез. Но за глаза поговаривали, что старуха (бабушка Наташи) лишает девочку детства. Другие так не считали и задавали встречный вопрос: «Где была бы эта девочка, если бы не ее бабушка?» Тане тоже не нравилось, что Наташе было разрешено гулять только после того, как она поможет своей бабушке в огороде. Однако, наверное, лучше так, чем жить в детском доме. Одета девочка была скромно и опрятно. Правда ее обувь оставляла желать лучшего. Игрушек у нее было мало: старая кукла с ужасными волосами, плюшевый медведь ручной работы, и разные кастрюльки, мисочки и прочая кухонная утварь. Для готовки они были уже непригодны, и бабушка отдала их Наташе для игр. У Тани же разных игрушек было навалом. Родители хорошо зарабатывали и не скупились на всякие подарки. Но Тане все равно больше всего нравилось играть в Наташину посуду. В них они «варили» супы из листьев, компоты из ягод, и всякие зелья. В тазиках обычно купали кукол, если Таня брала их с собой. С Наташей было интересно играть. Она никогда ничего не жадничала и всегда всем делилась. Даже свои конфеты отдавала, если те у нее появлялись. Родители были не против, что их дочь ходит в гости. Разве что мама хмурилась. Ей Наташа почему-то не нравилась. Дни в деревне пролетали быстро. Каждый вечер папа выносил раскладной стол на улицу и стелил скатерть. Дедушка жарил мясо, бабушка нарезала салаты из свежих овощей. Маме и Тане доставалось самое легкое: разложить все на столе. Когда все было готово, семья садилась ужинать. Начинались разговоры за жизнь, про будущее, про малыша, которого ждала мама. Таня радовалась тому, что у нее будет братик или сестренка. Наконец-то станет не так скучно. В конце вечера отец выносил гитару, и взрослые начинали петь. Таня обычно смущалась и уходила. Ей было немного скучно. А еще она боялась, что ее тоже заставят петь. Однажды в один из таких вечеров Таня захотела пригласить к ним Наташу. И счастью не было предела, когда родители разрешили ей прийти. Тот день Тане запомнился, как один из лучших. Быстро поужинав, они с Наташей убежали в дом. Девочка с удивлением разглядывала Танины вещи. Но больше всего ей понравились розовые сандалии. - Они такие красивые, - с восторгом сказала Наташа. - Хочешь? Бери, - предложила Таня. – Они новые. Их отец только вчера привез. Я их даже не носила. У него вчера решил всем подарки взять. Просто так. Наташа покачала головой: - Не могу. Их же тебе купили. - Да, бери, - махнула рукой Таня и отвела глаза, - тебе нужнее... У меня очень много всего. А у тебя обувь вон какая ужасная. Мне будет приятно, если ты их возьмешь. Ты ведь всегда со мной всем делишься. Наташа покосилась на свои стоптанные туфли и густо покраснела. Вообще Таня старалась не говорить про разницу между ними. Наташа оказалась хорошей подругой и хвастаться, и обижать, а уж тем более дразнить ее не хотелось. В тот день они долго играли, а потом Наташа ушла домой, забрав с собой сандалии. Обувь ей оказалась в самый раз. Родителям Таня решила об этом не говорить, потому что не видела в своем поступке ничего дурного. Мама и папа всегда учили помогать нуждающимся, не смеяться над убогими, не обижать сирот. Таня считала, что ей очень повезло родиться в такой хорошей и доброй семье. И потому, когда мама решила поинтересоваться куда пропали сандалии, честно рассказала про то, что отдала их Наташе. Девочка совсем не ожидала, что мама разозлится. - А кто тебе разрешил без спросу отдавать вещи, купленные на наши деньги? - Но это же мои вещи, - ответила ей Таня, полагая, что может делать с ними все что хочет. Вскоре о неприятной ситуации узнала вся семья. Каждый нашел что сказать девочке. - Ты должна была хотя бы спросить. Можно ли или нельзя? Если у Наташи все так плохо с обувью, то мы бы ей помогли. Мы ругаем тебя за то, что не поинтересовалась у нас. Единственный кто заступился, так это дедушка. - За первое взрослое решение вы ее ругаете. Бросьте журить за доброе дело. Не от зла она подарок сделала. Такое поощрять надо. Да и ту девчонку жаль. Сирота ведь... - Сирота и что? - Спорила мать, - Тоже поступила некрасиво. Взяла то, что ей не принадлежало. Хитра девка. Знала мать ее. Подругой мне была, потом деньги сперла. Я считаю, что сандалии нужно забрать и как следует наказать девчонку. - Бога побойся, - ответил ей дед. – Сколько эти сандалии стоили? Я заплачу. Плохая примета дареное отбирать. А уж сироту обижать... Ведь аукнется. Не вина этой девочки, что тебя когда-то ее мать обманула. Судьба у той женщины ужасная оказалась... Мама сделала вид, что не слышит и продолжила: - Не в деньгах дело. Мы можем по три таких пары в день покупать. Девочек надо проучить. Пусть Таньке будет стыдно за то, что с нами не посоветовалась, и пусть Наташке неповадно станет за то чужое взяла. Таких учить надо, а не поощрять. Таня слышала весь разговор. Ей стало очень неприятно из-за того какое решение приняли ее родители. - Если вы отнимете у нее сандалии я... Тогда я... - Выкрикнула она, еле сдерживая слезы, - никогда больше не буду с вами разговаривать. Вот! Я обижусь! Девочке казалось, что ее угроза повлияет на решение родителей. Но мама и папа лишь больше разозлились и запретили ей выходить с участка. Наказание длилось целых три дня. Хотя Тане казалось, что прошло не меньше недели. Сандалии у Наташи все же забрали. Таня слышала, как мама с бабушкой это обсуждали. - Нахалка, а не девка. И бабка у нее такая же. Того и гляди хамству научит. - Ох, не знаю. Неправильно это. Грешно сироту обижать. Какой спрос с детей? Таня плакала. Никогда еще в жизни ей не было так горько. Аж дышать стало тяжело. Единственным человеком, который ее понимал, был дедушка. Да и тот с мамой согласился. - Ты лучше родителей слушай. Ишь они какие у тебя, - ворчал он, гладя внучку по спине, - вырастешь, сможешь поступать как хочешь. А сейчас лучше разрешения спрашивай. Все-таки в чем-то они правы. Тане запретили видеться с Наташей, считая, что сирота плохо на нее влияет и учит дурным манерам. И все же когда Тане разрешили гулять, первым делом она прибежала к ней в гости. Больше всего Таня переживала за то, что Наташа ее не простит. В произошедшем она чувствовала свою вину и очень переживала из-за этого. Наташа не обижалась, но играть вместе с Таней отказалась. Объяснив тем, что на нее бабушка сердится. - Я ей проблем прибавила. Если твои родители увидят тебя тут, то будут злиться на нас. Но вскоре о случившемся все забыли. Таня до конца лета бегала к Наташе в гости, но та всякий раз отказывалась играть, ссылаясь на занятость по дому. Было ощущение, что она чего-то боится. Осенью пришлось возвращаться в город. Весь следующий год Таня вспоминала Наташу. Произошедшее на даче задело до глубины души. Родителям она не рассказывала о своих чувствах. Думала, что не поймут. В конце осени мама потеряла малыша. Стало совсем тяжко и гадко. Никто не мог понять причины, впрочем, они были и не важны. Это уже случилось и это надо было как-то пережить. Весной Тане исполнилось семь лет, и она вовсю готовилась к школе. Занятия утомляли, очень хотелось в деревню к бабушке. Папа на день рождения подарил велосипед. Таня представляла как летом будет кататься наравне с другими ребятами. На душе сразу становилось хорошо. Мама вновь ждала малыша. Врач посоветовал ей больше находиться на свежем воздухе и меньше напрягаться. Жизнь начала налаживаться. Наташа, как оказалось тоже весь год ждала Таню. В деревне зимой ей было скучно. Казалось, о том случае с сандалиями все забыли. Лишь однажды мама, увидев, что Таня учит Наташу кататься, потом язвительно спросила: - Это случайно не та девочка, которая туфли у тебя выпросила? - Не та, - Таня покачала головой. – У меня никто никогда ничего не выпрашивал. - Огрызаться начала, - вздыхала мама. Ей по-прежнему не нравилась дружба между дочерью и сиротой. Порой Тане даже казалось, что ее мама совсем лишена сочувствия. Своими предположениями она поделилась с папой, но тот объяснил Тане, что мама просто переживает за нее. Все детки разные и никто не знает, что у кого в голове. Однажды маму сильно обманула одна подруга. Украла все накопленные деньги. И теперь мама думает, что все кругом такие. Девочка подумала, что глупо всех судить по одному плохому человеку, но вслух ничего не сказала. Все изменилось под конец лета. Таня каталась по очереди с Наташей на велосипеде. Таня сильно разогналась и не смогла удержать руль. Свалившись с велосипеда, она почувствовала острую боль в ноге и сразу расплакалась. Наташа испугалась и позвала взрослых. Сосед дядя Миша помог донести девочку до дома. Увидев, заплаканную дочь, мать Тани перепугалась. Наташа начала рассказывать, что они просто катались и вот... Но кто ее слушал. - Может это ты ее толкнула?! – Чересчур строго спросила ее мать. – А ну ушла отсюда! У тебя в крови честных людей обижать. Наташа убежала в слезах. У Тани оказался перелом. Пришлось вернуться в город и наложить гипс. О гулянках можно было забыть. Ко всему прочему мама опять попала в больницу. Что-то с ее беременностью было не так. После выписки мама вернулась домой бледная и похудевшая. Ее живот исчез. Родители стали постоянно ругаться и однажды, пытаясь в чем-то друг друга обвинить, отец сказала страшную фразу «бумеранг за угрозы». Таня поняла, что оно страшное, потому как изменилась в лице ее мама. Никогда она еще не видела ее такой подавленной и огорченной. Она очень долго плакала. Отец, чувствуя, что переборщил, пытался успокоить жену. Таня не хотела их тревожить. Понимала, что это личное дело родителей. В сентябре она пошла в школу. У нее появились новые друзья и заботы. Классной руководительницей оказалась молодая женщина. Она была очень доброй и помогала выполнять домашнее задание. Мама после того разговора с отцом изменилась. Стала более сдержанной и задумчивой. На лето у Тани была куча планов. Девочка собиралась гулять с утра до вечера. В этом году ей было позволено ходить с ребятами на речку, и Таня собиралась там провести все свободное время вместе с подругой. Но планам было не суждено сбыться. Большим потрясением стало узнать, что Наташу забрали в детский дом. Бабушка рассказала родителям, что соседку положили в больницу. Что-то с почками, нужна операция и дорогостоящее лечение, которая та скорее всего не сможет себе позволить. Таню не интересовала бабушка Наташи. Ей было страшно за подругу. Она находилась в кошмарном месте. Дети, напуганные рассказами взрослых, говорили, что там каждый день всех ребят бьют и морят голодом. - Давайте заберем оттуда Наташу? – Предложила Таня родителям. – Пока ее бабушка не выздоровеет. Никто не воспринял предложение девочки всерьез. Взять на себя такую ответственность это дело серьезное. Несмотря на все Танины уговоры никто не собирался ее слушать. Девочка не могла понять почему они просто не могут забрать Наташу. Что в этом сложного. Неужели, ее родителям так сильно она не нравилась? Или дело было в Наташиной маме? Таня затаила обиду на взрослых. Ведь они не понимали, что Наташу надо спасать! - Вот если бы я там оказалась. – Решила высказаться Таня, - Наташина бабушка меня бы забрала! Потому что она добрая! А вы все жестокие. Даже сандалии для нее пожалели. Бабушка Тани сразу схватилась за сердце и перекрестилась. Родители переглянулись. Им было неприятно услышать нечто подобное от дочери. Таня и не подозревала какие страшные слова только что произнесла. - Ты и про сандалии помнишь? – Только и удивился отец. – Для тебя это было важно? - Очень! Ей были они нужны! Она ведь последнее мне отдавала. Вечером Таня не вышла к родителям на улицу, отказалась от ужина. Обида была настолько сильной, что во рту опять было горько, а в горле образовался неприятный ком. Взрослые не стали ее уговаривать посидеть с ними. Они о чем-то активно спорили и до девочки им не было никакого дела. Утром отец с мамой уехали. Таня было очень любопытно куда они отправились. Только ей не хотелось показаться слабой, и она не стала об этом спрашивать. Бабушка, видя настрой внучки, сказала непонятную фразу: - Гордыня худший из смертных грехов. Твои родители хорошие люди и очень стараются для тебя. Зря ты так. Через неделю Таня и сама поняла, что переборщила. Родители до сих пор не вернулись. Не выдержав, она решила узнать у бабушки где они. - У них большое дело. - Они злятся на меня? Из-за этого их нет? - Они тебя любят, - ответила бабушка. Таню такой ответ не устроил. Теперь все мысли девочки были только о родителях. Ей почему-то казалось, что они ее бросили, а бабушка не хочет в этом признаваться. Стало по-настоящему страшно. Зря она наговорила им гадостей. Прошел месяц, прежде чем вернулись родители. Таня уже забыла все плохое и расплакалась, когда их увидела. Родители, которые раньше уезжали и на более длительное время, удивились. - Неужели, ты действительно думала, что мы тебя бросили? – Спросила мама. – Разве бабушка тебе не сказала, где мы были? - Нет. А где вы были? – Вытирая слезы, спросила Таня. Отец достал коробку и протянул дочери. Девочка взяла ее в руки и открыла. В коробке лежали симпатичные кожаные сандалии. Почему-то сразу вспомнилась Наташа. - Иди, - сказал папа. – Лично подаришь. Уговаривать Таню не пришлось. Она тут бросилась за калитку и добежала до знакомого дома. Забарабанив по двери, девочка ждала, когда кто-нибудь ей ответит. На пороге тут же появилась подруга, она приложила палец ко рту. - Тише, бабушка заснула. Она после операции. Мы только недавно приехали. Таня протянула ей коробку. Ей было очень важно вручить этот подарок. - Это тебе. Наташа взяла коробку и открыла. С любопытством она посмотрела на сандалии и неожиданно разревелась. Таня, глядя на подругу тоже заплакала. Так и просидели на пороге дома какое-то время, не понимая почему ревут. Теперь Наташу никто не прогонял. Мама больше на нее не злилась. Таня не знала, что вдруг изменилось и повлияло на ее мировоззрение. Но была рада, что теперь все дружат. Спустя время девочка узнала, что родители оплатили дорогостоящее лечение для бабушки Наташи. Тогда она еще не понимала, что это значит для ее подруги. Настоящую ценность родительского поступка девочка смогла оценить только спустя время, когда жизнь вновь начала налаживаться. Через год мама родила братика. Малыша назвали Ромой. С Наташей Таня поддерживала связь достаточно долгое время. Наташина бабушка прожила еще целых десять лет. Когда ее не стало, девушка еще училась. Окончив колледж, она вышла замуж и переехала в другую страну. Брак оказался счастливым. Подруга регулярно высылала подарки. В основном это была потрясающего качества обувь. Такая в фирменных магазинах теперь стоила целое состояние. В период когда у семьи стало плохо с деньгами, Наташа здорово их выручила. Впрочем, со временем и у Тани все наладилось. Она вплотную занялась своей карьерой и чувствовала себя счастливой. Сложно предположить, как сложилась бы судьба Наташи, если бы не неожиданная помощь Таниных родителей. Как-то папа признался, что тогда их поразили слова маленькой дочери и это сподвигло их принять правильное решение. Удочерить девочку они не могли, а вот спасти ее бабушку вполне. Таня уже и не помнила, что говорила. Одно лишь знала, ей тогда было почему-то важно, чтобы у подруги появились хорошие сандалии. Как сейчас Наташе важно, чтобы и у Тани всегда была пара хорошей качественной обуви. Автор: Adler. Спасибо, что прочитали этот рассказ 😇 Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

Лена ушла, прикрыла дверь, повернула ключ. Мила полежала ещё немного. Голова гудела от бессонной слезной ночи, она прерывисто выдохнула, отерла руками лицо. Глаза тереть было нельзя – там густо накрашены ресницы, вчера она так и не умылась.И чего на нее нашло? Подумаешь – отказали в работе. Но Мила понимала – отказ этот был всего лишь последней каплей, поводом к взрыву эмоций.– Скотина ты, Вадик..., – уже спокойно прошептала Милка привычную в последние дни фразу и повалилась на другую сторону кровати.Она полежала ещё чуток, глядя на щель в общежитском потолке. Совсем недавно потолки перед ней были другими – глянцевыми, многоуровневыми. Совсем недавно..." И эти козлы тоже!" – ругала про себя Милка работодателей, а особенно эту мымру, которая отзвонилась и елейным голоском, будто б сожалела, объявила ей о том, что "ее кандидатура им не подходит..." Высшее образование им подавай! А чем она хуже? Высшее... На высшее деньги нужны, а ее вина лишь в том, что родилась не в той семье. А в школе, между прочим, училась она очень даже неплохо. Все учителя говорили – способная.Вот только...Вот только вспоминать детство не хотелось совсем. Ещё когда старший брат Антоха жил дома, было сносно. Антоха ее в обиду не давал. Он вообще ей в последнее время заменил и мать и отца. Даже косы плел, когда была поменьше. И в техникум он направил, и с общагой он помог.А мать... Эх, мать...– Ой, Катька, смотри... Ноги-то у твоей вымахали и волосья в пол. Как бы скороспелкой не стала!– И не говори, Валюха. Заботушку на свою голову вырастила, выкормила! – охала мать на той же ноте, качая согласно головой и разливая остатки бухла.Впрочем, остатками тут не завершалось – магазин был на первом этаже их дома. Долго ли сбегать...Все чаще материнские и отцовские периоды нормальной жизни сменялись запоями, все чаще дети были предоставлены сами себе. Милка однажды видела, как ревел Антоха. Здоровый, спортивный – мышцы под футболкой видны, он утирал кулаком сопли, отворачиваясь от младшей сестры, стыдясь. И Милка точно знала – почему.Его тренер на соревнования готовил, но отец, услышав о том, что за поездку надо платить деньги, послал тренера куда подальше. Остался Антоха дома, а вся команда его уехала.Сразу после девятого класса брат из дома уехал. Нашел работу в Мурманске и укатил. А через два года помог уехать и Милке.А Милка к тому времени вообще расцвела. Волосы прямые, длинные, ноги от ушей, губы пышные и глаза, как у лани – огромные. Группой с курса проходили они практику на химическом производстве, там-то и приметил ее сотрудник – Вадим Дементьев. И был он сыном соучредителя производства.Совсем немного повстречались, и привез он ее к себе на квартиру. Милка была на седьмом небе от счастья. Ничего и не требовала, хоть девчонки и намекали, что, мол, поматросит...– Ладно вам. Хоть уж прикройте свои рты завистливые, – парировала Милка.Сейчас она и им готова была простить всё. Как не завидовать-то, когда после занятий встречал ее черный джип, медленно опускалось тонированное стекло машины, а там такой красавец в черных очках. Милка лихо открывала дверцу и запрыгивала в просторный джип, только ноги из короткой кожаной юбки мелькали – это ли не счастье?Она вся ушла в эту любовь. И первое время Вадим – тоже. Он устраивал ей романтические вечера, водил в рестораны, познакомил с родителями, обещал женится. Они съездили в Турцию, где Милка покоряла всех своей невероятной фигурой, были и в Сочи. И она не сидела сложа руки – баловала вкусными тортиками, которые он так любил в ее исполнении, наводила домашний уют.Она похорошела очень. Приоделась, в хорошем салоне делала окраску волос и стрижку, бывала в тренажерке. Техникум она закончила, но устраиваться на работу не спешила. Какой смысл? Деньги у Вадима лежали в открытом доступе, в прикроватной тумбочке – пользуйся. Но Милка поначалу отчитывалась за каждую копейку, не привычна она была к такому количеству денег. Но, как известно, к хорошему привыкаешь быстро. Когда прошло время, поняла, что эти "мелочи" Вадима не слишком интересуют. Суммы до ста тысяч для него и не суммы.Вот только место в общежитии удержала по совету брата. Зачем? Глупый... Общага была старая, комната на двоих. Неужели она туда вернётся?Но вот вернулась ...