Жизненные истории

Тусклый свет шел из приоткрытой двери коридора. Запах валерианы, хлорки... И тут, сквозь заглушающий металлический звук дождя, Марина услышала подвывание. Она прислушалась – нет, все тихо. А потом – опять. Марина села на кровати, сразу догадалась, что плачет девочка лет шестнадцати у противоположной стены. О ней она уже знала – осложнение после криминального аборта. Спицей сама себе проткнула. Старый способ ... Марина поднялась, села на пустую койку напротив плачущей. Девчонка куталась, только торчали худые острые коленки и волосы раскинулись по подушке. Марина сняла одеяло с пустой кровати, накинула сверху девочки – зябко. Та высунула нос, утерла его рукой совсем по-детски. Ее только сегодня прооперировали. Пять часов резали. Санитарка шепнула – абсцесс, удалили девчонке матку. – Болит? – спросила Марина вслух. Шептать не было необходимости, дождь все равно гремел. Девчонка мотала головой – нет. – Может надо чего. Пить хочешь? – Можно... Марина пошла к своей тумбочке, плеснула теплого сладкого чаю из термоса. – На. Привстань только, – помогла подняться на подушке. – Спасибо, – хлебнула три глотка. – Не плачь, чего уж теперь. Нотации прочесть хотелось. О чём думала, дурочка? Всю жизнь себе испортила! Детей лишилась. Да и самой жизни чуть не лишилась! Но не сейчас же. Марина молчала, и без того девчонке плохо: наркоз, наверное, отошёл, осознала все, что натворила. – Я не нужна никому, – вздохнула девчонка. – Как это? Близким нужна. Матери. Ты чего? – А ему не нужна. Он и не думает сейчас обо мне. – Так ты по нему что ли плачешь? Вот уж нашла печаль. Тебе сейчас о себе надо думать, о здоровье своем, чтоб восстановиться быстрее. – А мне не надо. Я, может, умереть хочу. Я не могу жить без него. Люблюуу, – лицо исказилось, изогнулись посиневшие губы, она съехала по подушке, отвернулась, опять заплакала. Дождь вторил ей, гудел за окном рывками. Марина положила ей руку на плечо, просто положила и молчала. Что сказать несмышленой девчонке? Что сейчас сказать? Что юношеские глупости – такая вот влюбленность? Что если б любил, такого б не случилось? Что трус он и козел, если знает о том, что беременна и не поддержал, допустил такое? Но разве поверит? – Расскажи, – придумала способ успокоить девчонку Марина. И та повернулась, утерла нос и начала говорить, сбивчиво, перепрыгивая с одного на другое, оправдываясь перед собой и перед всем миром. Они в одну секцию ходили – лёгкая атлетика. Он из другой школы, соседнее село. Красавец, подающий надежды атлет, приезжал на мотоцикле, девчонки от него таяли. Она и мечтать не могла, что выберет он ее. А он выбрал. Этим летом на соревнование поехали вместе, поселили жить их в местной школе. Девочкам кровати поставлены – в одном кабинете, мальчикам – в другом. Она говорила и говорила, перечисляя ненужные подробности. Все случилось в пустом школьном кабинете, все случилось красиво – даже свечу зажгли. Мечта сбылась – он выбрал ее. Как не уступить, ведь он был так настойчив. – Он же сказал, что предохраняется, я помню. А потом он меня ещё целовал, так хорошо все было. Вы даже не представляете. – Где уж. А потом? – В потом ещё раз он хотел, перед отъездом уже. Но там тренер по коридору пошла, мы под парту спрятались. Смеялись так..., – девчонка улыбнулась, – Так здорово было. Но тогда не было ничего, в общем... – А дальше? – А дальше? Дальше не знаю, что случилось. Он изменился очень. У нас тренировки не совпали, так я специально на его время приехала, а он как будто не видит меня. Руку даже выдернул и посмотрел так ... А уж потом мне девчонки сказали, что с Кристинкой он Михайловой, – по ее серой щеке покатилась слеза. – О беременности знал? Она кивнула. – И чего? – У виска покрутил, и пальцем по лбу мне постучал. Дескать, думай чё говоришь. А я потом опять к нему – прямо домой приехала через пару недель. Уж точно поняла. Вот он тогда испугался, кричать начал. А я люблю его, понимаете? Мне больше никто-никто не нужен! Никтооо! – она закрыла лицо одеялом, острые плечи заходили ходуном, – А спицу я обработала спиртом, я ж не знала, что так будет, – добавила сквозь всхлипы дождя. И от этой детской ее бесхитростности повисла такая тяжесть на душе у Марины. Совсем ещё дитя. Ещё не понимает, чего натворила. Ей бы по себе плакать, а она слезы льет по несостоявшейся любви. Да какой там любви – юношеской влюбленности в холодного обормота. И история ее не нова, банальна. – Тебя звать-то как? – Света. Света Росенкова. – Росенкова? А ты не из Савельевского? Она кивнула. – А папу не Слава зовут? – Да..., – испуганно