Девчонки делали вид, что жалеют, охали и ахали, но, наверняка, шушукались за ее спиной. Уж слишком амбициозно повела она себя, когда привалило ей счастье... Зависть их длилась дольше, чем счастье той, кому они завидовали. Они с Вадимом начали ругаться года через полтора совместной жизни. По поводу и без. Вадим ушел. Мила узнала – ушел к другой. Какое-то время она жила в его квартире. Но вскоре Вадим культурно попросил квартиру освободить. Милка не поверила своим ушам. – Я не могу больше, Мил. Пятый раз говорю – собирайся. Я приеду и просто выкину тебя! Ты этого ждёшь? Ну, по-хорошему же прошу. – Вадим, милый... Вадим, ну, послушай... – Я не хочу слушать. Я несколько месяцев это слушаю. Сто раз. Мил, пожалуйста... – Но я изменюсь... Потом он приезжал. Садился в кресло, опирался локтями о колени, опустив голову вниз. – Какой ты хочешь, чтоб я была? Скажи – я буду, – она садилась перед ним на колени, необычайно красивая в своих муках. – Мил, ну, не унижайся. Сколько можно! Я денег тебе дам, но давай нормально расстанемся. Сказал же – другую люблю. А ты... Понимаешь, ты – одинаковая всегда, ты – не та, что мне нужна. Прости, что понял это не сразу. Собирайся... – Вадим, неужели она лучше. Ей же сорок... Вадим поднял на Милу глаза. Так... ещё не хватало ему обсуждения той, которую он любит. Он стукнул себя по коленям, встал. – Ну, во-первых не сорок, а тридцать четыре, как и мне, если помнишь. А во вторых – где твой чемодан? Он сам нашел чемодан, но она выдернула из его рук ручку, и начала молча, умываясь слезами, собирать вещи. Он сказал, чтоб собрала всё, обещал привезти в общежитие оставшееся сегодня же вечером. Пока она собиралась, ушел на кухню. Золото, подаренное им, Мила тоже забрала. Имеет право. Ее он отвёз к общаге с одним чемоданом. – Вадим, я люблю тебя, – пытаясь ухватится за соломинку, заплакала она перед общагой. Но он вытащил чемодан, открыл ей дверь, сунул денег, закатил чемодан в холл. – Ты - скотина, – прошептала она, держа руку с деньгами перед собой. Ей казалось, что эти деньги символизировали какую-то ее цену, плату за все то добро и любовь, которое она дарила ему почти два года совместной жизни. Вадим улыбнулся, поставил чемодан возле стойки вахтерши и даже не поднял его по лестнице на второй этаж. Казалось, этой фразы он ждал. Через час он уже привез все остальные ее вещи. И вот уже три месяца, как Мила жила в общежитии. Первый месяц она дулась, но чемоданы не разбирала. Всё казалось, что Вадим одумается и вот-вот вернёт ее. Второй – действовала. Она обрывала ему телефон, ждала на стоянке возле машины у завода, жаловалась брату. Она себя не узнавала. И Антон кричал: – Людка, ты что творишь? Я тебя не узнаю. В кого ты превратилась? Ты ж нормальная была. Плюнь ты на него и живи, как жила... Но Мила не могла уже так жить. В ее планы вошли совсем другие мечты, и возвращаться к прежним она не хотела. А Вадим сменил стоянку и перестал брать трубки. Деньги Вадима кончились, она продала золотое кольцо, потом браслет. Пару раз присылал ей денег Антон, а Мила все никак не могла найти работу по душе. – Все, Милка, надоело. Я тоже деньги не рисую, ищи работу! На меня больше не расчитывай, – уже огрызался Антон. Милка делала вид, что живёт, что ищет работу, что ест... Питалась в кафе, готовить на общежитской кухне не хотелось. Она искала вакансии престижные, весомые, с хорошей оплатой, ходила на собеседования, на нее засматривались работодатели, обещали перезвонить, и все по-пусту. На завод химический, где работал в руководстве Вадим, ей путь был закрыт, на остальных производствах требовались лишь рабочие. Подобные должности ее не интересовали. Ленка, соседка по комнате, звала ее в магазин, но это было уж вообще ... ниже плинтуса... Странно... вот ещё совсем недавно в тумбочке любимого стопкой лежали пятитысячные бумажки, и она перекладывала себе в кошелек столько, сколько требовалось, а теперь вынуждена считать копейки, продавать золото... Не справедливо всё это! Ох, как несправедливо. Если б знать... Вадим сошёлся с женщиной совсем непохожей на нее. Была она крепка, совсем не фигуриста, даже как-то коренаста. В сторону такой Милка даже головы бы не повернула. Соперница была коротко стрижена и покрашена в какой-то светло-рыжий тон. В общем, в сравнение с Милой она не шла совсем. А ещё была она не одна, с ней прицепом шла дочь лет десяти-одиннадцати. У Милы в голове не укладывалось, как такое могло случиться? Как? Как можно было променять ее ... на эту? Мила знала: тетка – врач-массажист, записалась на прием в массажный салон именно к ней. Такой придумала себе метод мести. Но массажировала ее другая девушка, объявила, что Георгиева в отпуске. И сейчас Мила, ну или Людмила, Люся ( эти имена она ненавидела) сидела на койке в общаге и продолжала рисовать планы мести. Ах так, да? Так... Ну, раз не догадалась отложить себе денег, пока жила в роскоши, нужно взять их сейчас. Просто – взять... И сделать это просто – у нее остались ключи от квартиры Вадима. Нет, один ключ она вернула – вложила ему в ладонь при расставании, но он и не подумал о том, что у нее есть второй. Их была целая связка, вот Мила и взяла уж давно и чисто случайно, по необходимости. Ключ остался у нее в кошельке. Да, у нее есть ключ .. Ключ от квартиры, где лежат в тумбочке деньги. И много там чего ещё лежит. Но заранее строить планы Мила не стала. Это никакой не грабеж. Просто она возвращается за своим – за тем, что ей могло принадлежать по праву. Она встала с койки, направилась в ванную. Ух, лицо опухшее, неузнаваемое. Она умылась холодной водой, и старательно накрасилась. Достала черные очки, хоть и шла поздняя осень. Милка шла на дело. И сейчас казалась себе этаким олицетворением справедливости. Да, она накажет злодея и, чисто заодно, немного обогатится сама. Она натянула одну колготину, и вдруг что-то ёкнуло в груди. Господи, что это с ней? Она ли это? Добрая открытая девчонка, страдающая от вечного пьянства родителей, та, которую брат тянул из садика, которая так мечтала о большой любви, о детях... О том, что никогда ее дети не будут видеть одутловатое лицо пьющей матери. Но она смахнула сомнения и продолжила одеваться. Мила приехала на старый адрес, зашла в подъезд. Она знала: Вадим, и его новая пассия – на работе. Она ждала девочку из школы. Нужно было выяснить – во сколько та возвращается. Позиция для наблюдения было удобной, но теперь ей казалось, что неудачной. Увидят соседи... Может быть даже уже какая-нибудь любознательная старушка наблюдает за ней в глазок двери. Она волновалась, руки ее тряслись, она достала перчатки – черные, шелковые, "перчатки воровки" – подумалось. Она их любила, но тут же решила,что после "дела" выбросит, не сможет носить. И вот снизу раздался знакомый щелчок, потом ещё – она заглянула в щель. Девочка в светло-бежевой куртке отпирала двери квартиры Вадима. Луч света упал на лицо ребенка, и Милка испугалась, разогнулась, спряталась в тени. Собаки нет точно, она б залаяла. Ага... Она посмотрела на часы – полвторого. Ясно... Режим работы Вадима она знает, массажного салона – тоже. Значит утром, когда все разойдутся, можно действовать. Времени у нее будет предостаточно. Ночью Милке приснился сон. Ей приснились ее дети – девочка и мальчик. Они смотрели на нее сквозь решетку в зале суда. И рядом с ними был почему-то Вадим, как бы их отец. Его загорелое выхоленное лицо, высокие брови, круглые глаза на выкате – всё она видела хорошо. Но ей было всё равно, ей стыдно было перед детьми... На следующий день запланированную слежку Милка проспала. Стряхнула сон и помчалась к дому бывшего. Когда подъехала туда, шел уж десятый час. На лестнице услышала шум, кто-то спускался на лифте, и она предусмотрительно промелькнула, чтоб ее не увидели. Из лифта кто-то вышел внизу, хлопнула дверь. Она поднялась на площадку, встала перед высокой дверью. Выдохнула... Дом этот был довольно известным, находился в центре города, во многих квартирах, выкупленных у стариков, шел ремонт. Вот и сейчас кто-то стучал вверху, мешал прислушаться. У Милки мелко билось сердце, потели руки и даже перчатки, казалось, стали влажными. Она нажала на кнопку звонка. Фразы были заготовлены: "Доставку заказывали? Ой простите ошиблась" – для девочки. И " Могу я забрать свой сноуборд?" – для Вадика или его пассии. Когда-то Вадим купил ей доску, но катальщица из нее не вышла. Можно сделать вид, что сноуборд ей срочно потребовался. Впрочем, Милка была практически на все сто уверена, что дома никого нет. Это так – для подстраховки. На звонок никто не ответил, как и ожидалось. Она вынула из сумки ключ, сунула в скважину и он легко повернулся: замки Вадим не сменил – это так на него похоже. Мила вошла, бесшумно заперла дверь за собой. Она вошла в гостиную. Пришла мысль – лечь на диван, нога на ногу, налить себе бокал вина и встретить вот так хозяев. Но это было бы уж слишком. В гостиной практически всё осталось, как есть. Светлая стенка с посудой и книгами, огромный телевизор, два велюровых дивана на кривых ножках и такое же кресло. Милка прошла в свою комнату. Захотелось посмотреть – что там... Там была комната девочки – помятая полуразобранная постель, у тумбочки – ранец, на столе школьные учебники, какое-то тряпье на стуле. Посреди – детский дворец для Барби. Новый светлый ковер, а обои, подобранные, кстати, лично ею, не поменяли. Мила наморщила лоб. Уже хотела выйти, как вдруг услышала звук за кроватью. Она оцепенела, затаила дыхание. Сердце казалось, тоже остановилось. И тут звук повторился. Мила медленно двинулась к окну, и тут увидела два зеленых глаза – за кроватью стояла большая пластиковая коробка, в ней лежала кошка с котятами. Кошка была светло серой с дымкой, вислоухой, она настороженно смотрела на гостью. – Ух ты, – вырвалось у Милки, она подошла ближе, – Не бойся, мамка, не трону я твоих котят. Корми, корми... Она выдохнула и направилась в спальню за деньгами. В спальне был идеальный порядок. Даже светильники стояли на тумбочках симметрично. Кровать – как с иголочки, и ни одной тряпки. Милка тоже старалась держать квартиру в порядке, но сейчас порядок был просто идеальным. Она обошла кровать, распахнула шкаф. Там висели чужие наряды. Захотелось похулиганить, повыбрасывать всё на пол, затоптать ногами. Но она отогнала это желание, прикрыла шкаф, глянула на себя в зеркало. Взгляд злой, губы сжаты – типичная злодейка. Она открыла тумбочку. Деньги, как и прежде, лежали открыто, стопкой. Она взяла все. Тут было тысяч двести, а может и больше, сунула себе в сумку неаккуратно. Поискать золото? У "этой" ведь наверняка немало золотишка. Но копаться в тумбочке соперницы было уж совсем низко, и Милка направилась к двери. Настроение поднималось, но накатывала и какая-то злоба. В квартире жили ненавистные ей люди, а ее отсюда выставили, как ненужную вещь. Хотелось напакостить, оставить хоть какой-то знак. Она метнулась на кухню и огляделась. Что? Что можно сделать такого? Кошка! Что можно свалить на кошку? Она наклонилась, достала мусорное ведро и вывалила всё содержимое на пол. Содержимого было не так уж много, но Милка была довольна, поразбросала грязь ногой. Она положила ведро набок – можно было подумать, что его вытащила кошка. Очень постаралась и вытащила... Дверь кухни была открыта. И при Милке они ее не закрывали. Рифленое стекло двери было затемнено. Милка выходила из кухни и вдруг поймала мельком что-то за этим стеклом. Она уже подошла к входной двери, но это "что-то" насторожило. Она не успела испугаться, сделала пару шагов назад, взялась за дверную ручку, потянула дверь и.... За дверью, вжавшись в стену, стояла девочка в светлом махровом халате. Она во все глаза смотрела на Милку. Милка секунду молчала, а потом вдруг с удивлением спросила: – Ты что тут делаешь? – Ааа... А Вы? – ответила вопросом на вопрос девочка дрожащим голосом. – Я? Я, вообще-то, тут жила. Тут вещи мои, – почти уверенно произнесла Милка. – А я сейчас живу, – тихо ответил ребенок. – Ясно. А почему это ты не в школе? – грозно спросила Милка все ещё не решив, как теперь выйти из этой ситуации. – А у нас школа не работает сегодня, там воды нет, – промямлил ребенок опустив плечи. Девочка ее боялась, Милка это поняла. – Да чего ты струсила-то? Не бойся, уйду я сейчас. – А Вы меня не убьете? – вдруг спросила девочка, хлопая длинными ресницами. – Что-о? Обалдела что ли? Я вообще за сноубордом пришла. Не знаешь где? Искала искала..., – наконец-то пришла идея, Милка нервно стянула перчатки. – Сноуборд? На балконе он, я знаю. Мне дядя Вадик его..., – звонко начала она, но осеклась... – Ну, договаривай, договаривай. Обещал, да? Она кивнула. – Но мне он не нужен, – оживилась, – Совсем не нужен, возьмите, пожалуйста, – она помчалась к балкону. Милка шла следом, села на диван в гостиной, все ещё обдумывая, как теперь быть. Девчонка выскочила на балкон, пахнуло холодом. Она могла бы закричать, позвать на помощь, но вернулась со сноубордом в руках. – Вот, – протянула, – Протереть? – Нет, вон в прихожей поставь. Девочка поставила сноуборд в прихожей, вернулась и испуганно присела на краешек дивана. – Ну-у, как вы тут поживаете? – протянула Милка, чтоб хоть о чем-то спросить. – Хорошо. Только... – Чего? – Я по школе своей скучаю, по девчонкам. И по папе... – По папе? А чего, мамка развелась с ним? – Да. Давно уже. Он вино любил. Но я все равно его люблю, он ведь мой папа. А пьяный он даже веселее. – Ооо, – Милка вспомнила свое детство, – Тебя звать-то как? – ЛюсИ, – с ударением на последний слог ответила девочка. – Люси? Ну, прям, как собаку. Люда, что ли? – Ну, да. Только мама меня Люси зовёт, и в школе... Я привыкла. – Так мы с тобой тёзки. Только я – Мила. Мне так больше нравится. Ну, подружки Милкой кличут. – Как корову, – ответила девочка, типа, отомстила. – Сама ты, корова, Люси! – Мила немного расслабилась. – Ну, а Вадик как, папа твой? – Нет он не мой. Просто мамин муж. Я не знаю. Я, наверное, не люблю его. Он какой-то... Немного ненастоящий. Пытается мне угодить во всем, а я вижу – не по-настоящему он. А мой папа – настоящий... – Ох, Люси... У меня папка тоже пил. Поначалу вот так, как ты рассказываешь – веселей лишь становился. А потом... Вот что я скажу тебе: если пил, правильно твоя мамка с ним развелась. Моя вот не развелась, так и сама спилась. Понимаешь? Мы с братом такого насмотрелись... И тут Люси вдруг заплакала. – Ты чего? Чего ты, маленькая? – Милка вскочила, присела перед девочкой. – Я просто...я просто..., – хлюпала та носом, – Я просто никому это не говорила. Я стараюсь хорошей быть. А они... Зачем они? Зачем пьют, зачем разводятся? – А с мамой? Почему с мамой не говоришь об этом? – Не знаю, – Люси утерла нос, – Она плакала тоже сначала. Я случайно увидела. А теперь – радостная. Я ее расстраивать не хочу. Вот и делаю вид, что мне нравится всё. Только Дымке вон рассказываю... А вы с Дымкой тоже говорили, я слышала. Значит, Вы – добрая. Вы же никому не расскажете? – Нее, зуб даю. А Дымка – это кошка твоя? – Ага, – глаза заблестели, – Вы котяток видели? – Да-а, классные котята. Ушей совсем нет. – Есть, – Люси уже направлялась в свою комнату, за ней шла и Милка. Они уселись на пол, Люси дала Милке котенка, и Милка поплыла. Она прижимала его к лицу, теребила. Люси что-то рассказывала о кошке. Мила совсем забыла цель своего визита, вздрогнула, когда у девочки на столе зазвенел сотовый. Она быстро вскочила на ноги, схватила телефон. – Да, мам... У Милы ушло сердце в пятки, выступила испарина. Господи, что сейчас будет! Она не дышала. Мысли одна за другой метались в голове. Она прижала к груди котенка. – Всё хорошо. С Дымкой играю... Да, поела ... Нет, не доделала ещё. Но мне только русский остался... Пока, мам. Она говорила и поглядывала на Милу. Мила сидела ни жива ни мертва. Люси отключилась и вдруг предложила: – А хотите котёнка взять? – Я? – Мила посмотрела на того котенка, которого держала, на самого маленького, – Не знаю. Я же в общаге живу... – Берите. Их таких за дорого берут, а Вам так отдам, бесплатно. – А родители не отругают? – Нее, скажу подружке подарила. И правда, давайте дружить... Вот Вы где работаете? – Я? Пока нигде. – Жаль, а то бы я могла к вам на работу забегать. – Да, верно... Ты знаешь, я, пожалуй, взяла бы вот этого, – она приподняла мягкое пушистое безухое существо. – Эту. Это девочка. А имя? Имя ей придумаете? – Имя? Имя...., – Мила положила котенка на ковер, он смешно побежал боком, они обе засмеялись, – Люсенька! А чего... Подарила Люси, приняла – Милка. Пусть Люсей будет, – она прилегла на ковер, вытянулась, поймала котенка, прижала к щеке покачиваясь, – Ох, до чего же она хороша! – Берёте? – Беру, –весело кивнула Милка. – Тогда... , – Люси помчалась на кухню и оттуда раздалось громкое, – Ой, мамочки! Мусор! Милка совсем забыла об этом. Она быстро положила котенка в коробку и метнулась следом. – Прости! Я сейчас, – она руками начала собирать мусор в ведро, – Я случайно задела. – Вы что! Сейчас метелку принесу, – девочка шагнула в ванную. – Да я не брезгливая. Милка подумала о том, что Люси сквозь стекло двери наверняка видела, что не случайно ведро упало. Уборку они закончили вместе. Люси полезла в холодильник, достала корм для котят. – Ого, здорово... Слушай, в общем, я тут... , – Мила вздохнула тяжело, – В общем, я тут надурила... – Ничего страшного, – Люси перебила ее, она неумело по-детски мела, размазывая сырость, и говорила, – Я сразу поняла, что Вы добрая, что не убьете меня. Вы просто обиделись на дядю Вадима из-за мамы. Наверное, Вы его очень любите, да? – Люблю? Да нет. Вот сейчас уж точно знаю, что нет. Просто с ним было легче, понимаешь? – Понимаю, – вздохнула Люси, как взрослая. – Ну, вот что. Я сейчас пол тут помою, выходи, – махнула рукой Мила. Тряпка была на привычном месте, Милка мыла пол так старательно, как не мыла для себя. Она собрала мусор, вынесла его в прихожую. – Слушай, а у тебя коробочки нет никакой, чтоб котенка положить? Люси побежала искать коробку, которая, в принципе не очень была нужна, а Мила быстро схватила свою сумку и прошла в спальню, выложила все деньги в тумбочку. Получилось не очень аккуратно, но она спешила. Успела... Они прощались. – Не грусти, Люси. Не такой уж плохой Вадим, привыкнешь. – Не знаю... Я стараюсь... – А с мамой поговори об этом. Слышишь? В себе не держи... – Хорошо. – Ну, а обо мне расскажешь? – спросила Милка, опустив глаза на котенка. – Нет. Ни за что не скажу! Мы ведь теперь друзья. Милка улыбнулась. Она верила – не скажет. – Ой! – Люси увидела сноуборд, – Вы забыли эту штуку! – Дарю! Она и не моя, в общем, да и ни к чему мне. А ты научишься. О! И вот ещё! – она полезла в сумку, достала из кошелька сто рублей, – Котят дарить нельзя, поэтому вот... покупаю, – она вручила девочке сто рублей. – Мы больше не увидимся? – загрустила Люси, когда Мила была уж в дверях. – Ну, почему.... Ты супермаркет на Чапаевой знаешь, возле кинотеатра? – Да, да. Мы туда классом в кино ходили. Это же недалеко. – Вот и заходи, тезка. Я там скоро работать буду. – Я зайду. Зайду обязательно... Мила вышла из дома бывшего с сумкой через плечо, в которой вместо денег теперь лежал кошачий корм, с мусорным пакетом и котёнком в коробке без крышки. Она натянула свои любимые черные перчатки. Котенок выползал, и она взяла его просто за пазуху. Там он и притих, даря невероятное тепло и покой. И будущее совсем не казалось безысходным. Настроение было на высоте. Она обязательно будет счастлива! Мила замахнула мусор в контейнер, аккуратно, чтоб не потревожить котенка, достала телефон: – Лен, привет... Место ещё свободно? Когда подойти можно? Сегодня... Да, конечно. Вот Люську занесу домой и – к вам... Да, страшный зверь ... Ты будешь в восторге. И это, Лен, ты меня там Людой представь, Людмилой, ладно? А не Милкой. А то... как корова... Автор: Рассеянный хореограф.

Тамарочка очень понравилась начальнику станции, Игорю Трофимовичу Гердову. Сразу же, ещё когда они столкнулись у входа в здание вокзала. Да и не вокзал это был, а так, двухэтажный домик с пристройкой, где сидели работники, с туалетом для пассажиров, небольшим буфетом. Тома не хотела быть «голосом», то ли стеснялась, то ли ещё что–то, думала отсидеться на бумажной работе, но нет, пришлось стать диспетчером. Месяц, второй, третий. И всё Игорь рядом с ней, да и она на него тоже поглядывает. То они в буфете как будто случайно за один стол сели, то встретились на улице, и идут в один магазин, то… Игорь Трофимович всё пытался с ней заговорить, подружиться. Но Тома почему–то не поддерживала его, как будто дичилась. Мучался Игорь от этого страшно, ночей не спал, потому что как только он уснет, то Томка перед ним, улыбается, дразнит. И проснуться надо, а нет сил, такой сладкий сон… Когда терпение Игоря лопнуло, он вызвал Томку к себе в кабинет, взял её за руку и сказал то, чего она так ждала и боялась услышать, — попросил её руки. А она возьми да откажи! — Да как же так, Тома! — растерянно замер Игорь, стоя на одном колене. Он и так–то с трудом на это колено опустился, кряхтел, в спине простреливало, но дама его сердца была достойна и не таких страданий. Он сказал заветное и молчит, испуганно на неё смотрит. Вот сейчас засияет Тома от счастья, засветятся её глаза, и она согласится стать его женой. Но нет! Отказала. Игорь растерянно промямлил: — Я же от всей души, я и квартиру нам выбил, и вот гарнитур кухонный нашел, как ты любишь, с вензельками… Прости, я слышал, как ты с Зиной из буфета обсуждала… Тома, не могу я так больше! Не мальчик уже, надо что–то решать! Ну зачем же ты со мной так?! — Как? — повела плечиками Тома, повела головой, зазвякали в её ушах тяжелые янтарные серьги. — Не понимаю я, о чем вы, Игорь Трофимович. — Да как же не понимаешь, Тома?! Я ж тебя люблю, ну давай хоть на старости лет счастье себе организуем! Надоело ж, поди, самой всё, самой… А я ради тебя горы сверну! Тома! А она только развела ручками, мол, подумаю, и ушла. — Работать мне надо, Игорь Трофимович. Вон, ждут меня машинисты, люди ждут. Пустите же… Пустите… — Но особенно сильно вырываться не стала, позволила поцеловать себя в щёку, сама как будто тоже губами к его щетине прикоснулась, кошка! И ушла, на ходу повязывая на шею подаренный им же, Игорьком, шарф. Вышла, лицо горит, сердце в груди стучит так, как будто молотом кто по наковальне бьет, не унять! А по коже льдинки бьют, ведь метель на улице, аж дух захватило. Предновогодняя вьюга, густая, как мука, сыпет и сыпет на землю белые хлопья, укрывает черную, мерзлую землю, грязь, глину, мусор, накиданный незадачливыми пассажирами, скрюченные кустики крыжовника и барбариса. Всё скоро станет одним сплошным пуховым ковром, хоть ныряй в него, раздевшись донага, купайся, и будет тебе мягко, нежно, как на перине. Тома закрыла лицо руками, потом, быстро глянув наверх, на оконца Игоревой каморки, и заметив, что он стоит там, за шторкой, вдруг раскинула руки стала кружиться, запрокинув голову назад. — Тамарка! Ты чё? — ахнула пробегавшая мимо помощник диспетчера Лида. — Помутилась что ли? — Да! Да, Лидонька, да, помутилась! Совсем помутилась! Напилася я пьяна, не дойду до дому! — запела складно, «по–зыкински», Тамара. — Ой, хорошо! — Ну ладно, пойду,— покачала головой Лидия, подняла упавшую рукавицу. А потом тихо добавила: — Вот разводят тут бордель какой–то! Пьяная, и на работу пошла. А ей всё можно! Она же начальника «женсчина»! Ей хоть вообще не работай! Ишь ты, красная вся, как рачица, поди, целовались… Тьфу! Игорь Трофимович ведь пользовался большой популярностью среди здешнего дамского общества, ему льстили, его восхваляли, ему пекли как будто просто так, «по случаю», пироги и шанежки, шарлотки и плюшки, для него варились холодцы и томилась в духовке буженинка. Дары приносились с непременным смущением на лице, глаза в пол, а на вытянутых руках — угощение, прими, мол, Игорь наш, свет, Трофимович, не побрезгуй. Игорь качал головой, мялся, принимался ругаться. Он всегда ругался, когда ему было неловко, ворчал, хмурился, а потом–таки разрешал оставить «приношение», но с условием, что на всех разделит. Женщины морщились, но кивали. Хоть так уважили Игорька… Сам, как правило, он эти разносолы не ел, некогда было, относил ребятам в мастерскую. Те, грязные, в спецовках, масле, вечно голодные, налетали на провизию, сметали всё в пять минут, нахваливали начальство. — А что же вы сами–то не едите? Вам же сготовлено! — спросил пожилой обходчик путей, дядя Гриша, когда начальник опять принес разносолы. — Нехорошо как–то… — Нехорошо, Григорий, сам понимаю. Но как их отвадить, баб этих?! Несут и несут! А я не могу это есть, Тома же обидится! Тома, знаешь, какая ревнивая?! Ух! Но это я тебе по секрету, — наклонялся к самому уху Григория Игорь. Седые, кудрявые волосы, торчащие из–под кепки обходчика, щекотали Игореву щеку. — Уж и так я к ней, и этак, ни в какую не идет за меня… Я уж и на колено вставал, потом разогнуться не мог, так скрутило! А она всё равно носом крутит. Даже, вот, кольцо приготовил, бабкино, гляди! — Начальник вынул из кармана коробочку, открыл. Старинное, потемневшее в изгибах серебра кольцо с россыпью камней и прожилок слюды мягко сияло на красном бархате. — Ух ты! Дай примерить! — потянулся своими пальцами–колбасками Григорий. — Ну дай! А ну–ка! — Ты что?! Застрянет, что потом делать будем? Нет. Я Томе так и не показал, не решился… Может и не судьба нам быть вместе? Может, я не достоин?.. В хозяйстве уж никому не пригожусь. А Тамара же — это… — Да… Кремень, а не женщина! — согласился Григорий. — Не баба, а именно женщина. Королева! Да что там, царица! Эта… Как там её… Ну в пустынях–то была… — Нефертити, — подсказал Игорь Трофимович. — Вот! Точно! Она. Тока раскормленная слегка, — подтолкнул локтем начальника Григорий, хохотнул, затушил папиросу и пошел куда–то, даже не попрощался. Некогда. Дядя Гриша уже ушёл за поворот старой кирпичной постройки, уже совсем скрылась в пелене метели его палка с красной тряпкой–сигнальным флажком на конце, но тут Игорь опять увидел его, идущего обратно. — Забыл чего, Григорий? — крикнул начальник. — Не! Я тут одну штуку придумал. Старо как мир, — услышал он в ответ. — Ты на другую перекинься, Томке толчок, так сказать, дай. Она, я гляжу, женщина с вывертом, любит жилы из мужика тянуть, ну а тут мы из неё… Ну ладно, бывай, Трофимыч, пошёл я. Игорь ещё потоптался на снегу, сгребая его сапогами в горочку, а потом наступая на самую её вершинку и рассматривая след от своей ноги, пожевал губами, хотел закурить, стал хлопать себя по карманам, ища папиросы, но вспомнил, что Тома не любит дыма, и он, Игорь, же бросил! И папирос поэтому с собой нет, а Гришка уже ушел… — Вот всё для неё! — в сердцах пнул торчащий из земли и поросший мхом камень мужчина. — И квартиру обещали! Ей тоже в общежитии, поди, надоело. И гарнитур с вензелями нашёл, и дышать на неё, на Томку, боюсь, а она… Он шел и бубнил себе под нос, а потом его голос оборвался, потому что из репродуктора, висящего высоко на столбе, опять полился сладкий Томочкин голос, низкий, как будто специально созданный для ушей Игоря Трофимовича. Он остановился, стал слушать. Рядом на камень села ворона, порылась клювом в снегу, нашла какой–то фантик, стала драть его, каркать, но Игорь шикнул на неё, мол, не мешай. Ворона покосилась на мужчину черным глазом–бусиной, презрительно кхекнула и улетела, а фантик так и остался лежать на земле, истерзанный, никому не нужный, как сердце начальника станции. Остаток дня он провел в делах, крутился, что–то подписывал, ругался по телефону с «узлом», потому что там, на «узле», дали не то расписание прибытия, пассажиры путались, тоже ругались. Один какой–то профессор, худой, что тебе щепка, с лыжами, в синем костюме «Динамо» и в красной олимпийской шапочке прорвался к руководству станции, возмущаясь, что у него завтра зачёт, что студенты придут, а он тут, в совершеннейшем неглиже, торчит и никак не может уехать. — Вы понимаете, что у меня коллайдер?! Вы понимаете, что у меня студенты! У меня люди, а люди — это вам не паровозы! Люди — не механизмы, люди тоже человеки! — распинался он, трясся на макушке красный помпончик, стучали по полу концы лыж, потом рассыпались, потому что стягивающая их веревочка развязалась и упала на пол серым червячком. Игорь Трофимович бросился собирать лыжи, успокаивать профессора, у которого коллайдер и студенты с зачётом, и согласился, что они «не паровозы». Пассажир не успокаивался, топал лыжными ботинками, а потом как–то весь поник и обреченно вздохнул. Игорю Трофимовичу стало его очень жалко. И… И через полчаса профессор уже мчался по присыпанному снегом шоссе в Игоревой «Волге». Шофер, Борька Рогачёв, покрякивал и сопел, то и дело привставал, стараясь разглядеть сквозь метель, что там дальше на дороге. Игорь отдал свою служебную машину, «пожертвовал», так сказать, ради студентов–паровозов и их профессора. — Довезешь, как фарфоровый сервиз. Не растряси профессора, понял?! — приказал Игорь Трофимович Борьке. Тот покосился на старика в красной шапочке, совсем не похожего на профессора, кивнул, осторожно вынул из цепких профессорских ручек лыжи и, насвистывая, пошел прогревать машину. — Вот за ним идите. Он вас доставит в город. Извините, что так вышло, мы сами здесь все на нервах, — вздохнул Игорь Трофимович. — Может, вам чаю налить? Руки что–то больно синие у вас? — Да нееее… — протянул старичок. — Ты, это, мужик, извини тоже. Работой просто живу. Как жену схоронил, царствие ей небесное и теплое перышко под головку, так в институте и пропадаю. Боюсь один дома. Даже не боюсь, тошно как–то. Такие хоромы, а ни к чему теперь. Ты это… Ты приезжай в гости. С супругой, — вдруг добавил он. — Адресок черкану. — Да ну что вы… И не женат я, с чего вы взяли! — Ой, ладно! Сегодня холостой, завтра со штампом. Не вечер ещё! Ну вот, написал… И профессор уехал, с удобствами разместившись в «Волге», а в голове Игоря Трофимовича всё крутились его слова про вечер… Тамара тоже была на взводе, то и дело звонила руководству, уточняла график движения поездов, потом Игорь слышал её голос в репродукторе, закрывал глаза, вздыхал и перекладывал с места на место бумажки на столе... Увиделись в столовой. Тома забежала, стряхнула с полушубка снег, поправила юбку и зашла в небольшой зал. Игорь уже был там, сидел за столом, допивал компот. — Здравствуйте, Тамарочка. Что вам? — спросила буфетчица, покосилась на Игоря. Тот нарочно отвернулся, спрятал краснеющее лицо. — Ой, Зин, что–нибудь быстрое. Давай булку и кефир. Некогда. Сейчас скорый пойдет, стоять будет минут десять, надо объявить, — тоже косясь на начальника, кивнула на политую сахарной глазурью сдобную булочку Тома. — Метёт там? Из окошка уж ничего и не видно! — Буфетчица плеснула в стакан кефира, положила на блюдце сдобу. — Метёт! К тридцать первому вообще завязнем. Зин, у тебя отец елку привез уже? — Тома расплатилась, встала в сторонке. — Нет, завтра поедет. А чего? — Пусть мне тоже привезет. Вчера на базаре смотрела, ну такие все страшные, как будто щипали их, пока везли к нам. Ужас! Попроси батю, я в долгу не останусь, а? — подмигнула Зине Тамара, та кивнула, мол, сделаем. Тем временем Игорь Трофимович, взяв свой пустой стакан, подошел к разговаривающим женщинам, кашлянул. — Зинаида, я извиняюсь. Налейте–ка мне ещё порцию. Такой у вас вкусный компотец сегодня! И вам необычайно идут эти сережки, Зиночка! — громко, не глядя на Тому, сказал он. — А хотите, Зиночка, я вам елку привезу? У меня связи с хозяйством, лучшую найду, сам срублю. Зина метнула растерянный взгляд на Тамару, та как будто с интересом наблюдала за начальником. — Нет! Нет, что вы, Игорь Трофимович! Разве дело это?! Мы сами… Уж сами мы… — Зиночка вконец смутилась, разлила компот, принялась возить тряпкой по прилавку. Сладкий яблочный напиток закапал на пол, подбежал струйкой к сапогам Игоря, тот сделал шаг в сторону. — Нет значит?! Нет? — вдруг рассердился он. — И вы тоже некаете? Ну и ладно! Ну и живите сами, как хотите! И свои компоты сами пейте! Игорь Трофимович развернулся на пятках и зашагал прочь. Буфетчица удивленно смотрела ему вслед, Тамара же загрустила, без аппетита доела булку, про кефир забыла и ушла объявлять скорый поезд… «Надо же! Елку он сам срубит! Гляньте, связи у него там! В хозяйстве связи! Ну ничего, Игорь Трофимович! Ничего! — думала она, шагала по снегу, поскальзывалась на ледышках, всплескивала руками, снова шла. Сполз с головы платок, волосы её, густые, черные, как вороново крыло, ни одной седой ниточки, туго стянутые в «пучок», намокли от тающего снега, Тома вытирала со лба капли, а потом вдруг остановилась, прижалась к холодной стене диспетчерской, схватилась за неё ногтями, зажмурилась и заплакала. Игорь… Да она во сне только его и видит, о нем думает, когда встает, когда ложится, когда в зеркало на себя смотрит, когда мимо конторы его проходит, смотрит в окошко, там ли он. Надоело быть одной, надоело самой себе доброго утра желать, надоело постель холостяцкую стелить, а потом белугой выть от того, что тошно. Надоело! Ну вот, позвали же замуж! Чего ждешь? Чего ломаешься? Цену себе набиваешь? Гордая, неприступная? А в паспорт ты свой смотрела? Годков сколько тебе, напомнить? Или так сообразишь? Старость не за горами, не прокаркай свой счастье, гордая! «Нет! Нет, не гордость это! Нет! — ревела Тома, забыв и про скорый, и про Зину, и про разлитый ею компот, и про елку, что обещал привезти Игорь. — Господи, как же страшно! Как страшно—то! А вдруг опять не уберегу?! Вдруг потеряю, в землю холодную положу, и сама туда лягу душой?! Вдруг… Нет. Лучше одной. Хватит, поженихалась. Живи и радуйся, что дышишь, что ноги ходят, а об остальном забудь!» Она грубым, яростным жестом вытерла слезы, так, что от колючей варежки на щеках стались царапины, и пошла к себе в каморку. Гордая и неприступная. Ничья… Стемнело рано. И не понять было, сумерки эти от того, что солнце закатилось за горизонт, или просто слишком туго завернула метель Заботово в свой холодный саван. Желтыми пятнами, как будто сами по себе, без столбов, висели в воздухе лампочки фонарей, ветер трепал ветки тополей, сталкивал их друг с другом, те скрипели и потрескивали. Та самая ворона, что давеча упустила красочный, так сладко пахнущий фантик, теперь сидела, нахохлившись, недовольно хлопала глазами. В бок ей дуло, перья на грудке приподнимались, морозец облизывал её тщедушное тельце, заставлял поджимать одну лапку и прятать её в пух. Тамара после смены быстро дошла до общежития, закрылась в комнате, радуясь одиночеству. Соседка уехала к родне на Урал, обещала вернуться только в конце недели. Пустая комната, аскетичная, хотя и обжитая женщинами, с веселыми шторками на окнах, клеенкой на столе, книгами на полочке и думкой на Томиной кровати, всё же была унылой, какой–то душной. Тома распахнула форточку. Шторы заходили ходуном, того гляди, оторвутся от держащих их наверху скрепок. Засквозило по ногам. Женщина поёжилась, набросила платок, села за стол. Надо поужинать, но не хочется. Она давно жила только потому, что это «надо». Надо вставать утром, надо идти куда–то, работать, надо улыбаться и красить губы, которыми ты улыбаешься, надо надевать красивые кофточки. Надо. Кому? Людям. Люди не должны печалиться, видя твоё уныние, люди этого не заслужили. И ради них Тамара как будто веселилась, шутила, ходила в кино, но на экран не смотрела. Сядет, положит руки на колени и глядит куда–то вниз, ничего вокруг не замечает. А в голове — образ Игоря Трофимовича… Потом Тома выпрямится, усмехаясь, мол, удумала на старости–то лет о мужиках мечтать, уберет со лба волосок и уж тогда на экран взглянет. А там люди свою жизнь проживают, волнительную, радостную, непременно с хорошим концом. Счастливые… Тома бы так, наверное, и просидела за столом до самой ночи, если бы не топот в коридоре, крики соседок. — Ужас! И как же теперь?! Где искать–то?! Погода какая! Тома! Тамарочка! — уже стучались к ней в комнату. — Тома! Открывай! Женщина вскочила, смахнула с щеки слезу, повернула ключ. — Что случилось? — распахнув дверь, Тома увидела, что весь этаж, все — кто с полотенцем на голове, кто в халате, кто уже лег спать и потому был в ночной рубашке, — все испуганно смотрят на неё. — Ну! Чего молчите?! — Дядя Гриша пропал, — всхлипнула Танечка, девятнадцатилетняя девчонка, пристроенная на станцию дедом. — В обход пошел, хватились, нет его. И рация молчит. И вообще!.. Она расплакалась, кинулась к Тамаре на грудь, прижалась вся, как цыпленок, худенькая, косточки одни и пушок на руках. — Игорь Трофимович знает? — спросила Тамара. — Танька! А ну пусти, девочка! Не время слезы лить. Искать надо. Замерзнет же! И в груди всё тоже похолодело. Замерзнет, там, в снегу, на обочине, и Тома опять не поможет, не спасёт! Господи, опять страшно!.. Она бежала к домику смотрителя, даже не застегнув телогрейку, чужую, схваченную на ходу, лишь бы прикрыться. Там, у крылечка, уже толпились мужчины, обсуждали