затрясла головой, – Только... Только они разошлись давно с мамой. Вы ей не говорите, ладно? Она не знает. Она думает, что я в гостях у подружки в Якимихе. Не говорите, пожалуйста! – Не знает? О Господи! Разве можно... Слава Росенков был одноклассником Марины. И жену его она помнила. Анна, маленькая остроносая девушка, училась в их же школе, на год или два младше. – Свет, надо б маме сообщить. Как же... – Нет-нет! Она меня убьет! Она ж меня из дома выгонит. Не говорите! – Не скажу, не бойся. Давай-ка спать уже. Вон какая серая. Тебе выспаться надо. – Ага, только маме не говорите. Света послушно повернулась на бок, положила ладошки под щеку, как дитя, и закрыла глаза. Марина подоткнула одеяло, и легла на свою койку. Соседки навряд ли спали, наверное, слышали их разговор. Конечно, врачи сообщат матери о том, что дочь здесь. Может уже сообщили. Но об этом Марина не стала говорить девочке. А за окном стало чуть светлее. Дождь смывал темноту ночи, уходил вместе с ней. Так жаль... Так жаль утерявшую сегодня главное свое счастье – счастье материнства. А утром – у постели девочки плачущая Анна, мать. Она сидела напротив скрюченной дочери, раскачивалась взад вперед на пружинной койке, горестно согнувшись надвое. – Зачем? Заче-ем? Маленькая ты моя-ааа... Как же та-ааак... Как же я просмотрела-ааа... Марина забралась под одеяло с головой. А дождь ронял с крыш последние капли, как будто сообщал – все главное позади, не вернёшь струны воды, впереди лишь то, что от них осталось.Эту историю Марина долго не могла забыть. Так бывает у женщин – истории из больниц помнятся. Наверное, потому что само пребывание там – стресс человеческий, и все, что связано с ним остаётся в памяти. Но лет пять, она уже совсем забыла эту историю. Работала она учителем начальных классов в городской школе. С мужем жили хорошо, младший сын учился в Волгоградском военном училище, старший – служил в армии после техникума. В родном доме, в Савельевском, бывала она не часто. Там осталась с мамой младшая сестра с семьёй. А по весне прилетела новость – Костя женится, племянник. Марина любила Костика очень. Он был чуть младше ее мальчишек, рос нежным, пытливым и открытым пареньком. В весенние каникулы сели с мужем в машину и поехали погостить в Савельевское. А заодно и узнать о свадьбе: о подарке поговорить, да о невесте разузнать. Как ни велика была радость от встречи с родными, Марина ворчала. Считала – рановато племяннику женится. Костя только в этом году закончит строительное училище, впереди – армия. Уж, не известная ли необходимость ведёт к свадьбе? Поля с озимыми ровные, как стол, высокие стволы просыпающегося от спячки леса и знакомые запахи. Здесь, дома, всегда ей было хорошо, необъяснимое волнение, радостное и печальное, подкатывало к горлу. Приехали уже к вечеру. Вот и дом, явно помолодевший, с новой верандой и каменной пристройкой. Сергей, зять с Костей стараются. Не даром – в строительном племянник учится. Разобнимались с Наташей, сестрой. Мама утерла глаза кончиком платка. Потом глаза ее повеселели, появились морщинки у губ, начала хлопотать. Неизменно сели за стол. Поговорили о том, о сем. Сергея и детей дома не было. – Строят и строят. Низ весь бетоном залили. Ох, машина неделю тут гудела. Под две горницы и террасу. Куда столько-то? – причитала мама, но было заметно, как приятно ей, что дом их с отцом разрастается. – Ох, хорошо тут у вас. Прямо, душой отдыхаю. Значит, Костик точно решил? – Марина уже наелась, тянулась к прошлогоднему земляничному варенью. Сладкое она любила очень, оттого и вес. – Так уж кафе заказали у Армена. Конечно, точно. Восьмого июля, как раз праздник , говорят. К нам уж из клуба Люся приходила, и в клубе поздравлять их будут. Концерт, праздник там. – Ну, надо же. Как раз Сашка приедет на каникулы. Жаль вот только Гену не отпустят. Не погуляет у брата, – качала головой Марина, – Самое главное! Ох! И не спрошу, – она намазывала густое варенье на кусок хлеба, – Кто невеста -то? Наша или... Я ж так и не спросила по телефону. Чё-то не ожидала от Костика. Вперёд моих-то... Растерялась. – Невеста? Так наша-а. Хорошая девушка, – отвечала мама с мягкой улыбкой, – Правда, родители -то ее развелись давно. Светочка Росенкова. Может помнишь Анну да Славку? – Мам, конечно, помнит. Она ж со Ставкой в одном классе училась. Но он на свадьбе дочери будет. Сказал, будет обязательно, приедет. Солнце пряталось за синюю дымку, голубые задумчивые тени лежали по двору, лаяли, обрадованные вечерней прохладой, собаки. А Марина оцепенела, с куска хлеба на клеёнку потекло варенье. Взгляд