что–то. Пришел Петр Андреевич, сторож, стал раздавать фонари. Игорь Трофимович, в бурке и овчинном тулупе, в черных сапогах и с всунутыми в карманы рукавицами, что–то высматривал на карте. Борька, вернувшийся из города, тоже глядел на карту, держа фонарь. То и дело рука его приподнималась, свет слепил начальника, тот морщился. — Борис! Ровнее держите! Когда последний раз связывались с дядей Гришей? Что? А дальше? Почему один пошёл? Зачем вообще? Кто отправил?! Ага… Ага… — слушал сбивчивые объяснения Игорь, перебивал, водил рукой по карте, потом, увидев бегущую Тому, сделал шаг в её сторону. — Идите домой, Тамара Николаевна. Мы сами справимся. Не мешайтесь! Он смотрел на неё строго, исподлобья, и она смело ответила ему. — Ну уж нет, товарищ начальник. Человек пропал! Я не могу мешать, я помогать стану. А вы… Вы… — Она хотела сказать и про Зиночку из буфета, и про елку, которую Игорь обещал той привезти, но промолчала, выхватила у Бориса фонарь, пошла вдоль путей. — Ну что за баба! Огонь! — сказал кто–то ей вслед, закашлялся под пристальным взглядом Трофимыча, замолчал. Через час должны проследовать товарный, за ним скорый. А снегу конца–края не видно! Две черные полоски рельсов блестели под светом фонарей, стонали от идущего где–то далеко состава. Серебристый отсвет терялся в сизо–белом тумане. Тамара брела по едва различимой тропинке, кидала луч фонаря, как лассо, то туда, то сюда. Следы! Кто–то шел, но давно, их уже почти не различить, замело. Но они есть! Тома повернулась, замигала фонарем, ей ответили, мужчины побежали вперед. Игорь Трофимович тоже бежал, но медленно, скособочившись. — Идите домой, Тамара! Идите, не хватало ещё и вас потерять! — крикнул он женщине, но её взгляд полоснул Игоря, точно огонь. И никуда она не уйдет, и будет делать то, что захочет. И когда это всё закончится, когда они найдут дядю Гришу, который ей, Тамаре, в прошлом году подарил на Восьмое Марта букетик тюльпанов, когда он будет снова дома, в тепле и довольствии, она, Тамара Антонова, скажет Игорю Трофимовичу, что он может делать всё, что душе его захочется, может с этой Зиной из столовой хоть до скончания века кокетничать, но мужем он станет её, Тамары. И точка. Она так решила прямо сейчас. — Иди, Тома, — уже ласковее, тише повторил Игорь, дотронулся до женщины единственной своей рукой. Да, он — однорукий калека, он боялся быть с женщиной, опозориться, сплоховать, «не быть на высоте». Раньше–то Игорек был ого–го! И девушки ему на шею вешались, невесту всё никак не могу выбрать, боялся упустить лучшую. А как откромсали руку по самое плечо, то застеснялся, стал дичиться женского общества. И если представит он, что снимает перед дамой рубаху, показывая свою культю, да не культю даже, а так, просто рубец, то сразу бросает Игоря Трофимовича в холодный пот. И у него, у такого с виду уверенного, сильного, выходит, есть свои страхи. Живут они в темноте под его кроватью, как в детстве, тянут оттуда щупальца, жалят. И нет того, кто их прогонит. Или есть? Пожалуй, Тома смогла бы... «Да, брат, больно падать–то, когда высоко забрался! — придя в себя после операции, думал он. — Как будто другая жизнь теперь. И болит рука–то, по ночам как будто выкручивается, а ведь давно уж нет её. Так–то…» Женщины со станции жалели его. Точно! Поэтому и таскали выпечку да сало домашнее, «подкармливали». Одна, особо надоедливая, Степанида Ивановна, всё рвалась помыть у него в комнате пол. Вот прямо настырная женщина, Господи, ты, Боже мой! Ходит, гремит ведром, стучит в дверь, потом робко так, заискивающе просится убраться, а Игорь ей не открывает, не хочет, чтобы его считали слабым. И вот теперь Игорь Трофимович как будто с ума сошел, долго мучался своими страхами, но всё же сдался этой проклятой любви к Тамаре. И пусть она его прогонит, пусть отказала, хорошо, что хоть не посмеялась. И пусть! Это как ведро холодной воды на голову, как нырнуть в прорубь. Больно, страшно, но зато отрезвляет. Тамара хотела что–то ответить Гердову, грубо, осадить, сказать, что она сама всё про себя знает, но тут внизу, в самом конце насыпи, там, где недавно прокопали канаву, и тропинка уходила к лесу, послышался крик, едва различимый в ночной метели, но это был голос человека. — Григорий! Григорий Леонидович! Вы где? Мы идем к вам! — закричал Игорь, сам кубарем покатился вниз, ударился обо что–то твердое, то ли камень, то ли арматурину, но вида не подал, подскочил, стиснув зубы, пошел на звук. Тамара шагала рядом, широко выкидывала вперед ноги, как будто хотела обогнать инвалида. — Да не торопитесь вы так! Оступитесь! Или хотите мне своё превосходство показать? — сердито бурчал Игорь Трофимович. — Не трудитесь. Я понял уже, что не пара я вам. А Зина там, в столовой, это… Я вас хотел позлить, мне тут посоветовали… Глупо в общем получилось. И забудем! Они шагали теперь нога в ногу, Тома даже машинально схватилась за Игорево плечо, потому что вокруг стало совсем темно. — Я что… Я ведь даже не геройски руку потерял, по глупости. Вы меня за это имеете право презирать. И вообще, надо мне уехать. Да! Вот найдем дядю Гришу, и уеду я. А вам будет легко, вы же… Он не договорил, потому что шедшая уже чуть впереди него Тома вдруг развернулась, он налетел на неё, а она обвила его шею руками и поцеловала прямо в губы, в его негеройские, совершенно обычные, шершавые пухлые, как у ребенка, губы. Они у Игоря постоянно трескались на ветру, он их облизывал, что ещё больше ухудшало дело. И вот их–то Тома поцеловала. А потом снова. И улыбнулась, велев молчать. — Ну вот и славно, — вздохнул кто–то в кустах. — А то я думал, никогда не договоритесь. Целуются средь бела дня, так их, разэтак! — Григорий Леонидович покряхтел, закрылся рукой от света фонаря. — Ногу подвернул, головой приложился, вот ведь беда. Встать не могу, перед глазами круги. Игорёк, помоги, дай, обопрусь на тебя. Тамара светила им под ноги, а Игорь вел дядю Гришу, почти даже нес на себе. — Что ж вы один–то пошли?! — отчитывал начальник Григория. — А если б совсем сгинули?! Разве можно?! Не мальчик уж, должны понимать! — Да я и понимаю. Ну прости, прости, Игоряша. А ты сильный какой, а! Томка, гляди, какой мужик–то у нас! Тамара ничего не ответила. Она как –будто глоток свежего воздуха сделала. Заново стала счастливой. Опять позволила себе любить. Однажды она уже любила человека, давно. А потом похоронила его. Вот также всё со свадьбой тянула, играла в недотрогу, крутилась перед ним, морочила голову... И потеряла. Там, у его могилы, она была «никто». Подруга — не подруга. Невеста? Тоже нет. Родственники косились на неё, перешептывались, даже на поминки потом не пригласили. А чего ей поминать–то с ними? Как она ему «никем» была?.. Страшно снова начинать то же самое и бояться это потерять. Все смертны, и Игорь тоже. И это больно. А вдруг?.. И станет опять больно, и не захочется жить. Но вот он живой, теплый рядом с ней, он упрямо твердит, что они не пара, но не отпускает её руку. И она его не отпустит. Прошлое осталось далеко позади, будущего никто не знает, бояться его глупо, а счастье — оно здесь и сейчас. Вот и пей его, как родник, чувствуй, впитывай и береги. Здесь и сейчас!.. Игорь–таки принес Тамаре елку, пушистую, разлапистую. А подарком было то самое кольцо. Через месяц профессор, что ехал когда–то в красной лыжной шапочке с Борькой в Игоревой «Волге», встретил начальника станции в Москве, опять с Борькой и какой–то женщиной. Они остановились у магазина для новобрачных. Тамара рассматривала свадебное платье, выставленное на витрине. Профессор подошел, представился. Игорь Трофимович сразу его вспомнил, того смешного щупленького лыжника. Посмеялись. Игорь Трофимович спросил про студентов, рассказал о предстоящим бракосочетании. А потом все уже сидели у лыжника в «хоромах», пили чай и рассказывали, как спасали бедного дядю Гришу. — Там и обручились, так сказать, — закончил рассказ Игорь. — В лесочке? — уточнил профессор. — Да, — кивнул Игорь. — Ну и хорошо. Вот чувствовал я, что свидимся. И что жена у вас будет. Почти угадал! — почему–то очень обрадовался лыжник и налил всем ещё чаю. Они, Игорь, Боря и Тамара, были первыми гостями, которых он принимал сам, без жены. Хотя… Не она ли стоит у окошка, смотрит на падающий снег. Она. И, кажется, улыбается. Ей тоже хорошо. Здесь и сейчас… Автор: Зюзинские истории.

«Вот тебе подарок» — хохотала свекровь, громя веранду. Громкий, режущий уши треск разорвал утреннюю тишину. Звук был такой силы, словно на первом этаже рухнул шкаф с посудой. За ним последовал звон осыпающегося стекла. Светлана резко села на кровати. Одеяло комком свалилось на пол. Рядом подскочил Денис, судорожно протирая лицо руками. — Что это упало? — хрипло спросил муж, щурясь от яркого солнца, пробивающегося сквозь плотные шторы. Снизу, со стороны их новой застекленной веранды, донесся глухой удар дерева о дерево. Светлана не стала тратить время на поиски тапочек. Босиком, прямо в пижаме, она выскочила в коридор и бросилась к лестнице. Ступеньки неприятно холодили ступни. В воздухе висел тяжелый запах влажного торфа, раздавленной зелени и сырости. То, что она увидела внизу, заставило ее замереть на нижней ступеньке. Посреди веранды стояла Тамара Васильевна. Мать Дениса тяжело дышала, сжимая в руках массивную металлическую мотыгу на длинном черенке, которую она явно взяла в открытом сарае. Вокруг валялись куски земли, переломанные пополам стебли редких папоротников и острые осколки итальянских глиняных кашпо. Светлана собирала эти растения несколько лет. А прямо под ногами свекрови лежал расколотый надвое антикварный комод — гордость Светланы, который она реставрировала своими руками целый месяц. Диванные подушки цвета слоновой кости валялись на грязном полу, истоптанные резиновыми сапогами. — Мама?! — голос спустившегося следом Дениса сорвался. Он крепко сжал деревянные перила. — Ты что творишь? — А-а-а, проснулись, голубки! А я вот решила уют вам навести. Раз уж родную мать на юбилей не позвали, так я сама приду. Дурында! Вот тебе подарок... ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ👇👇👇ПОЖАЛУЙСТА , НАЖМИТЕ НА ССЫЛКУ НИЖЕ (НА КАРТИНКУ)⬇

– Нормально... – Ой, блин. Мне ж на Кировскую сегодня. Я помчался, – он вскочил, не выпив кофе, – Давай, не грусти... Анатолий хлопнул дверью, Катя повернула ключ, прижалась лбом к холодному металлу двери. Потом пошла к окну, посмотрела во двор, не отодвигая тюль. Муж спешил, перепрыгивал лужи и ручьи бегущей после ночного дождя воды. Катя подошла к зеркалу, чуть распахнула халат, повертела головой, прибавила свету. И правда, если не приглядываться, синевато-красные полосы на шее и ключице незаметны. Но при касании всё болит. Она опустила руки и просто в упор смотрела на себя. Аккуратный овал лица, зелёные глаза, длинные волосы лежат на капюшоне халата. Все говорили, что она мила, но сама Катя свою внешность ругала за склонность к полноте, с которой постоянно боролась. Они вместе уже ... Уже восемь лет. Ещё со школы дружили. А в браке – пять. Квартира съемная. На свою копили. На счету у Толика уже около двух миллионов. Катя работала в клинике – регистратором. Клиника частная, платили неплохо, ее все устраивало. В эту клинику попала она сначала в качестве пациента. Вернее они оба – с Толиком. Не наступала у Кати беременность, а детей хотели оба. Обследовались. Оказалось, дело в нем – нарушение сперматогенеза. Для здоровяка Толика, тренера, не вылезающего из тренажерок, довольно самовлюблённого и уверенного в себе, такой диагноз был ударом. Он долго лечился, улучшения были, делали ЭКО, но оно было неудачным. То ли вся эта история повлияла на него, то ли что-то другое было тому причиной, но начал Толик распускать руки. Впрочем, он и раньше обращался с Катей как-то бесцеремонно. – Ты чего так жену-то? – спрашивал друг его Сашка, когда однажды, вышли из кафе, и Толик толкнул Катю на заднее сиденье машины довольно грубо. – А она чего тормозит? Говорю ж –поехали. А она стоит – галок ловит. Он сгребал небольшую Катюху в охапку в порыве эмоциональной нежности, тормошил, как котенка, а потом отодвигал в сторону, когда надоедала. Катерина не была такой уж податливой и тихой. Совсем нет. Она была достаточно проста в компании, разговорчива, могла и ответить, поставив мужа на место. Это-то ее качество и сыграло отрицательную роль. Первый раз он ее просто саданул по плечу ладонью. Катю перевернуло, и она упала на кровать. – Да замолчишь ты, дура! А потом просил прощения, извинялся, клялся, что больше не повторится. Она обиделась, не разговаривала, он вернулся с цветами. Поверила –случайность. А через пару месяцев опять. Схватил за предплечье сильно, толкнул на диван и начал трясти за плечи. – Как я скажу, так и будет, поняла? Поняла? Я спрашиваю. – Да поняла я. Отпусти ты! Плакала потом, было обидно. Но опять ничего не предприняла. Тольку знала она давно. Ну, такой он, экспрессивный, вспыльчивый, но отходчивый. И такие планы у них впереди! Родом они были из одного поселка городского типа – из Тарасовки. Дом родителей Кати был большой и крепкий, выкрашенный в охру, под красной железной крышей. У калитки росла берёза, а в палисаднике всегда желтели высокие и пушистые золотые шары рудбекии. Ее семья – это папа, мама, младшая сестра Кира. Отец был строг, иногда чрезмерно. Девчонки то ненавидели его, то обожали. Потому что были моменты, когда папка мог заступится так, как никто другой. Но дружбу Катерины с Толиком родители не приветствовали. – Мам, ну, чего ты? Мы уж сколько с Толькой вместе. Я больше ни с кем себя и не представляю. – Да понимаю, Кать. Но... Мне все кажется, что он тобой, как куклой играет. И всё тут... Не могу никак его понять. – Чего-о? Я ему поиграю! Он меня слушается, мам... Уж поверь. – А мне кажется спешишь ты. Пожалеешь потом. Уж очень много у него самовлюблённого какой-то. Будто он – царь какой. – Не пожалею! Вот посмотришь. Все будет хорошо, мам. Отец был более прямолинеен. – Выбрала молодца, так уж после не пеняй на отца. Может погодишь с замужеством-то? А то вон и Кирка заскучает. Ведь обратно явишься, коль не получится жизнь с муженьком. – Не явлюсь, пап. Не явлюсь. Мы в городе жить собираемся. Я Толика люблю, и он – меня. – Любовь зла - полюбишь и козла. – Ну, что ты такое говоришь, пап... Я вообще никогда, ты слышишь, никогда домой не вернусь. Я с Толиком жизнь строить собираюсь. Какой красивой была она невестой! Родители с обеих сторон расстарались – свадьба была великолепная. Квартиру съемную оплатили им в Воронеже на полгода вперёд. Тогда Катя ещё училась. И Катя все эти годы пыталась доказать родителям, что совсем не правы были они в своих предостережениях – они стали хорошей семейной парой. Со временем приобрели иномарку, пусть подержанную, но всё ж. Когда приехали первый раз на ней в поселок, гордились очень. Теперь они копят на квартиру. Да, с детьми не получается, но ведь это предательство – бросать любимого из-за этого. Да и всё впереди ещё, молодые же... И все нервные всплески Анатолия Катерина оправдывала тем, что трудно ему признать свое бесплодие. И прощала поэтому, и терпела... Сейчас, глядя на синяки на шее в зеркале, Катя вспоминала вчерашний вечер. Пришли они с дня рождения общего друга – Игоря. Гуляли в кафе. Дружили они семьями, и как-то с самого начала девчонки объединились своей компанией. В кафе были они не одни. Приметил Катю какой-то мужик, начал тянуть в танцы. Они смеялись над ситуацией с девчонками, шутили. Было весело и ничего плохого в том, что чуток повеселились, не было. Анатолий был рядом, тоже выпивал, шутил, танцевал с женой и другими девчонками компании. А дома ... Уже в такси Катя поняла, что Толик зол. Домой идти не хотелось, ноги на лестнице стали ватными. – Давай быстрей. Или ножки болят от танцев с мужиками чужими? Катя обернулась. – Да ладно тебе. Классно ж погуляли. Весело... И началось... – Значит понравилось? – он схватил ее за руку, повернул к себе, когда она стирала косметику у зеркала. – Толь, я устала. Давай уже ложится... – Устала? А от чего это ты так устала? От чего?! – он вывернул ей руку, она взвизгнула, толкнул на кровать. А о последующем даже вспоминать было страшно. Она хрипела: "Не надо, Толечка."... А он тряс ее за плечи, поднимал и бросал опять на постель, душил. Сейчас, вспоминая это, Катерина закрыла глаза, затряслись руки, побежали слезы... Ее мысли снова и снова возвращались в прошлое. Она уж давненько подумывала о разводе. Но совсем не представляла, как тогда быть? Одно знала точно – к родителям не вернётся. Ведь предупреждали... И все пять лет Катя доказывала им, что у них с Толиком все хорошо, хвастала, планировала и предрекала счастливое будущее. Нет, они, конечно, узнают, что с Толиком она рассталась. Но сначала нужно устроится тут, в городе. Деньги... Как случилось так, что все деньги на счету у Анатолия? Да очень просто – все планы были совместные, да и зарплата его была больше. Чего уж... Но и Катя может снять квартиру сама, зарплаты хватит. А если б еще, как Милена с Сонькой – на двоих. Девчонки вообще нашли комнату в общежитии какого-то предприятия – оплата копеешная. Повезло. Ещё этой ночью она решила определенно – от Толика уходит. Заговори она о разводе – убьет. Поэтому надо уйти, когда он на работе. Катя начала собирать вещи. Ей ничего не нужно. Только одежда – самое новое, лучшее, дорогое. Она открыла шкаф. Пуховик – обязательно. Этой весной купила. Костюм дорогой брючный, ему всего год. Эти платья – они на работу хороши. Ох, сколько ж всего! Где чемодан? Туда только пуховик и войдет. Нужны большие пакеты. Вот спортивная сумка, но она, скорее, Толика. Катя подарила ему эту сумку на День защитника... Перебьется. И так все ему остаётся. Да, надо ещё потом позвонить хозяйке квартиры, объяснить ситуацию. Со следующего месяца она тут не живёт. Почему-то вдруг стало жалко до слез оставлять посуду. Она так старательно подбирала наборы. А ещё кухонный комбайн...а ещё... совсем новая стиралка и телевизор. Это же всё и ее тоже. Она утомилась сборами, упала на диван, погладила его спинку. И диван тоже ее... Вспомнила, как долго ходили по мебельному, выбирали, смеялись, пробовали сидеть и даже лежать на магазинной мягкой мебели. Было же им так хорошо вдвоем... Она завыла в голос. Было так больно... Потом утерла нос, поднялась за телефоном – сумку-то собрала, а куда идти ещё не решила. Глубоко вдохнула, втянула носом и набрала номер Милены. – Привет, Миленка, – получилось довольно радостно. – Привет, Кать! Ты чего? – Миленка, тут такое дело. В общем, мы расстаёмся с Толиком. Можно я у вас перекантуюсь несколько дней, пока квартиру не найду? Естественно, оплата... – Расстаетесь? Ой, Катя... Такая пара! А что случилось? – Да будет время рассказать ещё. Так можно к вам-то? – Ой, нее... Кать, не получится. Мы тут сами на птичьих правах, сидим, как мыши. У нас же тут выселение было, так мы с Соней еле удержались. Даже заикаться нельзя о ком-то ещё. Ты что? У нас же вахта, пропуски... – Да? Вот ведь... Я и не знала, что у вас такие строгости. – Да тут... Так я так и не поняла, чего у вас случилось? – Как-нибудь расскажу, Мил. А пока не могу, некогда... На девочек Катя надеялась очень. И теперь расстроилась. Ее любимая подруга Анька уехала. Она б точно ее к себе позвала, хоть и жила с парнем. Но сейчас она уехала в командировку в Москву, и в ее квартире жил тот самый парень. Звонить Аньке сейчас – дело долгое. Тоже заставит рассказывать, а времени было в обрез. В обед мог приехать Толик. Хоть в гостиницу, но уехать нужно было до его приезда. Она пролистала цены на гостиничные номера, прикинула – даже дня три-четыре прожить – уже пол зарплаты. Набрала телефон Лены. Они работали вместе, подружились. Лена была замужем, маленький ребенок. Но человек она была добрый, безотказный и даже жертвенный. Лена сразу согласилась, но распереживалась о порядке. Ее не было дома, а значит она должна была отдать ключи Кате на работе, и, получается – пустить в квартиру чужого человека. Она волновалась, сбивчиво объясняла что-то про бардачника сынишку, про оставившего незаправленной постель мужа. И Катя поняла, что она уж слишком напрягает человека. Некрасиво как-то. Она перезвонила и отменила свой приезд, сказала, что позвали ее девчонки-подружки. – Спасибо тебе, Лен, что не отказала. Ты – настоящий друг. – Мне так жалко, Кать, что у вас всё так... А расскажи, чего случилось -то? – Потом, Лен. Катя позвонила ещё одной знакомой, одинокой коллеге по работе, с которой была довольно близка. Но у той в гостях оказались близкие. Время шло, нужно было просто уйти. Хоть куда-нибудь уйти. Она оделась, завязала на шее шелковый платок. Сейчас почему-то было все равно – увидит кто или нет. На сердце лежал камень. Она посмотрела на сумки в прихожей – такое ей не донести. Катя стащила сумки по очереди вниз, к подъезду. Вернулась в квартиру последний раз, окинула ее глазами, захлопнула дверь. И только потом вызвала такси. Отправлялась она на вокзал, чтоб оставить сумки в камере хранения. Опять пошел дождь, на улице было хмуро. Серые тучи заволокли небо. Таксист очень помог, донес сумки до зала ожидания. Катя огляделась и вздохнула. Вот только что была она в уютной теплой квартире, где каждый уголок создан собственными руками, а теперь стоит посреди холодного вокзала и совсем не знает куда идти. А ведь ещё не поздно вернуться. Вернуться, разложить вещи и улыбнуться Толику. А может и правда, не повторится? Но потом она вспомнила вчерашний вечер и решительно подхватила чемодан – перебежками начала двигаться к камере хранения. И когда сдала вещи, почувствовала себя свободной. Завтра на работу, а сегодня нужно найти жилье. Нравилось ли ей здесь, в городе? Она не анализировала. Здесь нравилось мужу, а она там, где он. Просто привыкла. Привыкла, что замужем, что снимают они жилье, копят деньги и планируют жить тут и дальше. А сейчас она Толика боялась. Даже если не будет знать он ее новый адрес, то знает место работы. Явится точно. Там скандалить не начнет, не в его это правилах, но ее вызовет или дождется после работы. Будут разговоры, о которых даже думать не хотелось: унизительные, обвинительные... А уж о разводе, об этом процессе вообще думать было страшно. Недавно у них разводилась знакомая – писала заявления, чтоб процессы были без ее присутствия. Хорошо, что такое есть. А то и не переживёшь... Катерина уселась в зале ожидания, начала обзвон. – А ваша квартира... А, уже сдана... Простите... – Мне б квартиру. Что? Оплата посуточно? Нет, мне это дорого... Она искала адреса, нашла даже с уходом за больным стариком. Готова была и на такое, но ей сообщили,что старик скончался. – Жаль, – ответила Катя в трубку, – Жаль, – повторила в пространство зала. Она уже обзвонила знакомых, в надежде, что кто-то знает сдающих жилье. За окном дождь лил уже стеной, хотелось есть. Ну, прям, бездомная мышь! Почему-то эта мысль улыбнула. Ещё вчера – вполне себе обеспеченная девушка выходила из автомобиля мужа, шла в элитное кафе. А теперь в привокзальном не слишком чистом буфете пьет плохой кофе, смотрит на серую улицу и не знает, куда ей пойти. Катя подошла к расписанию. А ближайший поезд до Тарасовки когда? И почему-то подумалось, что там сейчас светло и солнечно. А в палисаднике желтеют высокие и пушистые золотые шары рудбекии. Катя все же позвонила Анне. Не сразу, но все же дозвонилась. – Ооо, Катька. А я ... я, представляешь, в метро, не слышала. Мы сейчас в таком месте были! Катька, вечерком давай потрещим, я сейчас доеду..., –Анька всегда была на позитиве. – Ань, да погоди ты. Анька, послушай, мне помощь твоя нужна. В общем...я от Толика ушла. На вокзале сейчас, а на улице ливень такой... Мне б квартиру на недельку. Понимаешь, в риелторское звонить... – Что? Ушла? А куда? – А никуда... Говорю же, на вокзале торчу. Там – то со следующего месяца, то посуточно, то... – Давно было пора. Козел он у тебя, Катька... – Ань, я понимаю, что ты в Москве, но... – А чего искать, езжай ко мне. Там Пашка, но он потеснится. – Не-не. Не вариант. Неловко. Я его совсем не знаю. Лучше... – Ничего не лучше. Езжай, говорю... Я чего-то до него никак не дозвонюсь, но как только дозвонюсь, предупрежу. Только...ой, Кать. А он же на работе до шести. – Ладно, Ань. Спасибо... Я после шести и приеду. Не волнуйся. Только предупреди его. И всё же было неловко жить в квартире с незнакомым парнем, и Катя поехала по найденному в интернете адресу смотреть жилье. Зонт она случайно сдала в камеру хранения, идти за ним не хотелось, решила, что до автобуса добежит и так. Не учла только, что по приезде промокнет до нитки, пока найдет адрес. Открыл ей пьяный старик, провел по длинному темному коридору, пропахшему луком и еще чем-то кислым и неприятным, стукнул в высокую крашеную дверь. – Михайловна, к тебе... Дверь открыла толстая неопрятная тетка с кружкой чая в руках. Она показала Кате соседнюю комнату. Катерина чуть не расплакалась. Нет, тут даже временно жить невозможно. Неделю мыть – не перемыть. Уж лучше потесниться с Аниным ухажером. Катя поехала к Анне. Ехала и думала, что Толик уже вернулся, уже все понял. Интересно, чем занимается? И тут Катя сообразила – наверное, снимает деньги, спасает... И наказывает ее. Она ухмыльнулась. Ведь уверена была, что в первую очередь подумает он о деньгах. И как она не рассмотрела его? Ведь и мама, и отец... Вещи забирать из камеры она не стала, поехала по адресу Ани налегке. Ее Паша должен быть уже дома. Квартира Ане досталась от бабушки, повезло. Она строила свою личную жизнь. Катя позвонила в дверь. Немного волновалась –было неловко вот так сваливаться на голову. Но, в конце-концов, с Анькой они давно дружат, а этот Паша появился у нее недавно. Пусть хоть Ане повезет с выбором! Катя устала, промокла, замёрзла. Хотелось в душ, хотелось выпить чая и оказаться уже в теплой постели. Она очень надеялась, что Аня Павла предупредила. Дверь он открыл сразу, нараспашку, с улыбкой на лице. Симпатичный, чубатый, кареглазый. Удивлённо посмотрел на нее. – А Вам кого? И не успела Катя ответить, как в прихожую впорхнуло юное создание лет семнадцати, в коротюсенькой юбчонке. Создание обняло Павла за пояс и невинным капризным голоском спросило: – Паш, а кто это? Я думала Костик с Леркой... – Ааа... , – фраза зависла, Катя не знала, что и сказать – в Анькину квартиру, стоило подруге уехать, он привел девицу. Катя повертела головой, заглянула за дверь, как будто бы на номер, – Ой, простите. Я, кажется, ошиблась номером. Она начала спускаться вниз, растерянная и разбитая. Уже под козырьком подъезда встретила пару. Догадалась – Костик с Леркой поднимаются в квартиру ее подруги. Дождь, по-прежнему, капал, но уже лениво, истощивши все свои запасы. Катерина поставила сумку на перила крыльца и заплакала. Ее слезы никто не видел, уже сгущались сумерки. Садился телефон. Оставалось пять процентов. На звонок Ане, на объяснение батареи не хватит. Да и не хотелось сейчас расстраивать подругу. Что же делать? И тут вдруг Катя поняла, что весь день она совершает ошибки. Какой странный у нее сегодня день. Не с того начала... Она набрала номер отца. – Пап, я от Толика ушла. – Ты плачешь? Ты где? – Я... Я на улице, но скоро буду на вокзале... – Так... Часа через два буду там. Всё. Ночь, дождь, долгая дорога, но он приедет. Катя вошла в троллейбус вымотанная этим бесконечным днём, но спокойная. Решено – она едет домой. А с работой уладит по телефону, по необходимости приедет. Она забрала вещи из камеры хранения, достала кое-что, переоделась в сухое. А через некоторое время отец, растрёпанный, одетый на скорую руку, забежал в зал, посмотрел по сторонам. Он искал дочь. Катя махнула рукой. Он ничего не спрашивал, подхватил сумки, потащил в машину. И пришла уверенность, пропал страх – рядом папка, а значит всё будет хорошо. – Там термос сзади. Мать сунула. Попей. Горячий. Катерина прижала к себе термос, глотала мелкими глотками чай и утирала слезы. Отец молчал. Зачем спрашивать? Захочет – сама расскажет. Катя ехала в дом под красной железной крышей, где светит солнце, где у калитки растет берёза, а в палисаднике желтеют высокие и пушистые золотые шары. Она задремала. Она ехала туда, где ее всегда ждут и любят. Автор: Рассеянный хореограф.

Чтобы кто-то буянил – Александр не помнил. А вот песни и танцы, в которых он принимал самое деятельное участие – очень хорошо. А еще помнил, как сидел в темной кухне у окна и ждал. Деда Мороза. Мама говорила Саше, что он приходит ночью и приносит подарки. Но мальчик почему-то всякий раз упускал тот момент, когда неуловимый Дед проскальзывал в дом и оставлял под елкой сюрприз. Сладости, набор для выжигания по дереву, и даже новенький велосипед. Для Саши это было сродни чуду. И только в десять лет, когда отец ушел из семьи, а мама осталась совсем одна, Саша понял, кто был для него волшебником все это время. Мама… Именно она выбирала подарки, откладывая деньги и экономя на себе, чтобы порадовать сына. Именно она ловила момент, когда Саша займет свой пост у окна на кухне и прятала под елку купленные для него подарки. Муж ругал ее за это и твердил, что нужно прекращать это баловство, но она твердо стояла на своем – не бывает детства без веры в чудо. ✅ Подписаться на канал в Телеграм Саша застал ее в тот самый миг, когда она пристраивала под елкой пакетик со сладостями. И очень удивился, когда она разревелась вдруг, смешно и некрасиво, шмыгая вмиг покрасневшим носом. - Сыночек, я не хотела… Прости… Потом Саше казалось, что именно в тот момент он понял, как сильно любит свою маму. О том, что Деда Мороза не бывает, он знал еще с детского сада, когда дергал за приклеенную бороду мужа заведующей, который каждый год неизменно исполнял эту роль на детских утренниках. И о том, что подарки под елкой появляются благодаря родителям, он тоже знал. Но ему до чертиков хотелось верить в то, что бородатый Дед в красивой красной шубе ходит в новогоднюю ночь по домам. А потому, он позволял маме рассказывать ему сказки и уверял ее, что верит в то, что чудеса на свете бывают. - Мам, ты не плачь! Я же все понимаю! Давай, как будто Дед приходил, а? Вот и конфеты у нас с тобой теперь есть! Будем отмечать Новый год? Саша помнил, как обняла его тогда мама и как делала оливье на скорую руку, сетуя на то, что нет майонеза и горошка. Но тот салат все равно остался в памяти Саши самым вкусным из всех, что он когда-либо ел за новогодним столом. Жили трудно. Отец помогать не хотел. А мама, пытаясь сохранить остатки гордости после ухода мужа к ближайшей ее подруге, не настаивала на этой помощи. Тянула Сашу сама, устроившись на вторую работу и ни разу не обмолвившись о том, как ей тяжело. И всегда под Новый год в их доме была елка. А под елкой подарок для Саши. И пусть это иногда была самая простая шоколадка, но он знал – это знак. Мама его любит. А потом был тот год, когда пятнадцатилетний Саша связался с плохой компанией. Он поругался с матерью, которая умоляла его не уходить в новогоднюю ночь из дома, а она просто сказала ему: - Зачем вы где-то мерзнуть будете? Приходите к нам! Я все приготовлю и уйду. А вы сидите тут, в тепле. Прошу тебя, Саша! И у него хватило совести привести «друзей» в свой дом. А там ждал накрытый стол и горка шоколадок под елкой, которую мама оставила для Саши и его друзей. Они веселились тогда всю ночь напролет, и он почему-то ни разу не подумал о том, где встретила тот год его мама. А наутро, главный из их компании отвесил Саше хорошего «леща», и запретил на пушечный выстрел приближаться к ним снова. - Если бы у меня была такая мать, Сашок, я бы ей ноги мыл и воду пил! Что я тебя больше не видел! Учись! И стань нормальным человеком! Узнаю, что с другими связался – не помилую! Понял? Саше оставалось только кивнуть в ответ. - Вот и хорошо. Мать твою жалко. Хорошая она у тебя… Если маму Саша бы слушать не стал, то ослушаться «шефа» попросту не посмел. Он окончил школу, поступил в техникум, а потом и в институт. Стал неплохим специалистом. И всякий раз, когда на него нападала лень, затылок его начинал чесаться и он вспоминал того, кто дал ему «путевку в жизнь». Этого человека давно уже не было на свете. Он сгинул в начале двухтысячных, мечтая занять хоть какое-то место под солнцем, но выбрав не ту дорогу для достижения своей цели… А у Саши жизнь складывалась довольно неплохо. Он выучился, женился, и думал, что все в его жизни идет на лад. Но то ли выбор его был неверным изначально, то ли судьба решила, что мало испытаний выпало на его долю, а только жена его детей иметь не хотела, с мамой Сашиной без конца выясняла отношения, хотя та никакого повода для этого не давала и зареклась сразу после свадьбы сына даже в гости к нему наведываться. - Ты приезжай лучше ко мне, сынок. Так спокойнее будет. Когда время у тебя найдется свободное, тогда и приезжай. - Мам, да поставлю я Нину на место! Или я не мужик?! - А вот этого не надо, сын. Она – твоя жена! Выбрал ее? Любишь? Вот и живите! Ты же не знаешь, почему она так себя ведет. Может в уши напел кто, а может сама решила, что семья – это муж да жена. Это тоже верно. Я же знаю, что ты от меня не откажешься и не бросишь. А там видно будет. Пока Нина бушевала, требуя от мужа внимания к себе, мать Саши сделала все, чтобы наладить отношения с невесткой. Сыну лишний раз не звонила, по праздникам передавала для Нины подарки, и старалась лишний раз «не бередить». Конечно, она мечтала о внуках, но видя, как с каждым годом все мрачнее становится сын, тему эту не поднимала. Только раз за все время она спросила у Саши: - Сынок, ты к специалисту сам-то ходил? Может, есть какие-то проблемы со здоровьем? - Ходил, мам. Все в порядке у меня. Не в этом дело. - Все! Не говори мне больше ничего! Прочее – это уже между вами! Сами и решайте, как жить будете дальше. Мое дело маленькое. Доверите – буду нянчить. И Александр, конечно, не знал, что когда жена объявила ему о разводе, и мать узнала об этом, она тихонько перекрестилась, благодаря небо за то, что подарило ее сыну второй шанс на счастье. Шанс-то у Александра был, а вот счастья не было. С женой расходились они со скандалом. Та все чего-то требовала. То часть квартиры, то машину, то содержания. Но приятель Александра, которого когда-то точно так же, как и его