ее стал жёстче и углы губ напряглись. – Чего, не помнишь что ли? Ну, небольшого роста такой. Он ещё с Мишкой Киселевым в клубе на гитаре лабал. Не помнишь? Марина кивнула, собрала пальцем варенье, облизала, чтоб прийти в себя хоть чуток. – Помню, помню... Вспоминала вот. Забыла уж всех. – А девочка хорошая, – не заметив замешательства дочери, продолжала мама, – Анна-то, конечно, одна их тянет, богатства, знамо, нет. Но Света умница. Уж и нам помогает. По осени картошку с ними вон копала. Я-то уж – не помощница. И на стройке мужикам помогает. Худенькая, а хваткая такая... Ох! У Марины вспотели ладони. Она взяла второй кусок хлеба, опять лила варенье. Всегда так – волнение вызывает аппетит. Ого-го... Тогда об этой встрече в больнице она рассказала только мужу. Для него это так – очередная женская страсть. Был он не местный, рассказать никому не мог. Послушал, да и забыл. В Савельевском об этом просто не узнали. Документы из школы тогда по осени Анна забрала, и перевела дочь в училище, в районный центр. Обычно такие вести по селу разносятся, как парашютики одуванчика, но не в этом случае. Марина тоже молчала, понимала – позор для девчонки. Жаль ей тогда было сильно и мать, и девчонку, сердце рвалось. Но теперь... Костя! Любимый племянник, хороший мальчишка, благополучная семья сестры! А как мать правнуков ждать будет! Нет! Этого допускать нельзя! – Знаете, что я вам скажу, дорогие мои, – начала Марина со вздохом, взглянула в счастливые заинтересованные глаза Наташки, в глаза разомлевшей от их приезда матери ... и... , – Убей, не знаем, чего дарить. Деньги или ... Вернулся зять, пришла с занятий Лера, четырнадцатилетняя племянница, она занималась в клубе танцами. Все со своими новостями, шумные, разговорчивые. Вечерело, село притихло, все отужинали, мужчины смотрели футбол, на улице исчезали последние человеческие звуки. Марина с Наташей стояли на крыльце. – Ты, наверное, думаешь про беременность? – посмотрела на нее Наташа, – Не-ет, не беременна наша Света. Не угадала. Не потому женим. Просто училище сейчас он закончит, пусть уж вместе, и ее распределят, куда и его. А потом служить же еще. С детьми, сказали, подождут. Хотя ... это дело такое... А я подумала: даже если не состоится в них чего там на стройке -то, так вон – добро пожаловать. Достроим, так места полно будет, и нам, и им...и внукам, – Наталья улыбнулась, – Вот уж не думала я, что бабкой вперёд тебя стану. А ведь может так и будет. Не станешь! Не станешь! Не станешь, Наташенька! – кричать хотелось, просто распирало, как хотелось. Кричать на все село о несправедливости! И плакать хотелось. Марина порывисто обняла сестру и заплакала. – Чего ты, Марин? Чего? Надо же, как расчувствовалась... Погоди, и твои скоро! Она долго не могла заснуть, и всё боролась с собой и со своим желанием немедленно сейчас пойти к Анне и Светлане, постучать в дверь, потребовать, чтоб правду они открыли. И это желание было настолько сильно, что она вскочила, оделась и долго бродила по ночной улице. Даже дошла до дома Росенковых, постояла на улице. Ночь стояла тихая, вся в ярких проколах звёзд. Заснула Марина лишь под утро, совершенно измученная, но всё в том же состоянии ожидания разговора. А проснулась уже часов в 9:00, пошепталась с мужем. Напомнила ему историю. Он хлопал глазами, удивлённо поднимал брови. – Да уж. Поворот. Невестушки пошли... Не умываясь и не завтракая, помчалась Марина к Росенковым. Нет, так нельзя. Родня должна знать правду о невесте! Но сказать эту правду должны они сами – Света и ее мать. В дверь стукнула, послышались приглушённые шаги, зашуршала материя, дверь открыла Анна. Как будто ждала, шагнула назад, приглашая в дом. Марина была выше ее на голову. – Заходите. Здравствуйте, – пригласила хозяйка. – Поговорить бы... – Конечно, знала, что придёте. Одна я. Чаю? – Можно. Не завтракая помчалась я. Дело такое, знаете ли..., – Марина грузно приземлилась на табурет. Анна кивнула. Не похожа она сейчас была на мать, радостно выдающую дочь за любимого. Она накрывала чай. Кухня уютная, хоть и обставлена разнокалиберной мебелью. Марина как-то неловко стало от того, что пришла, что лезет, что принесла она в этот мирный ход дела такой вот некрасивый расклад. Но решила не уступать, говорить прямо. – Ань, не буду ходить далеко да около. Костика люблю, как своего. Наташка внуков ждёт, мать – правнуков. А у Светы Вашей удалена матка. Помню я... Анна кивнула, слушала, продолжала разливать чай. – Надо, чтоб знали они все. Знали наперед, понимаете? Хуже, если потом узнается. Столько горя будет. Анна подвинула