самого, вышибли из дворовой компании, велев ему браться за ум и учиться, в ответ на его вопросы только пожал плечами. - Санек, я юрист, а не фея крестная. Тут разбираться надо. Насколько я понял, машину ты до брака брал, квартира от деда тебе досталась, а все прочее… Детей-то нет у вас? Так, какое ей тогда содержание? Хочешь сам помогать – ради Бога! Это в том случае, если надеешься, что еще сойдетесь. А если все кончено, так пусть идет в суд. А там мы с ней по-другому поговорим. И тебе туда ходить не за чем. Я сам все сделаю. - Спасибо тебе! - Да не за что! Матери привет передай! Знаешь, я ту шоколадку, которую она под елкой оставила для меня, почти месяц съесть не решался. Мои-то меня не особо подарками баловали. А тут такое… Хорошая она у тебя! - Знаю… В суд Нина не пошла. Прокляла Сашу до десятого колена и укатила в Сочи с новым возлюбленным. А Саша решил, что отмечать Новый год не станет. Маме купил путевку в санаторий в качестве подарка, а сам закрылся в квартире, рассчитывая отоспаться за выходные и «утолить» свои печали. Но не тут-то было. Тридцать первого числа Саша сходил за хлебом, навел порядок в квартире и даже повесил пару игрушек на еловую лапу, которую подобрал по дороге из магазина у елочного базара. Покупать елку только для себя показалось ему затеей глупой. Сварив пельмени, он сидел на темной кухне, у окна, вспоминая детство, и слушая, как вопят во дворе ребятишки и гомонят успевшие проводить старый год взрослые. На душе у него было пусто и не весело. Единственной радостью за весь вечер стал звонок от мамы, которая поздравила его с Новым годом и пожелала счастья и любви. Саша, конечно, поблагодарил ее за это, но глядя на падающих за окном снежок, думал только о том, что не видать ему, как своих лопоухих ушей ни того, ни другого. Он отлично помнил, как Нина, запихивая в чемодан свои «тряпочки», костерила его последними словами и пророчила: - Не будет тебе счастья, Петров! Не достоин ты этого! Все достойны, а ты – нет! - Почему это? - Чурбан ты бесчувственный! Вот почему! От тебя жена уходит, а тебе хоть бы что! - И что ты предлагаешь мне сделать? - Останови меня! Ругайся, кричи, разбей что-нибудь! Мужик ты или кто?! - А зачем, Нин? Ты же сказала, что уже все решила. - Мало ли, что я сказала?! В этом-то и проблема! Неудачник ты, Петров! Неудачником был, неудачником и останешься! А к таким ни счастье, ни любовь в гости не заглядывает! Скучно им с тобой, понимаешь?! Нина хлопнула дверью, а Александр задумался. Может, и права жена в том, что он бесчувственный? Может, не хватало ей чего-то в их браке, если пошла она искать счастья и любви на стороне? И может, вовсе не нужно ему пытаться стать счастливым, если он сам этого счастья дать никому не может? Мрачные думы не давали Александру покоя. Он даже достал из холодильника початую бутылку, которая стояла там настолько давно, что и не вспомнить было, по какому поводу ее открывали. Но полюбовавшись на нее и на пустую стопку, стоявшую на столе так сиротливо под еловой лапой, Саша решительно убрал все и устроился у окна, совсем, как в детстве. Ему почему-то отчаянно захотелось увидеть Деда в красной нарядной шубе и поверить снова в чудо. Он просидел так час, потом другой, и собирался уже было пойти и лечь спать, как в дверь кто-то постучал. Если бы не тишина, которая царила в квартире, Александр не услышал бы этого тихого стука. Женщина, стоявшая на пороге, была ему не знакома. - Здравствуйте. С Наступающим! - Спасибо, и вас так же! - вежливо ответил Александр, недоумевая, что могло понадобиться от него незнакомке в такое время. До курантов оставалось около получаса. - Вы простите, что я так врываюсь к вам! – женщина замялась, но все-таки продолжила. – Понимаете, у нас Дед Мороз отказался от визита. - Что?! Как это отказался?! – Александр открыл рот, ничего не понимая. Ему тут же представился Дед в красной нарядной шубе и с мешком за плечами, который, не дойдя до подъезда, где его ждали дети, сделал ать-два, развернулся, и ушел по своим делам куда-то дальше, оставив малышей без подарков. Эта картина была настолько живой, что он растерялся. - Ох, простите! Конечно, нужно же все объяснить! Меня Ольга зовут. Я ваша соседка. И у меня трое детей. Дочка и два сына. Год у нас был очень сложный. Мой муж… Он врач. Военный врач… И он пропал без вести… Уже почти месяц я ничего не знаю о нем. Дети слышали, как я разговаривала с его мамой, своей свекровью, и теперь все время плачут. Боятся, что отец не вернется. А я чувствую, что он жив! Понимаете! Знаю это! Только найти его не могу… Собиралась уже ехать туда сама, но мама его меня отговорила. Сказала, что нужно просто подождать вестей, ведь если еще и я сгину, то она сама не справится. У меня родителей нет… Вы простите, что вот так все вам рассказываю, но у меня сейчас выхода другого нет. Понимаете, я решила, что детям нужен праздник. Хоть какая-то надежда на то, что чудеса существуют! Я очень хочу, чтобы они хотя бы сегодня улыбнулись и вспомнили об этом. А мне только что позвонили из той фирмы, где я заказывала актера на роль Деда Мороза, и… В общем, он напился где-то по дороге к нам и приехать не сможет. А дети ждут… Больше Александр ничего слушать не стал. Просто кивнул, и махнул рукой, приглашая Ольгу зайти. - Минутку дайте мне, ладно? Костюм, который он купил несколько лет назад для того, чтобы удивить Нину, так и валялся где-то в шкафу. Она не оценила его порыва и просто покрутила пальцем у виска, увидев мужа с белой бородой и в красной нарядной шубе. - Петров, у тебя с головой совсем плохо? - Я хотел тебе сюрприз сделать… - Сюрприз для женщины – это бриллианты под елкой или машина новая, а не вот это все! - Нин, подожди немного. Будет тебе новая машина! - Когда, Петров?! Ты свою поменять не можешь! Ездишь на таком старье, что мне сидеть в ней рядом с тобой стыдно! И думаешь, что я поверю, будто ты разоришься мне на новую машину?! Я тебя умоляю! И сними уже этот балахон! Дед Мороз на минималках! Кто тебе поверит, что ты способен сделать чудо?! Ох, как же она была не права! Ведь еще как поверили! Все трое! Когда он зашел в Ольгину квартиру и пробасил: «С Новым годом!», визг стоял такой, что Саша чуть не оглох. А потом он с серьезным видом слушал стишки, которые рассказывали дети, и отвечал на бесчисленное количество вопросов, заданных ему. И только один из них, заданный дочкой Ольги уже в спину уходящему Александру, так и остался без ответа. - А папа вернется? Сдавленно всхлипнула Ольга, тихо охнула ее свекровь, стоявшая в коридоре и обнимающая за плечи внуков, а Александр развернулся, присел на корточки и заглянул в бездонную синь детских глаз, смотревших на него с такой надеждой и верой, что становилось не по себе: - Веришь, что папа вернется? - Да! – почему-то шепотом ответила ему девочка. - Это хорошо! Жди! Утро Саша встретил в поезде. Билеты достать оказалось непросто. Но он не привык отступать перед сложностями. Поднял все свои связи, и нашел-таки человека, который смог ему помочь добыть нужную информацию. А еще через неделю Александр вернулся из Ростова-на-Дону, и привез Ольге ту новость, которую она так ждала. Ее муж был жив. В госпиталь из-за путаницы с документами и проволочек, он попал далеко не сразу. И загадкой так и осталось, почему Ольге не сообщили о том, что он выжил, когда в полевой госпиталь, где он оперировал в тот момент, был прилет. Но это уже не имело никакого значения. В рекордно короткие сроки она собралась, и уже вечером Александр отвез ее на вокзал, пообещав присмотреть за детьми и Олиной свекровью, которая чуть не схлопотала от радости сердечный приступ. А спустя год, перед новогодними праздниками, Саша приведет к маме свою невесту. Младшая сестра Оли будет совсем не похожа на его бывшую жену. У нее будет сын, ипотека, и море нерастраченной любви, которой хватит и на сына, и на Сашу, и на его маму, и на маленькую курносую девчонку, которая появится на свет чуть позже. - Мам, знакомься. Это Лена. А это… - А пусть сам мне скажет! – мама Александра возьмет за руку своего будущего внука. – Ванечка, значит… А, сколько тебе лет? Ого! Уже целых три года?! Богатырь! Знаешь, а под елочкой для тебя что-то есть! Хочешь посмотреть? Тогда, пойдем со мной! – она обернется, осторожно сжимая в руке маленькую ладошку, и кивнет сыну. - Что вы встали, как не родные? Заходите! Не держите счастье на пороге! Автор: Людмила Лаврова. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 🎄

Директор ещё не отложила свои бумаги, а взволнованная завуч уже продолжала: – Вы можете какие-нибудь меры к трудовику принять? Можете? Не знаю, рублем его наказать или выговор. Поговорить, может... Мария Семёновна подняла на нее удивлённые глаза. Она хорошо знала своего завуча, была когда-то Ольга ее ученицей. Привыкла к ее деловой холодности, строгой честности, некой педагогической суровости и спокойствию. Ольга носила черные деловые костюмы, не терпела разгильдяйства и пошлости, была моралисткой и, уже можно сказать, старой девой – Ольге шло к сорока, а замуж она так и не вышла. Марье Семеновне все время казалось, что для умиротворённости Ольге все ж не хватает простого бабьего счастья. Сейчас на лице завуча проглядывалось невероятное волнение. Такой ее директор видела только перед областной аттестацией школы. – Меры? За что меры, Ольга Андреевна? – А за то. За то что мать мою унижает, меня, брата моего – офицера, между прочим. – Ах, вот ты о чем... Марья Семёновна вздохнула, медленно сняла очки. Трудовик Андрей Васильевич, которого все в педколлективе уж давно звали Василич, приходился Ольге Андреевне отцом. Марья Семёновна слыхала уж давно, что появилась у него женщина, помимо жены. Весть была, и впрямь, невероятная. Как-то любовницей называть эту женщину было странно. Во-первых, сам Василич ничуть не походил на ловеласа – почти сорок лет прожил с единственной женой, а во-вторых, эта самая "любовница" в том смысле, в каком фибрами понималось это слово, совсем не подходила на эту роль. Работала женщина на почте, ей было под шестьдесят. Тяжёлая в бедрах, высокая, с больными в венах ногами и тихим нравом. Была она не местной, вдовой с выросшими и разъехавшимися детьми, жила в старом доме совсем недалеко от почтамта. И представить себе было трудно, что она сможет увести из крепкой семьи мужика. Да ещё какого – седого пенсионера за шестьдесят, которому уж скорее пора собираться на покой, а не уходить в загулы. – А я думала решили вы всё. По-семейному. Думала, успокоился Василич. – Ага. Как же! Он уходить от матери собрался. Сейчас разговаривали, не слышит он меня..., – Ольга чуть не плакала, – Марь Семёновна, поговорите, а, пожалуйста ... Может Вас хоть послушает, ведь Вы постарше его. Ой, простите... – Да ладно тебе, – махнула рукой директриса, – Только и не знаю... Чего я ему скажу-то? – Ну, скажите, что мать Вам жалко. Убивается... Что стыдно это, в таком-то возрасте. Разве не стыдно? Столько лет прожить и – на тебе! – А мать-то как? Что, правда, убивается? – Ох, – Ольга махнула рукой, – Вы ж ее знаете. Горюет, конечно. Но... Она ж все время сильной была. Вот и сейчас кричит, пугает его да ругается. Грозится дома запереть. – А чем пугает-то? – Чем? Чем она может напугать. Что денег ни копейки ему не отдаст, что голым уйдет, что пенсию его себе оставит. – Так ведь ... Я так понимаю, не испугался он? – Да где там, – Ольга уже утеряла напряжение, привалилась к спинке стула, достала платок, утирала набежавшие слезы, – Я вот всё думаю: разве можно так? Столько лет душа в душу... – Душа в душу говоришь? Ох, Оленька... Когда душа в душу, так не поступают. Ладно, – вздыхала Марь Семёновна, – поговорю я с ним. Чай, уж не первый год вместе работаем. Имею право. *** Три года назад в родной деревне Софьи случился пожар. Посреди деревни пролегал глубокий яр, который просыхал только в самую жару. Это спасло половину улицы. Дом Софьи сгорел. Еле успела она вытащить на своей спине неходячую старуху мать. Парализованная мать выла, лёжа на траве, глядя на горящую ярким факелом хату, искала глазами дочь, а та бросилась выпускать скотину, сгоняла с насестов переполошившихся кур. Когда вернулась к матери, над ней уж склонились соседи, она стонала – видать случился удар. Умерла мать уже в больнице, рядом с дочкой, Софья держала ее за руку. Софья благодарна была своему сыну. Приехал, помог с похоронами, забрал Софью тогда с собой. Но долго Софья в семье сына не прожила. Поняла, что лишняя. Здесь, под Воронежем, в селе Милаево, жила когда-то ее умершая мать. Дом этот остался им с сестрой, а по наследству теперь и Софье. Впрочем, сам дом занимал двоюродный брат с семьёй, а пристройку использовали частично, в том числе и как кладовую. Вот сюда-то и приехала Софья, пошла работать на почту. Знакомых тут у нее не было. Родня ещё дулась, обиженная, что, хоть и законно, но все ж свалилась родственница, как снег на голову. Но вскоре Софья обросла знакомствами – почтальон в селе – фигура значимая. Особенно полюбили ее старушки, за пенсию. А пристройка ее требовала ремонта. Так и появился в ее жизни нанятый работник – Андрей Васильевич. Разве жена его Клавдия могла б выдержать, что сидит с обеда после уроков он дома, бездельничает? Хоть бездельничать Василий не умел никогда. Когда начал работать в школе, зазывал он во двор мальчишек, они что-то мастерили. Клава пилила его за то, что тратит время впустую, отправляла на подработки. И уж много лет, как Василич нанимался на ремонты. Мужик он был рукастый, сноровистый, умел всё. Его знали в селе, "стояла" на Василича очередь. Мог он выложить баньку и поставить забор, оштукатурить квартиру и провести электрику, выкопать яму под уличный туалет и положить современную плитку в квартире. Он обедал после школьных уроков дома и уходил до вечера. И даже в выходные всегда была у него работа. А Клавдия складывала заработанное по кучкам и облегчённо вздыхала: слава Богу, денежка у них теперь есть, не хуже других живут. Сын уж давно живёт своей семьей, переезжает с места на место, потому что военный, а Ольга тут, правда в своей отдельной квартире, которую получила от школы, как сельский учитель. Живи да не горюй! И тут такая напасть! Доложили, что седой уж Василич подживает с почтальоншей соседнего села. И ладно б с молодой, так нет – старше Клавы на год. Сначала Клавдия не поверила, на людях даже посмеялась. А потом сложила сложимое и поняла, что так оно и есть. Мужа своего знала она давно, раскусила. – Ах, скотина ты чертова, кобелина! Чего творишь-то! А о детях подумал, а обо мне? Как мне людям в глаза смотреть? Он сжал ложку в кулак, молчал. А потом вдруг выдал: – Развестись нам надо, Клавдия. – Чего-о? Развести-ись? Сейчас! Разбежалась! Чтоб я своего мужика какой-то шалаве отдала? Кто она такая? Она тебя выхаживала что ли, когда ты с инфарктом лежал, она детей твоих пестовала, она с тобой на Мангышлаке в кибитке жарилась? Ничего ты не получишь, вот, – и она протянула ему крупный кукиш. Ладони у нее всегда были крупные, руки – сильные. Василич грустно посмотрел за окно. Через забрызганное дождём и снегом окно был виден его добротный двор. Все там сделано его руками – стол дубовый, скамейки со спинками, высокий забор поставили совсем недавно. А сидели ли они с Клавдией на этих скамьях. Ну, разве что, когда собирались застолья. А вот так, вдвоем – да никогда. А перед глазами – другой дворик. Огороженный поломанной чугунной решеткой, с зарослями измельчённой мальвы по осени, большой опавшей липой и черной старой скамьей. Двор Софьи. И так хочется туда, в тот двор. Клавдия рассказала беду Ольге, дочери. И та вытаращила глаза. – Что? Это шутка такая, мам? – Да уж какая шутка, если давеча мне Верка Баринова все подробности поведала. Давно уж у них, с полгода. А я, дура, и не догадывалась. Ну, вижу, что он все в Милаево бегает, ну, так ведь, думала, недоделки там. Чё я, слежу что ль за его работою? А он к полюбовнице... Ой, Олюшка! Чего делать-то,– завыла мать. – Я поговорю с ним, мам. Клавдия достала платок, высморкалась, и махнула рукой. – Ай! Толку-то. Я вот что решила. Мужика не отдам. Как мы без его? Это я его таким сделала, что и пенсия, и зарплата, и калым. А значит, никому не отдам. Пошли все лесом. Он у меня в Милаево –больше ни ногой. В Клементьевке – пусть, да тут у нас. А туда больше не поедет. Я теперь следить буду, знать, где нанимается. Деньги у него все заберу, паспорт, одежу похуже дам. Никуда не денется. И вроде улеглось всё, успокоилось. Ольга даже и не говорила с отцом, не совестила. Видела, что изменился он, вроде как будто стыдится ее, глаза отводит. Но он ведь и раньше разговорчивым не был. Казалось, нужна ему тишина, что в тишине хорошо ему. А мать вообще не умела молчать, она постоянно ворчала, осуждала кого-то, выражала недовольства вслух. Он морщил лоб, эти ее ворчания мешали ему просто быть одному, заниматься своими делами. Он уходил в самые дальние углы двора, замыкался, и только там чувствовал себя счастливым. Он постоянно что-то мастерил, глаза его загорались, а на лице блуждала улыбка. – Где отец-то? – Где ему быть? Чай, опять за сараем прячется. Дом, который выстроил и продолжал украшать и ремонтировать отец, принадлежал целиком матери. Там хозяйничала она, вольготно росли дети. И только отцу места не находилось. Потихоньку и все его вещи перекочевали в сарай. Но и там хозяйничала Клавдия, задвигая мужа в угол. В дом он заходил обмыться, поесть и поспать. Рядом с отцом частенько лежал дворовый пёс Венька. Были они неразлучной парой. Но добром ничего не кончилось. По весне выяснилось, что отец из Клементьевки за пять километров ходит пешком к своей почтальонше. Доделает там всё, и идёт к ней. Когда мать спросила – так ли это, честно сказал, что так. – Прости меня, Клавдия. Уходить мне надо. Уж не взыщи. Вот тогда и подключилась Ольга. Решила она начать с любовницы отца. Неужто не понимает, что в семью лезет, гадина? Направилась Ольга в Милаево в рабочее время, надеясь застать и пристыдить бабенку прямо на почтамте. Строгий черный костюм под пальто, сведённые брови. Как отчитывать плохого ученика поехала. Шла весна. Уже пригревало солнце, потаял снег, рыжая от прошлогодней травы земля оживала, готовая встретить зелень. Ольга вышла из автобуса и направилась к почте. – Ой, спасибо тебе, Софьюшка-голубушка. Дай тебе Бог здоровьишка. Чё б я без тебя..., – старушка в пуховом платке не по погоде выходила с почты, благодарила за что-то почтальоншу. – Не хворайте больше, тёть Дусь. А коли чего, прибегу. Не сомневайтесь. Голос мягкий, тихий, податливый. Женщина домашняя: нежные складки на шее, вязаная кофта, черная юбка, полноватая, со старомодной гулькой из косы. В углу небольшого, но уютного почтового зала пожилая женщина перебирала письма. Ольгу как-то сбил внешний умиротворённый вид почтальонши, этот добрый разговор со старушкой, расхотелось скандалить с ходу, да и человек тут присутствовал посторонний. Она начала разглядывать открытки на стенде. Уйдет же посетительница. Но та не спешила. Почтальонша присмотрелась к молодой особе, и вдруг неожиданно спокойно спросила: – Здравствуйте! Вы же Оля, да? – Ольга Андреевна, – натянула маску строгости Ольга, – Нам бы поговорить наедине, – она повела глазами на женщину в углу. – Тёть Мил, – обратилась почтальонша к той, – Побудешь тут, я выйду ненадолго. – Конечно, Сонюшка. Почтальонша спокойно надела на голову шарф, пальто, они вышли через боковой ход, оказались за углом почтового здания. Здесь был тихий закуток. – Скажите, у Вас же есть дети, насколько мне известно, – начала Ольга издалека. – Да, сын и дочка. Есть. – Они знают о Вашей... о том, что Вы рушите чужую семью? – Ольга говорила грудным учительским голосом, от обиды раздувая ноздри. – Об Андрее Васильиче? Да, знают. Дочка волнуется за меня, а сын так вообще ругает. Считает, что предаю память отца. Даже приезд отменил, жаль мне, – как-то совсем просто и откровенно ответила любовница отца. – А Вы считаете, что это не так, да? Не предаете? – Так или нет, Бог рассудит, – она смотрела на Ольгу прямо. – Хорошо. Перед детьми родными не стыдно Вам, значит. А перед матерью моей, передо мной, перед братом моим? Вы не боитесь ничего, да? – Боятся? Да чего уж мне бояться. Я ведь ему говорила, Оленька. Нельзя так. Перетерпим давай, уймется душа. А он свое: "Моя не уймется, да и твоя. Нельзя нам уж друг без друга." – Ой, глупости какие! Всё от женщины зависит, развернули б его, да и делов. А Вы ж сами и привечаете. – А как иначе-то? Не умею я иначе. И рада бы, да уж, видать, не сможем мы. Лучше человека я и не встречала, чем отец Ваш, Оленька. Ольга совсем растеряла прежний строгий настрой от какой-то домашности разговора. – Оставьте его, ведь возраст у вас... А мать дома волком воет, – уже не требовала, а просила Ольга. – Ох, как жаль мне ее. Думала я уж уехать.Только от себя не уедешь, да и отца Вашего убью, если убегу. Нельзя так с людьми поступать. – Не хотите, вот и не уезжаете. Конечно, кто ж такого мужика терять хочет! Думаете, устроились? Ну, нет, мы так это не оставим! – Ольга резко развернулась и пошла прочь. На этом разговор был окончен. Софья смотрела Ольге вслед. Она не винила ее, жалела. Так же, как жалела своих детей и жену Андрея. Изменить бы всё. Так ведь какую боль тогда ему причинит... какую... На следующий день Ольга на большой перемене в пустом кабинете труда начала разговор с отцом. Верней, монолог. Говорила Ольга, стыдила, увещевала, напоминала то о морали советской, то о заповедях, пугала, что вызовет для разборок Николая, брата. Отец молчал, что-то прибирал в кабинете, слушал дочь. И лишь, когда она выдохлась, сказал: – Ты прости меня, Оль. А мать привыкнет. Чего уж... Уходить мне надо. – Пап, ты с ума сошел! Зачем тебе это? Зачем? – прокричала Ольга и направилась в кабинет директора. Надо было что-то делать, принимать меры. Зачем? Да разве Андрей Васильевич мог это объяснить словами? Тем более дочке. Он и себе-то не смог бы объяснить. Просто день за днём, пока Васильич перебирал пол пристройки Софьи, они сближались. Были оба откровенны и моментально почувствовали и поняли друг о друге всё. И молчали они много. И была в этом молчании какая-то общая их тайна. Даже молчание их сближало. И когда присел устало вечером Васильич на скамью, а рядом опустилась Софья, он запустил руку к ней в волосы, поперебирая пальцами, она очень просто положила голову ему на грудь. Сошлись они так, как будто век были вместе. Был он нежен, внимателен и осторожен с ней. Не просто близость это. Не просто. Когда думал о расставании с ней, надламывалось что-то внутри, как будто жизнь кончалась, и сердце переставало биться. За полом начал менять он дверь, ремонтировать подоконники. Софья ворчала, велела отдыхать, но он трудился с таким порывом, как будто хотел оставить ей как можно больше сделанного им, как будто боялся не успеть... – Давай уедем, Сонь. – Семья у тебя, Андрюш. – Да уж нету ее давно, семьи-то. Все сами по себе. А я так вообще один. И Софья понимала, что он не врёт. Так и есть. Одинокий он. *** Разговор Марьи Семёновны с Василичем не сложился. Только она начала, как достал он из кармана свёрнутый листок, разгладил его шершавыми ладонями и протянул ей. – Что это? – спросила Марь Семёновна. – Заявление по собственному. Дату вот ... Как скажете, Марь Семёновна. Коль некем меня сменить, так доработаю до лета. А если есть, так и сейчас бы уж... – Даже так, – задумчиво положила листок на стол Марья Семёновна. Знала она давно Клавдию. Всё думала, что повезло бабе с мужиком, видать, в рубашке родилась. Склочная она, завистливая и жадная, Клавка-то. А вот муж, видать, любит. Как не в рубашке? А теперь... Теперь все встало на свои места. Встретил, значит, Василич ту самую – свою. Но женское чутье нужно было убрать подальше, сейчас она – директор. – Ох, Василич, Василич! Чего наделал-то! Некем мне тебя менять. Работай уж. А о семье подумай ещё. – Спасибо, Марь Семёновна. – Да за что? – За то, что морали не читаете. Какие уж тут морали... И сам всё понимаю. *** Василич начал собирать свой инструмент в сарае, одежду, хоть для работы на первое время. Достал из шкафа старую дорожную сумку. – Куда собрался? Колька же завтра приедет. Испугался, да? Бежишь? – Да чего мне бояться? Пускай едет. Дождусь. Николай уж был науськан сестрой и матерью. Приехал усталый, злой. Отца дома не было, а когда Андрей Васильевич вернулся, зашёл в сарай, следом тут же пришел и Николай. В военной форме, высокий, громкоголосый – в мать. – Здорово, батя! Батя, а ты чему учил меня в детстве? А? Я-то думал, отец – пример мне, молился на вас с матерью, а ты. Седина в бороду... – Здравствуй, Коль. Прости уж. Так вышло. – А ничего ещё и не вышло. Вот что. Никуда ты не уходишь! Я сказал! Нечего на старости лет по бабам прыгать. Маразм это. А с твоей красоткой я сам всё улажу, поговорю. Наставлю на путь истинный, так сказать. Баб много, а жена одна... Стары вы уж менять коней... Внутри у Андрея что-то кольнуло и оборвалось. Сын растворился в черном тумане. *** – Забирать. Рехнутые врачи-то! – Клавдия спускалась с лестницы, грузно переваливаясь, говорила с дочерью, – Ведь правая сторона вообще у него не живая. Как таскать-то его? Ох, Олька, уж лучше б... Честно слово. Тут уж лучше – один конец. Ольга морщилась. Страшно было слышать такие слова об отце. Уже почти месяц, как он тут, в районной больнице. Прооперировали, думали помрёт. Но он выкарабкался. Правая сторона тела у отца парализована, щека опала, говорить он почти не может, даже перевернуться с боку на бок самостоятельно не может. Николай тогда почти сразу уехал, служба. У Ольги – школа, конец учебного года, экзамены, не бросишь. А матери в район каждый день ездить тяжело. Наняли они для ухода санитарку. Та через пару дней и выдала Ольге, себе в ущерб, но чистосердечно, что смысла платить ей у них нет. Ездит каждый день к отцу женщина – Софья, его сестра. Потом уж и сама Ольга увидела ее. Пряталась та от нее на задах больницы. Ольга успокоенно вздохнула. Ей надо было спешить, а Софья рядом – знать, под присмотром отец. Сейчас Ольга и сама уж себя не понимала. Ругала за то, что вызвали они Николая, злилась на мать. А в глазах отца читала боль и вину. Не привык он к такой беспомощности, стыдился ее. И мать она не понимала. Мать открыто говорила о том, что уж лучше б – в один конец, при отце ругалась, жалилась и охала. – Все дурость твоя! Дурость! Набегался налево-то, а теперь кто ходить за тобой должен? Кто? Опять Клава... Видать, кому любо-овь, а кому срам убирать. Вот судьба моя нечеловечья! Мать не знала о том, что Софья тут. Ольга об этом умолчала. Однажды приехала она в стационар неожиданно с утра прямо с районного педсеминара. Внизу ей никто не сказал, что у больного ее отца посетитель. Тихонько зашла она в палату, думала спят – в палате звуков не было. Над постелью отца наклонилась Софья. К своей груди прижала она правое колено отца, молча сгибала и разгибала ему ногу, слегка наваливаясь грудью. Но не это притянуло взгляд Ольги. Она смотрела на отца. Он во все глаза смотрел на Софью, и в глазах его горела жизнь. Нет, не потухший взгляд больного, а жизнь, желание и надежда. Они смотрели друг на друга, и будто без слов говорили. Это было так непривычно и странно. Ольга кашлянула, оба увидели ее. Но Софья смутилась не сильно, аккуратно положила ногу Андрея, накрыла его одеялом. – Здравствуйте, Оля. Простите, мы тут... – Здравствуйте, Софья ... Не знаю Вашего отчества. – Можно просто – Софья, – она взялась за сумку, что-то нужное достала оттуда, поставила на тумбочку, собралась уходить. – Постойте. У Вас так хорошо получалось, а я боюсь. Казалось, рано ему. Хоть врач и велела. Покажете? – Конечно. Хоть я тоже не специалист, но мать у меня долго болела, – Софья поставила сумку, – Давай, Андрюш? – и отец кивнул. Потом они вышли в коридор вместе. – Не уходите, Софья. Я ведь знаю, что Вы тут. Видела, да и доложили. – Я догадалась уж, что знаете. – Скажете, использую я Вас? Да? Когда здоров был, гнала, а теперь... – Да что Вы, Оля. Я ж сама. И стыдно перед Вами, пред матерью Вашей, а уйти не могу. Но здесь я сестрой его назвалась. Не знают ведь здесь... – Ох, а у меня, знаете, конец года учебного. А матери тяжко ездить. А Вы как же? Тоже ведь работа. – А я с почтальоншей из Клементьевки договорилась. Она день – у нас, день – у себя. А за хозяйством родня присмотрит. – Так Вы что, и домой не ездите? – Ольга удивилась. – Нет. Я тут, вон за больницей улица, угол у старушки сняла. Хорошая старушка, помогает, бульоны варит папе Вашему, травки запаривает. И она подробно рассказала, какие травки полезны сейчас ее отцу, и в глазах ее совсем не было той безнадеги, какая жила теперь в глазах матери. – Софья, Вы думаете, отец встанет? – Конечно, встанет, Оля! Конечно. Он сильный. И он идёт на поправку. И была в этих словах такая спокойная уверенность. Ольга и сама вдохновилась этой надеждой, шла по больничной аллее мимо кустов цветущей акации, вдохнула ее аромат и вдруг улыбнулась. Все же есть любовь, есть. И она тоже обязательно встретит ее, нужно только открыть сердце ей навстречу. Вот сейчас она понимала, что готова к этому. Почему-то только сейчас. А дома готовились к выписке. – И куда его, Оль? Куда класть-то будем? – суетилась Клавдия. – Мам, так к телевизору, конечно. Ему ж сейчас посмотреть захочется. Полежи-ка весь день ... – В зал? С ума ты сошла! Чего он тут лежать будет? А если люди зайдут, а тут горшки да лекарства. Нет, не дело это. – Какие люди, мам? Знают же все, что больной человек в доме, погоди уж с гостями-то. А в спальне ему одиноко будет, скучно. – Ничего не скучно. И чего годить? Не встанет уж все равно. Горе мне горе! В спальне пусть. Там не видит никто. – Да положи его уже в сарае! – вспылила Ольга, – У нас же там ему место! От этих причитаний матери становилось Ольге тоскливо. И однажды она не выдержала, призналась. – Мам, а что б ты сказала, если б узнала, что Софья эта заберёт его из больницы себе? – Ой! Ага, заберёт, как же... Жди. Это он с руками да деньгами ей нужен был. Говорят, всю хату ей там переделал. Отчего и хватил кондратий. А то ты не знаешь! Кому нужен инвалид безногий? Никому, кроме жены да детей... – Мам, а она там все время была. – Где? – мать упала на табурет. – Там. Сняла квартиру у больницы и ухаживала за ним. –Так ведь Татьяна, вроде, санитарка ухаживала. – Нет, Татьяна и сказала мне о ней. Сестра, говорит, ходит. Она там сестрой назвалась. Клавдия помолчала, потом хлопнула себя по коленям. – Ах ты, тварюга! На пенсию да инвалидность его нацелилась, значит. Вота ей! – и мать продемонстрировала кукиш. *** Наступил день выписки. Решили, что за отцом поедет Ольга и двоюродный брат Гена. Везли отца на скорой помощи. Мать оставили встречать его дома. Ольга знала, что Софья утром была в больнице, подготовила отца, простилась, а потом уехала уже к себе домой. Санитарка Татьяна поймала ее в коридоре. – Чтой-то сестра-то евонная больно плакала. Как будто прощалась с ним. Уж сестра ль она, а? – Плакала? – Да. И он ... Ох, девка. Не то тут что-то..., – качала головой санитарка. Долго пришлось ждать, пока приготовят документы отца. Гена ждал внизу. Ольга подвинула стул, наклонилась к отцу. – Пап, чего спрошу тебя. Послушай. Чего греха таить, беспомощный ты пока. Уход нужен. Поэтому спрошу, не таясь. А ты подумай. Ты б куда хотел поехать: домой или к Софье? Ольга смотрела на отца. По правовой щеке его поползли слезы. – Пап, пап. Не плачь. Хорошо все будет, чего ты? И домой с радостью, и ...– а у самой уж тоже в груди встал ком, подступили слезы. Она вытянула носом, – Ты не спеши, время подумать есть. С трудом шевеля левой стороной губ, отец прошелестел: – К Софье... Отца загрузили в скорую. – Нам в Милаево, – объявила Ольга водителю. Гена посмотрел на нее с удивлением, отец – с благодарностью. Ольга стукнуть в новую дверь Софьи не успела. С заплаканными, но распахнутыми от счастья глазами, опухшим, но одухотворенным надеждой лицом, дверь открыла хозяйка. Она увидела подъехавшую машину скорой помощи из окна. – Софья... Посчитаете, что сваливаем на Вас инвалида? Но Софья ее уже не слышала, она, озаренная внутренним беспокойством, сразу начала суету. – Поможете, Оль... Зашли в комнату. Софья стягивала с кровати белье, вдвоем они быстро перетащили с кровати на диван в большую комнату матрас, застелили свежим бельем. – Вот, так-то лучше. Хороший матрас. – А вы как же без матраса? Пружины ж там. – А... постелю чего, – Софья махнула рукой, она уже шла к машине скорой. И Ольга наблюдала, как молча понимают друг друга эти двое. Как счастливы оба без слов. Она не стала задерживаться, попрощалась с отцом, обещала приехать завтра, на скорой и уехала. Отец – в надёжных руках. – Мам, прости! – она обняла мать. – Чего ты? Чего? Где он? – Мы отвезли его в Милаево. Так будет всем лучше, мам. Всем. Клавдия была не согласна. Ругала дочь на чем свет стоит, ругала мужа, разлучницу, переживала – что скажут люди, жалела утерянные деньги. Но через несколько дней успокоилась. И теперь уж утверждала, что так ей и надо, этой любовнице. Хотела мужика увести – вот и получай, выноси за ним... А Ольга, чтоб мать не тревожить, конечно, и не докладывыла, что ездит к отцу с Софьей частенько. Не докладывала и о том, что отец сначала сел, а вскоре встал, что лицо его подтянулось и говорит он уже почти нормально. Не говорила, что к концу лета стал гулять он с палкой по двору и мастерить кое-что мелкое руками. И когда в очередной раз за ней увязался дворовый пёс Венька, не погнала его. И Венька остался со старым хозяином, вертелся теперь под ногами отца. А Андрей с Софьей вечерами сидели на старой черной скамье. – Эх, Софьюшка, да разве это скамья! Жаль, так и не успел за лето... Разве смогу я теперь скамью сделать? – Так ведь и следующее лето придет, окрепнешь. Куда нам спешить? А мне с тобой и на такой скамье хорошо. Она опустила ему голову на грудь, а он потихоньку перебирал пальцами ее волосы. Столько дел тут еще. Огороженный поломанной чугунной решеткой двор, с зарослями измельчённой мальвы, большой опавшей липой и черной старой скамьей – теперь их с Софьей дворик. И права Софья – столько времени ещё у них. Так хорошо было им вместе. Автор: Рассеянный хореограф.