чашку, зефир и оладьи. – Оладьи только что напекла, горячие. Кушайте. – Спасибо, – Мария взяла оладушек, сунула в рот, потом второй – опять заедала нервы. – Вот и я ей говорю. Надо честным быть перед всеми. А она... – Что она? – Говорит – Костя запретил. – Что? – поперхнулась закашлялась Марина, – Кх, кх... Он, что, знает? – Да, Костя знает. Я ведь и с ним говорила. Ну, по-матерински так. Зачем, говорю, обрекаешь себя на бездетность? А он ... , – она махнула рукой, – Да чего он, чего они, глупые ещё совсем. – Значит, знает, – Марина задумалась, и опять взялась за оладьи. – Знает. Влюбчивые они оба. Вцепились друг в дружку – не разорвать. Светка ж от того и пострадала. Уж как влюбиться... Ох... А Костя ещё и жалеет ее теперь. Я уж и не знаю, что с ней будет, если Костю вы отговорите. Умом понимаю, что надо бы, а сердцем материнским ..., – она закрыла лицо ладонью, полились слезы, – Не уберега я ее! – утиралась линялым передником. – Да, не плачьте. Разве слезами поможешь горю? Только и нас поймите. Не наша это беда. А станет нашей. Так зачем же нам беду эту к себе притягивать? Думаете, мне Вашу Свету не жалко? Жалко. Я тогда в больнице уревелась, и ведь никому ни слова... Но племянника мне жальче! И мать свою, и сестру! В общем, – она поднялась из-за стола, – За завтрак спасибо, но уж не обессудьте, с Костей говорить буду, отговаривать. А Вы, Анна, помогите тоже – дочку настройте. Не отдадим парня! Здоровый, красивый, деловой, каких поискать. Не отдадим! Уж простите..., – развела руками. Шла, нервно сжимая кулаки. А через порог дома переступила, улыбнулась натянуто. Никто и не знает здесь, что она мечтает расстроить запланированную свадьбу. Костя должен был приехать сегодня вместе со Светой из училища. Приехал, посмотрел на тетку с испугом, но, поняв, что в доме ничего не изменилось, смягчился. Он похорошел, ещё больше вытянулся, карие глаза, чуб – парень – девкам загляденье. Оттого ещё больнее. Света тогда в больнице и не поняла – что за односельчанка перед ней. Но Анна тоже видела ее. Поэтому сейчас Костя знал, что тетка его Марина в курсе их тайны, оттого и боялся. Вечером уединились во дворе, сели на скамью. – Тёть Марин, спасибо, что не проболталась матери. – Ты это называешь – проболталась? Костя! Я обязательно проболтаюсь, обязательно! Но сначала хочу поговорить с тобой. Ты думаешь, что делаешь? Ты понимаешь – чего ты себя лишаешь? И не только себя: мать, отца, бабушку, нас, в конце концов! Мать вон уже о внуках говорит. Неужели девчонок хороших, нормальных мало? Костя! – А если я люблю только ее? – Глупости! Глупости это, Костя! Ты пожалеешь потом. Оглядись! Оглядись сколько людей ты сделаешь несчастными. – А ее – счастливой, – он наклонился вперёд, опёрся локтями в колени, смотрел в землю. – Ее... Ну, да-а, конечно. А то, что сама она виновата, что лишила себя материнства, что ее это глупость и вина, не важно? Ее вина, ей и расхлёбывать! Грехи такие, они, знаешь ли, наказания требуют. А ты... Ты ее награждаешь, спасаешь, а мать...мать свою... И себя. Неуж тебе отцом быть не захочется, Кость? Парни начнут детьми обзаводится, мальчиков, девочек, похожих на себя, за руку водить. А у тебя этого не будет ни-ког-да. Никогда, понимаешь? – и Марина заплакала, завела себя эмоционально. Костя обнял ее, положил свою голову ей на плечо. – Тёть Марин, ты только нашим не говори пока, ладно? Я потом сам... – Когда потом-то, Кость? – сквозь слезы сопела Марина. – Потом. Когда поженимся. – Дурачек ты, Костя! Ох, дурачек! Ведь бабка не простит меня: знала и не сказала. – Я в любом случае женюсь, а они только нервничать больше будут. Ты ж этого не хочешь? Марина мотала головой. Она уж и сама не понимала, чего хочет. Осталась последняя надежда – поговорить со Светланой. И на следующее утро разговор этот состоялся. Говорили на заднем крыльце дома Светланы. Она стояла у перил, смотрела куда-то в сад, в одну точку, отвечала односложно, а Марина распылилась: говорила много, уверенно, с доводами и примерами. – За свои грехи уметь отвечать надо, а не сваливать их на другие плечи, Света! Костя – парень жалливый. Он тебя пожалел, а ты ему взамен – жизнь испортишь. – Как же можно жизнь испортить, когда любишь? – Помнится, ты и того любила, Свет. Уж прости. Так любила, что выла тогда. Однако прошло. И тут пройдет. А Косте мы счастья хотим, семьи нормальной, детей. Я и тебе желаю счастья, но ... Костю оставь в покое, пожалуйста. Если любишь, оставь... Именно, если любишь по-настоящему, должна оставить. – Да, – она обернулась, – Наверное, Вы правы. Гримаса потаённой боли передернула ее лицо. А вообще, она была хороша. Совсем не такая, какой была пять лет назад там, в больничной палате. Волосы темные, прямые, глаза огромные, как блюдца, стройная, высокая. И у Марины защемило сердце – какая б была невеста, если б не одно но... Какая девушка, женщина, мать семейства. Она встала со скамьи, поправила юбку. – Конечно, права. Тут уж... Каждому – свое. Марина попрощалась и ушла. В этот день они с мужем уезжали, сестре и матери она так ничего и не сказала. Костя смотрел на нее глазами, полными надежды. Не сказала... А потом утирала слезы в дороге. Муж ворчал, ругал ее, а она всё никак не могла успокоиться. – Не твое это дело, понимаешь? Зачем суешься? – Как не мое-то, Жень! Они ж не знают... А через неделю в школу позвонила ей сестра: Света в больнице, отравление лекарствами. Вроде как, отравиться хотела. Но самое страшное позади – Костя с ней рядом, "живёт" в больнице. Наташа так толком причину того, отчего будущая сноха отравилась и не поняла. Не то случайно, не то... – Костя ничего не говорит мне. Думаю, поссорились они, вот и ... Господи, что за время, Марин! И опять Марина ничего сестре не сказала. Да и говорила она из учительской – кругом коллеги. Но после работы в больницу, где лежала Светлана, направилась. Зачем – и сама не понимала. Странная она, эта Света. Эмоциональная, проблемная, видимо, девочка. Надо осторожней с ней. И опять лупил дождь. Он стоял стеной, пришлось пережидать на остановке – зонт бы не спас. А в дверях больницы, когда стряхивала зонт, наткнулась на племянника. – О! Ты куда? – спросил напряженно, даже не здороваясь. – Здравствуй, Кость. Да вот... Мама сегодня позвонила, рассказала про Свету, навестить вот иду, – пробормотала Марина. – Не надо! – встал перед ней. – Так ведь я чисто по-родственному. Чего ты? Не собиралась я... – Не надо! Ей сейчас видеть тебя не надо, тёть Марин. – Кость, так она из-за меня это? – А то ты не догадалась? И такое на Марину зло нашло. Усталая после работы ехала она через весь город под дождем, а он встал стеной, да ещё и разговаривает грубо. Она оттолкнула племянника, сделала пару шагов, но он обогнул ее, и опять встал столбом. – Кость, ведь двину! Знаешь же – могу! – замахнулась зонтом. – Давай, – кивнул он, – Все равно не пущу. – Молодой человек, а выйти можно? – сзади него стояли люди, он посторонился, и Марина шагнула в больничный холл. – Ну, тёть Марин, чего ты, как осел! – ухватил он ее за руку. – Господи, Кость! Что ж она у тебя такая странная -то, а? Ты специально что ли такую выискивал? – Марина выкрикнула, вырывая руку, откатываясь от него, получилось громко, на них оглянулись. Костя смотрел на нее и молчал. Она притихла тоже, застегивала и никак не могла застегнуть зонт. Что-то слишком она разбушевалась, на нее не похоже. – Ты зачем пришла-то? – спросил он уже мирно, отобрал у нее зонт, застегнул. – Да и сама не знаю. Наташка как позвонила, ноги сами на остановку повели. – Если опять наезжать на нее не будешь, пошли. Только имей в виду, я рядом буду. И свадьба у нас будет, даже если весь мир перевернется. Ты не можешь ничего изменить. Марина кивнула. Они накинули халаты, прошли по больничному коридору. В палату их не пустили, велели ждать, когда Света выйдет. Она пришла, увидела их обоих, замедлила шаг. Потом села на кушетку, бессильно сложила руки на коленях, опустила голову. Бледная и молчаливая. Костя упал рядом, взял ее за руку. Марина возвышалась над ними. И что тут скажешь, Господи! Прямо Ромео и Джульетта! – Господи, Светка, ну, что ж мы с тобой все в больничных коридорах -то встречаемся? И все время – в дождь. Вон пелена опять. Просто напасть какая-то. Опять вон бледная, как лунь. Не берешь ты себя совсем! – Мы..., – она подняла на нее глаза, – Мы, наверное, не расстанемся. Не вышло у меня ничего. – Да-а, вечно ты... Не умеешь, так и не начинай. – Тёть Марин, – сдвинул брови Костя. – А чего я сказала? Да ничего... , – она подняла брови, развела руки, – Ладно, делайте что хотите. Хотите жениться – женитесь. А матери и бабушке уж сами объявляйте, дело это не мое. Вот, тут фрукты, держи, – она сунула Светлане пакет, развернулась и пошла, сдерживая ком в горле. – Тёть Марин, – крикнул Костя, – Спасибо! Она кивнула и пошла быстрее. Под дождь, под дождь... Там не видны будут слезы. Свадьба была веселой. Но как и положено родне – слезы лили. И обе матери, и бабушки, и тетка. – Эх, какая у меня дочь! Эх! Красавицу вам отдаю! – хвастал отец невесты, одноклассник Слава Росенков. Он ничего не знал о проблемах дочери. А возле клуба праздник – День семьи, любви и верности. Аист