◽«Вот тебе подарок» — хохотала свекровь, громя веранду. 🎎🙀💥

– Всё, милый, пошла я, – и выскочила из квартиры, на ходу завязывая кончики платка под худеньким, узким подбородком. – Погостит! Как же хорошо, что погостит! Плохо, что заболел, ну, ничего! Вылечим. Недельку отдохнет, отлежится, и банки буду ему ставить, и горчичники куплю, и горлышко чем полоскать, мож, посоветуют!.. Она шла и шептала себе под нос, не замечая соседей, что здоровались с ней во дворе, не обращая внимания на сигналящие машины и удивленно застывшего полицейского. Нина спешила, внук приехал погостить, но, как назло, поднялась у паренька температура, теперь точно неделю отлеживаться будет. А Нине и радость, все ни одна, с живым человеком в квартире побудет, будет, с кем словом перемолвиться, для кого на кухне стараться, кухарить, жарить, парить и варить. Так еще и блинчиков надо напечь, Масленица же! Ох, любила старушка печь блины: быстро размешивала вилкой тесто, разогревала старенькую, еще мамину, чугунную сковородку, и понеслось! Плетет тесто свои кружева, румянится по краям, вспучивается пузырями. А потом прыгает рыженькое солнышко на тарелку. Один, второй, третий... И вот уже огромная, волнистая по краям колонна стоит на столе, дымит, исходит сливочным маслом, что Нина всегда щедро клала поверх блина. А по квартире - аромат!!! И на столе - красивые, фарфоровые тарелочки, блюдца да розеточки с вареньем, сгущенкой и медом. А где же сметана? Да вот она! Будьте так любезны, передайте ее сюда!.. Муж Нины всем начинками предпочитал сметану, как кот, облизнувшись, намазывал ее добрым, сытным слоем, белое по золотому, и, свернув блин трубочкой, неспеша уплетал женкины блины... Но нет уж мужа, два года, как нет. Дочери не приезжают, так только, звонят иногда, дел у них много, забот. Нина все понимает, но скучает по ним, ох, как скучает... А тут Славик! Внучок, любимый, дорогой, ненаглядный, будет жить у нее. Так и сказал, мол, поживу у тебя, бабушка, недельки две. Ну, Нина его матери-то позвонила, предупредить, чтоб не волновалась. – Олечка, тут у меня в гостях Слава, ты не волнуйся, с ним все хорошо! – Мама! - оборвала ее Ольга. – Ну, конечно, с ним все хорошо! – Да заболел он. Может, приедешь? – Некогда, мама! Разберитесь уж сами! – и повесила трубку. У Ольги очень ответственная работа, и не мудрено, что за ребятенком своим не уследила, простудил Славик ноги, наверное, вот и захворал... ...Нина Федоровна, дойдя до перекрестка, вдруг остановилась. – А чего это я? Мне же надо в сберкассу зайти! – прошептала она и зашагала в другую сторону. В банке прохладно, чисто, народу немного, стулья блестят пластмассовыми изгибами, шуршит кондиционер. Нина Федоровна, переминаясь с ноги на ногу, еле выстояла свою очередь. – Девушка, милая! Мне бы денег со сберкнижки снять. Славик дома один, болеет. Мне бы побыстрее! – Сколько снимаем? – работник банка забегала пальцами по клавиатуре. – Да побольше, наверное. Нам с внуком две недели жить, а я этими карточками-то пользоваться не умею… Не понимаю я, что там и как... Банковская карточка всегда лежала у Нины в кошельке, но она ею не расплачивалась, боялась. -Внук, понимаете! Нельзя ли побыстрее! Славик дома один... – Да, я понимаю, я сейчас все сделаю! Что ж вы ребенка одного дома оставляете? – Ничего, он сможет, он посидит, он у меня очень послушный! Нина получила в кассе нужную сумму, быстренько пересчитала и сунула в кошелек. Мужчина, стоящий рядом, усмехнулся. – Эк нынче внуков-то балуют! Ей бы на эти деньги месяц жить, а она за пару недель истратит... Незнакомец потоптался еще рядом, потом посмотрел на часы и вышел из банка на улицу. ...Нина Федоровна, довольная, что в сберкассе все так быстро получилось, зашагала по тротуару, щурясь от яркого мартовского солнца. – Поздняя в этом году Масленица, поздно и весна придет, - сокрушенно подумала она, - опять снег до апреля лежать будет... Женщина, взобравшись на высокие, скользкие ступеньки, с трудом потянула на себя тяжелую стеклянную дверь продуктового магазина, протиснулась внутрь. – Давайте я вам помогу! – кто-то подхватил Нину под локоть, помог открыть дверь. – Не споткнитесь, тут порог высокий! – Да? – после солнечной улицы все вокруг казалось черным, Нина Федоровна прищурилась. - Ой, спасибо! А я ничего не вижу, слепая стала, ничего не различаю! Она кивнула своему помощнику, тому самому мужчине из банка. Надо же, какое совпадение, в один магазин пришли!.. Народу в продуктовом – тьма! Очереди, везде очереди – за колбасой, за картошкой, за молоком. Яиц на полке всего три упаковки, да и те битые, мятые. Всё смели! И понятное дело! На носу Масленица, все пекут... – Ой, а где ж мясо? Мясо-то у вас где? – Нина остановилась перед пустым прилавком. – Кончилось, бабуль. К вечеру машина теперь придет. – А как же... А что же... Мне надо и котлеток накрутить, и пирог хотела сделать... И курочки надо, любит Слава мой курочку! Она растерянно теребила губы, мяла в руках кончики платка, как-то смешно приседала и крутилась, заглядывая людям в глаза. – Да вы напротив сходите! - посоветовал кто-то в очереди. – Там было, с утра, правда. Окорок был, да и курица тоже... – С утра? а сейчас сколько? – Нина хотела посмотреть на часы, но забыла их надеть перед выходом и теперь нащупала только пустое запястье. – Вот спасибо! Побегу! Побегу! - и хотела уже выйти, но обернулась. – Внучок приехал ко мне, Славик. Мальчик мой ненаглядный! Очередь понимающе закивала, заулыбалась. – На две недели приехал, да захворал. А у меня, как назло, пустой холодильник... Вот беда! – Да... Бабушки- они такие бабушки! - протянул кто-то. - Эх, мне бы к своей заехать, да все времени нет... Очередь вздохнула и сделала шаг вперед... ...Нина вышла на улицу, поискала глазами магазин, оказалось, что он был далеко, нужно идти через подземный переход. – Что, бабуль? Потерялись? Да вон туда нужно нам, я, кстати, тоже мясо хочу купить. Давайте, я вас провожу. Осторожно, скользко тут! – мужчина подставил бабуле свою сильную, жилистую руку. Нина Федоровна мельком взглянула на лицо попутчика. Чуть квадратное лицо, кривоватый нос, шапка надвинута почти на самые глаза, и не рассмотреть, какие они там у него... – Хорошо. Конечно, проводи, милок! Ведь так спешу! Так спешу!.. Внук приехал, любимый, Славик. А ведь и накормить хочется, и побаловать! – Да, я понимаю. Давайте, вот тут лестница. А, что, дома-то тепло у вас? - вдруг поинтересовался мужчина. – Дома-то? Тепло. Батареи дочки поменяли, теплые полы какие-то положили. Хорошо, уютно! Славик раньше все на полу играл... А из-под балкона сифонило, так я одеялами... Одеялами дверь затыкала. Незнакомец кивал, зыркая глазами по сторонам. – Лед! Да куда ж вы пошли? Нам сюда! – Нина почувствовала, что ее тянут вправо, чуть не упала. – Не гони ты меня так, милок. Ноги уж ни те... Тридцать лет у конвейера простояла, вот как в семнадцать мать меня отдала, так и проработала... Болят ножки, не спеши... Нина Федоровна, чуть прихрамывая, шла по улице, держась за проводника, и смотрела по сторонам. – А красиво тут, все же! Ох, красиво, дома-то какие отстроили, высоченные, блестящие! – старушка улыбалась, рассматривая окрестности. – Да, красивые, – буркнул мужчина. – Дорогие, но красивые. Для толстосумов. – Ну, зачем вы так! Мои девочки работали много, вот, квартиру купили. И никакие они не толстосумы. Как пчелки трудились, вот и результат. – Пчелки... – эхом повторил незнакомец. – Ну-ну... – А как вас зовут? Меня Нина Федоровна. – Коля я. – Очень хорошо, а то даже не познакомились... – Все, пришли. Вот магазин. Я тележку возьму, давайте вместе туда все сложим, а я катить буду. – Ой, хорошо! Вот хорошо, добрый вы, Коля, грустный какой-то, но добрый. Мужчина хмыкнул, выкатил на свободное место тележку и двинулся по рядам. Ниночка еле поспевала за ним, глаза разбегались от заполненных продуктами полок. – Это ж какое изобилие! Всего как много! Так, мне надо это, это, это... Тележка наполнялась, женщина уже мысленно стояла на своей кухоньке и готовила угощения, чтобы порадовать Славку. Коля тоже набрал продуктов - холостяцкий набор для того, чтобы скоротать вечерок. – Я, кажется, все положила. Ой, а "Петушков"! Леденцы на палочке вы, Коленька, не видели? Славик их очень любит. – Там, – махнул рукой мужчина налево. – У касс стоят. – Ну, тогда поехали, поехали скорее. Мне в аптеку еще нужно. Мужчина шепотом выругался, но потом улыбнулся. – Конечно, Нина Федоровна, и в аптеку зайдем! Внук болеет, значит, нужно лечить!.. ...Кассир, поправив синюю жилетку, сложила покупки сумки и, показав на табло, назвала общую сумму. – Оплата картой? – Ой, детка, не надо картой, я лучше... – Да, картой, – Николай успокаивающе погладил растерянную Нину по плечу. – Давайте, я вам помогу. Где карточка? – Карточка... Вот карточка, – Нина Федоровна вынула из кошелька бумажный конвертик. – Вот к ней какие-то бумажки, дочка мне писала. Коды там какие-то, я ничего не... – Разберемся. Так, сколько с нас? – Коля уверенно приложил карточку к терминалу, тот пискнул, мужчина набрал цифры, написанные красивым женским почерком. – Оплата прошла, спасибо, – кассир протянула Нине Федоровне чек и покраснела под пристальным, зазывным взглядом Николая... ... – Сумки у вас тяжелые, я помогу! – Коля опять шел рядом, помогая старушке переступать проталины и обходить лужи. –Так ведь спешишь ты, наверное? – Нет, выходной сегодня, пойдемте!.. ...В аптеке тоже управились быстро. – Славику нельзя таблетки, что-то там с желудком. Я его травками лечу, – пояснила Ниночка, складывая в сумку упаковки ромашки, каких-то смесей и медовые пастилки. Он, конечно, морщится, мордашка такая смешная у нег остановится, а что ж делать… – А от температуры? Взяли от жара? К вечеру температура у него как поднимется, так я разотру ему спинку, полотенчико холодное на лобик. Как рукой все снимет! Тошнит его от лекарств. Николай пожал плечами. – Вот хилый пацан! Немудрено, с такой бабкой жить, небось, пылинки сдувает с парня, растит рохлю! – подумал он. Николай вспомнил свое детство. Там все было по-другому – жестко, четко, было много самостоятельности, мало ласки и всегда – одиночество, всепоглощающее, постоянное одиночество. И теперь забота о ком-то чужом вызывала разве что презрение. – Далеко нам? Может, на автобусе? – кивнул головой Николай на подъезжающий транспорт. – Не, нам вон в тот дом! – Нина Федоровна махнула рукой на новенькую, с подземным гаражом и колоннами, высотку. – В эту стекляшку? – переспросил Коля. – Да, – Нина улыбнулась. – Как вы это хорошо сказали! "Стекляшка". Блестит весь, как изо льда, красиво! – Квартиры большие? – Николай развлекал женщину разговором, поддерживал под локоть одной рукой, а другой тащил тяжелые, отвисшие деликатесами пакеты с продуктами. – Ну, да, большие! Славик совсем маленький когда был, на самокатике по коридору катался. Но, знаете, убирать тяжело такую квартиру, долго... А у меня ноги больные... Ладно. Вот и пришли, я ключи сейчас выну. Нина Федоровна впустила помощника в подъезд, кивнула консьержу и вызвала лифт. – А вы что же, один? Жена-то есть? – Нет, – буркнул Коля. – Ничего! Еще найдете хорошую! Все впереди... – она помолчала, а потом вдруг предложила: – А, давайте, вы у нас останетесь на обед? Я быстро все приготовлю, а вы пока со Славиком поговорите. Он у меня моделями самолетов увлекается, занятные такие, деревянные. И блинов напеку. Вы с чем их любите? – Кого? Блины-то? – Николай задумчиво пожал плечами. – Да ... Ну... С творогом. – Что? С творожком? – Нина Федоровна сокрушенно всплеснула руками. – А я не купила! Ой, вот раззява! – Ничего, я переживу. Наш этаж. Николай вышел первым, остановился, ожидая, пока Нина откроет ключом дверь. Сейчас главное действовать осторожно, не суетиться. Бабкин кошелек у него в кармане, карточка там же. Отправить хозяйку на кухню, занять чем-нибудь мальца, а самому пошарить, наверняка где-то еще прячет старуха деньги. Такие всегда прячут, "на похороны". Его мать прятала под бельем, думала, Колька туда не сунется. А он нашел, сразу... Нина Федоровна копалась у двери, ключ никак не попадал в скважину. – Коленька, не поможете? Руки что-то трясутся! Николай чертыхнулся, переложил пакеты в другую руку, выхватил у Нины ключи. – Всё, открыл. – Спасибо, вы проходите! Проходите! Славик! У нас гости, такой приятный мужчина! Сумки помог мне донести! – заголосила с порога старушка.-Сейчас он выйдет, Коля! Славочка стеснительный у меня, ужас, какой стеснительный! – обернувшись, пояснила она гостю. Николай натянул улыбку, глядя в коридор. Мальчишка, поди, уж не малыш. Надо подход будет найти, а то еще испугается Колькиной небритой рожи! – Спит, наверное. Ну, пусть поспит, а вы переобувайтесь, вот тапочки, – начала ухаживать за гостем Нина. – Комната туда, – она махнула рукой вправо. – Посидите, отдохните, я быстро! Коля, пряча от хозяйки рваные на пятках носки, нацепил тапки и прошаркал в комнату. Там, на полках, в рядок, стояли самолетики, аккуратные, выкрашенные в яркие цвета, некоторые даже с табличками. – Во пацан дает! Делать нечего, хлам собирает! – подумал Коля и услышал голос Нины Федоровны. – Подошли? Тапочки подошли? – Ага. – Хорошо. Это от мужа остались. Так в них и умер... - вздохнула Нина и зашуршала пакетами. Николай брезгливо поморщился, выглянул в коридор, убедился, что бабуля ушла на кухню, а потом, окинув взглядом гостиную, стал аккуратно открывать шкафчики, отодвигать ящички, приподнимать стопочки носовых платочков и салфеток. – Нашел! – сердце радостно застучало, в карман прыгнули серьги и колечко, видимо, обручальное. Туда же – заграничные монетки, цепочка, наверное, серебряная, потом разберемся. А это что? Батюшки, конвертик. Вот и "похоронные". Удача, однако!.. Николай уже развернулся, чтобы быстренько выйти из квартиры. пока больной Славик не выскочил откуда-нибудь, или Нина Федоровна не пришлепала, чтобы пригласить его обедать. Хотя... Поесть было бы не лишним, живот подводило. Нет, все же пора! Не стоит злоупотреблять... Коля прошмыгнул в прихожую, тихонько натянул куртку и нагнулся, чтобы зашнуровать ботинки, но тут кто-то схватил его за шкирку, рванул вверх и повернул к себе. Высокий, квадратный амбал с распухшим от насморка лицом крепко держал Колю и тряс, шепча: – Да кто ты такой? Что там у тебя?! А ну карманы обратно выворачивай! – Ой... – писклявый возглас вырвался из трясущегося Николая. – А вы кто? Вы папа Славика? Но тетя Нина не говорила… – Я? Я Слава, а ты? – Слава? Но... Вы же маленький, самолетиками увлекаетесь... – Ага, есть такое дело. Ты что тут делаешь? Бааааа! – прорычал Славик, не забывая потряхивать гостя. – Ба! Ты кого привела? – Ой, Славочка проснулся! Вот, Коля, это мой внучок, Слава. Ты чего встал? Температура есть? Ты уже познакомился с Колей? Он мне так помог! Так уж помог! – Нина Федоровна выглянула из кухни, но тут ее улыбка слетела с губ, и они вытянулись в удивленную трубочку. – А что тут происходит, Славочка? Я тебе отвар сделала... – Потом, ба. Отвар потом. Тебя ограбили, бабуль. – Как?! Где?! Коля, вы никого не видели? Нина Федоровна удивленно оглядывалась. – Ба, ну, нельзя быть такой! Жулье в дом привела! Николай отлетел под вешалку, сполз по стене и затих. – Карманы выворачивай! – гаркнул Слава. Гость послушно стал выкладывать добычу на пол, потом пододвинул все амбалу. – Всё? – Всё! Всё! – закивал Коля. – Слава... Это как же так! Я ж ему свой кошелек отдала... И карточку... – старушка уронила половник и схватилась за сердце. По квартире пополз запах подгорелого блина. – Славочка! Ты только не бей его! Не бей, умоляю тебя! Он же даст сдачи! Давай, полицию вызовем! – Эх! Ба, только потому что ты просишь... – внучок поиграл мускулами, потер подбородок и вынул из кармана тренировочных штанов телефон. Николай хотел, было, метнуться к выходу, уж не до ботинок сейчас, но Славочка наступил ему на ногу, заставив скривиться от боли. – Подожди, – прошептал внук на ухо гостю. – Сейчас ребята приедут, будем Масленицу праздновать. Ты с чем блины-то любишь? – и подмигнул, страшно, беспощадно. – Я... с творогом... – пролепетал Коля. – Ну, а у меня аллергия на творог. Так что извини, поедешь ты с ребятами в другое место. Праздновать... ...Нина смотрела в окошко, как наряд полиции сажает притихшего Николая в машину. – Ну, вот... Опять я ошиблась... И почему со мной вечно что-то случается! И Славу мог же он обидеть! – вздохнула она, потом махнула рукой и защебетала. – Славочка, внучок! Иди кушать, милый! Я уже на стол накрыла! На праздничной скатерти, рядом с салатами и печеной курочкой, дымила легким паром башенка блинов, теснились вокруг блюдечки с вареньем да медом, чай темно-рубиновым пятном трепетал в чашке, а самовар, пузатый, с чуть подкапывающим краником, растопырил свои ноги-подставки, надрываясь от своей важности. Масленица… И внучок приехал… Больной, жалко его... Нина, замерев, смотрела, как Славка уплетает блины, улыбалась и вздыхала, потому что показалось ей, что с утра Славочка даже немного похудел от этой проклятой болезни. Ничего, теперь он в надежных руках, в бабушкиных!.. Автор: Зюзинские истории.

«Глянь-ка, директор припёрся!» — смеялись муж и свекровь над её повышением. Анна толкнула дверь и сразу увидела — рабочая тетрадь на полке перевёрнута. Антонина Марковна снова рылась в её вещах. Из кухни доносился смех. Сергей и свекровь что-то обсуждали, давясь от хохота. Анна скинула туфли и вошла. Антонина Марковна стояла у плиты. Сергей сидел перед телевизором, но смотрел не на экран. — Устала, начальница? — бросила свекровь, даже не обернувшись. Анна достала из сумки бумагу и положила на стол. — Меня сегодня назначили руководителем диспетчерской службы. По всему городу. Повисла тишина. Потом Антонина Марковна фыркнула. — Ну ты даёшь. Прямо королева теперь. Сергей хмыкнул, откинулся на стуле. — Серьёзно? Тебя? На весь город? Анна кивнула. Она ждала не восторга — просто признания. Но свекровь подошла, взяла бумагу, прищурилась. — А чего зарплата-то не указана? Или стыдно показать, сколько там наворовала? — Мам, ты чего, — Сергей засмеялся. — Может, она теперь миллионы получает. Правда, Анюта? Он назвал её Анютой — так он говорил только при посторонних, когда хотел показать, какой он внимательный муж. — Зарплата нормальная, — сказала Анна тихо. — Хорошая. — Ну раз хорошая, — Антонина Марковна бросила бумагу на стол, — тогда завтра устроим праздник. Купишь нормальной колбасы, торт, фруктов. А то я тут экономлю на всём, а начальница у нас объявилась. Анна молча прошла в комнату. Села на кровать. Руки не дрожали, но внутри всё сжалось в комок. На следующий день она зашла в магазин и взяла всё, что обычно считалось в их доме роскошью: нарезную колбасу, красную икру, виноград, персики, торт со сливочными розами. Пакеты оттягивали руки, но Анна шла и представляла, как они сядут втроём за стол, как Сергей, может быть, скажет: «Молодец, я горжусь». Может быть, хоть раз. Дверь была приоткрыта. В квартире шумели голоса — много голосов. Анна вошла и остолбенела. За столом сидели четверо: Сергей, двое его корешей с завода, и Тамара — её коллега, которая за день разносила сплетни по всему городу. — О! Глянь-ка, директор припёрся! — заржал один из корешей, тыча в неё пальцем... ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ👇👇👇ПОЖАЛУЙСТА , НАЖМИТЕ НА ССЫЛКУ НИЖЕ (НА КАРТИНКУ)⬇