на плакате нес в клюве младенца. Центральными были жених и невеста, а ещё семьи многодетные. И казалось Марине, что Светлана, при каждом упоминании о потомках, втягивает голову в плечи. Она ль должна быть центральной на этом празднике здоровой плодородной семьи? И было Марине по-человечески жаль ее. А через два года случилось так, что назначили ее в комиссию по делам несовершеннолетних. И на выезды они ездили, и в реабилитационном центре местном приходилось бывать. Познакомилась с сотрудниками, подружились даже. Насмотрелись всякого. Черные стены, посуда со слизью, тряпье. Ударял в нос нежилой запах жилья: мертвый, гнилостный, перегарный, тяжелый как копоть, валящий с ног. Из таких мест детей они забирали. Тогда Марина ночами спать не могла. Она со свойственным ей эмоциональным многодушевным страдающим нутром после таких выездов, всё думала и думала о судьбе деток. А весной, в погожий солнечный выходной, поехали они с мужем к Косте со Светой. Жили они тут же, в городе, недалеко, работали на стройке оба. Она с документами какими-то, а Костя уже бригадиром. Он отслужил в армии, а Света доучилась. Ждали они и своего жилья от строительной организации. – Чего мы приехали-то ... Я опять, наверное, не в свое дело суюсь. Ребят, там такая девочка без родителей осталась, хорошая очень ... Светлана и Костя переглянулись и кивнули одновременно. Автор: Рассеянный хореограф. Спасибо, что прочитали этот рассказ ❤ Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

Живот заурчал и очень захотелось есть и одновременно в туалет. Но разве можно сходить в туалет, если нет лотка с песочком? Разве же коты могут просто пописать на улице? И кот с удивлением посмотрел на проходящих мимо людей, но никому не было дела до него. Некому было ответить на его немой вопрос. Он прилег на холодную землю и закрыл глаза. Ему некуда было идти. Вечерело и пошел снег. Он быстро таял на теплой шерстке, и скоро кошачья шубка заледенела. Стало жутко холодно. В окнах домов зажегся свет, и оттуда доносились весёлые голоса и вкусный запах. Живот особенно сильно забулькал. Но есть было нечего. Зимняя пурга закрутила свою вьюжную карусель и упавший снег мчался вдоль улиц заметая всё на своём пути. Раздался шум и кот поднял голову вверх. В небе взрывался фейерверк. Город на несколько минут осветился заревом этих праздничных минут, и коту показалось, что наступил день. Но вслед за светом праздника пришла кромешная тьма и холод. Улицы были пустынны, все праздновали в своих теплых квартирах. Кот закрыл глаза и приготовился к своей последней ночи. Ничего, ничего думал он, помучаюсь сейчас а потом станет тепло и я обязательно увижу бабушку. Кто – то подошел. Кот открыл глаза и посмотрел. Прямо напротив него были ботинки огромного размера. Вот так даже лучше, решил он, просто один удар и всё. Но тут чьи то руки подхватили его и подняли вверх. - “Вот ты где!", - раздался неожиданно мягкий голос. Кот открыл глаза и увидел большущего мужчину, который был среди приехавших на похороны его бабушки. - “А мы тебя уже обыскались. Весь Новый год всей семьёй по двору бегали. Это я виноват. Думал, что жена тебя возьмет, а она думала, что я. Вот так и получилось, ты уж не сердись”. И огромный человек вдруг бросился бежать куда-то, неся кота под мышкой. Кот смотрел по сторонам, и дома пролетали мимо. Они остановились возле машины и открыв дверь, большой человек положил кота на соседнее сидение, и достав ворох своих футболок, стал вытирать его холодную, мокрую шерстку. - “Вот только вытру тебя, чтобы не простыл и поедем”, бубнил он себе под нос. Потом положил на сиденье теплое полотенце и закутал им кота. Машина завелась и они помчались по заснеженным праздничным улицам. А здоровый мужик, крутя руль одной рукой, держал в другой телефон и кричал в него своим удивительно мягким голосом полным нескрываемой радости: - “Ласточка, рыбочка я нашел его! Да, нашел!! Н-А-Ш-Е-Л!!! Где был? Да прямо у подъезда и лежал. Да не волнуйся, всё с ним в порядке. Будем через пару минут и все вместе встретим Новый год.” Он обернулся на кота, чтобы сказать ему что-то, но увидел, что тот уснул. Кот спал и улыбался во сне. И не смейте мне говорить, что коты не умеют улыбаться. А где то внутри по маленькому кошачьему сердечку ездил трактор и тихонько тарахтел. Так что не говорите мне, что в новогоднюю ночь не случаются чудеса. Конечно случаются. Ещё и как случаются. Надо только немножко помочь им случиться, и их будет очень много. Автор: Олег Бондаренко. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях 👍 И ожидайте новый рассказ совсем скоро ☺

- Алексей Петрович, так я не одна, - первое, что сказала Люда, совершенно не ожидая такого поворота. - Дети у меня, двое. Старшему Степе десять лет, а младшей Танюшке семь. - Извиняй, оговорился, понятно, не одна, ну я ввиду имел нас, взрослых. - Пальчики ее в своей руке сжал слегка и поспешил сказать: - Если надо подумать, думай, понимаю, не с бухты барахты такое решение принимать. - Подумаю я. А сама обрадовалась. Алексей-то ей нравится. Он у них на заводе человек уважаемый, в снабжении работает. Не начальник, но на хорошем счету, к тому же почти непьющий, ну если так только… хозяйственный к тому же, а главное – разведённый. - Ой, Люся, и чё тут думать, сходитесь, пока предлагает, такой дяденька тебе в хозяйстве пригодится, - старшая двоюродная сестра Марина подмигнула и рассмеялась. - А чего смешного? - Ну так радоваться надо, дурёха ты эдакая, двоих детей нажила и еще сомневаешься. Хватай его, пока тепленький. У тебя-то двое детей, их поднимать надо, а у него, говорят, сыну уже пятнадцать лет, скоро взрослым будет. - Ну, во-первых, детей не нажила, а нажили с мужем, в законном браке, - обидевшись, сказала Людмила. - И где твой мужик? Людмила вздохнула. - Что правда, то правда, мужик оказался непутевым, кто бы знал... - Вот! Смотал удочки твой Колька, и завей горе веревочкой. Ни то что самого, алименты не всегда видишь... В общем, думай сама. - Вот я и думаю. Так-то… нравится он мне. Внешне нравится. И характером спокойный. Прошла неделя Людмила дала согласие жить вместе. И Алексей Петрович обрадовался. Женщина приятная, моложе его, нравится ему, значит надо сходиться, а там как выйдет. - Домик у нас хоть и небольшой, но ребятишкам в школу ближе, - сразу сказала Людмила, намекая, что переезжать ей нежелательно. - Понял-понял, перееду к тебе. И вот что: участок я купил, как раз в твоей стороне, так что затеваю строительство дома – нашего дома. А то как-то в примаки идти не радует. - Но это же временно, там что-нибудь решим, - ответила Людмила. С детьми, конечно, разговор был, предупредила, много рассказывала про Алексея Петровича. А потом он и сам в гости пришел. И всё по-доброму, подарки принес, с детьми познакомился, пообещал в краевой центр свозить в зоопарк. И вот так, постепенно, Степа и Танюшка приняли дядю Лешу. Пусть не с распростертыми объятиями, все-таки чужой человек пока, но и слов вредных не говорили, в общем, послушные дети. У ворот Людмилы теперь стояла новенькая машина, Алексей Петрович оставлял, потому как гаража не было. Или во двор загонял на ночь. В доме тоже чувствовалось его присутствие. Сам он был весел, доволен, с детьми говорил, не повышая голоса. За стол садился охотно, в общем, обстановка радовала. На работу приходил тоже будто на праздник. – Ты, говорят, женился, - намекали знакомые. - Да-аа, с детьми взял. – Отвечал Алексей Петрович, горделиво расправляя плечи. Кто-то одобрял, кто-то с сочувствием смотрел. – Это ответственно, - говорили понимающие люди. И Алексей соглашался. Вскоре в конторе почти все знали, что Алексей Петрович Хромов «с детьми взял». И родственники его тоже так и говорили: «Да, женился, с детьми взял». И разговоры эти до Людмилы дошли, даже сама как-то слышала, что, дескать, с детьми замуж взял. Так прожили они месяц. Алексей Петрович доволен, участком занимается, про дом говорит, а еще про то, чтобы расписаться, - в общем, настроен человек серьезно. А Людмила сникла. Вроде хозяйственный, с ней ласков, детей не обижает, можно дальше жизнь строить. Но вот это «с детьми взял» - душу ей царапает, можно сказать, весь настрой на совместную жизнь портит. А тут еще Степа загрустил. А ведь подвижный мальчишка, мамкин помощник растет. - Степа, что-то ты с уроками не справляешься, - заметила Людмила, - съехал вон на тройки. А глаза у мальчика грустные. – А разве плохо, что нас двое у тебя? – спросил он. - Это ты про что? - Ну про нас с Танюшкой… - А почему же плохо? – не поняла Людмила. Степа вздохнул. – Ну вот говорят, что был бы один, так легче, а у нее двое… а еще говорят, что повезло, с двумя детьми взял… мам почему «взял»? Это же про нас… разве мы ведро картошки, чтобы нас брать? Людмила так и села, растерявшись. Ну ладно, завистники судачат, что облагодетельствовал ее Алексей Петрович, снизошел, так сказать, взял замуж с двумя… а чтобы слухи до ребёнка дошли, это уже перебор. - Кто это говорит? - Да слышал я… - Где ты слышал? - Ну я когда к тебе на работу заходил, помнишь, после школы, там на проходной говорили… - Да ты знаешь, сколько в жизни разговоров еще будет? И каждое слово себе за пазуху класть? Пусть говорят! А ты мимо ушей пропускай. И вообще не бери в голову… разве вас Алексей Петрович обижает? - Нет. Велик обещал купить. - Ну вот и не слушай никого. Дождалась Люда со станции техобслуживания Алексея (он машину проверял), суббота как раз была. Обед приготовила, детей покормила, а как Алексей приехал, и его за стол. - Ты что, Люда, сидишь, ничего не ешь? – спросил он. - Да перекусила я. - А ты еще со мной за компанию. - Да я уж только чай с тобой. И вот сидят, чайком балуются, Людмила посмотрела, нет ли поблизости детей, и говорит: - Знаешь, Леша, чего сказать хочу… - Ну-уу, говори. - Уж сколь раз слышала, что ты меня с двумя детьми взял… - От кого? - От людей слышала. Да что уж там, ты и сам так говоришь. Вот и друзья твои так считают и родственники, сама слышала, так и сказал: «Да, с детьми взял»…. - Ну и что такого? Мне дети не в тягость. - Я знаю. Только вот что скажу, поправить желаю: это не ты нас взял, это мы тебя взяли... мы с детьми взяли тебя в свою семью, приняли значит… понимаешь? Только не обижайся... - Хм, не обижаюсь... А какая разница? - Лёша, ты хороший, другого мужа и не желаю, но справедливости ради говорю это: у нас семья уже была, а ты один… вот, можно сказать, мы тебя и приняли... всей душой. И очень рады. Алексей напрягся. – Ну говорил я, а что такого? Да, и признаю, у тебя семья, можно сказать, а я один… мой Сашка с бывшей женой живет… я как-то даже не подумал, что тебе обидно будет… - Да не обидно мне, Степка разговор услышал, дети вопросы задают, вот и решила сказать… ну правда, Лёша, так справедливо будет. А дальше сам думай, жениться ли тебе на мне… с двумя детьми... Алексей задумался. – Знаешь, Люда, как-то без задней мысли брякнул, не подумав… а ведь, по правде, да, у тебя семья… а теперь у нас будет семья. Короче, пусть только попробуют упрекнуть меня, сразу исправлю, и не думай, я не возгордился… хотя, немного есть. Вот честно, обрадовался, что не один, что ты… красивая и добрая, дома чисто, готовишь вкусно, дети послушные… ну вот меня и понесло. А насчет жениться... давай заявление подадим, думаю, наш испытательный срок прошел. Людмила выдохнула. – Ой, Лёша, будто гора с плеч, но уж хотелось выяснить всё, чтобы потом недомолвок не было. - Вот и хорошо, давай и дальше так: если есть вопросы, вместе обсудили, всё решили и дальше живем. - Живем, Леша, живем! Автор: Татьяна Викторова. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях 👍 И ожидайте новый рассказ совсем скоро ☺

Саше уже тридцать пять, но он до сих пор верит в то, что чудеса иногда случаются. Особенно под Новый год. Пусть маленькие. Вот, например, вчера... Мама так расстраивалась, что у них нет елки: — Грустно, Сашка. Раньше все было по-другому, помнишь? Добрее, что ли. И елку мы почти каждый год наряжали. Помнишь ведь? Саша помнит. Он бы купил для мамы елку и в этом году. Но нельзя. Она будет ругаться, нервничать. Ясно же сказала: «Даже не думай! Это неоправданно дорого! Обойдемся!» И надо же: сегодня утром его попросили почистить снег на елочном базаре. Сашка убрал бурую, растоптанную сотнями ног жижу, выбросил хвойный мусор, посыпал песочком тропинку, ведущую в сетчатый загон с елками. — Молодец, спасибо! — сказал ему упитанный краснолицый елочный продавец. — Тебе как заплатить? Хочешь, дерево возьми. Вон там у меня некондиция. Конечно, Саша согласился. Выбрал из кучки подходящую елочку. Пусть лысенькую с одной стороны. Но это же не страшно: Саша поставит ее в угол неказистой стороной, а все красивое будет снаружи. Зато как обрадуется мама, какой праздничный запах наполнит комнату... Сейчас елочка стоит в парадной, в уголке, чтобы не мешать жильцам. Сашка предвкушает, как отнесет ее домой. Вот только почистит дорожки к подъездам. — Саш, будь другом! — это сосед со второго, Леха. Он хороший, хоть и «буржуй», как называет его мама. Леха тоже никогда не обижает Сашу. Зато часто просит о чем-нибудь. Саша обычно не отказывает. Он любит помогать. И работу свою любит. — Сашка, меня снегоуборщик закопал, выручай! — просит Леха. Саша берется за лопату и идет за Лехой к его машине. Большой, красивой, дорогой... Сегодня из сугроба торчит одна крыша. — Вот как они чистят? — возмущается Леха. — Эх, если не материться, то и сказать нечего! Поможешь? Саша кивает и берется за раскопки. Снега много, лопата с каждым взмахом кажется все тяжелее, но он быстро справляется. Леха доволен. Ныряет в салон. — Спасибо, Сашка! Держи! С праздником тебя! — Он протягивает Саше красивый, блестящий пакет, украшенный снежинками. Саша заглядывает внутрь и замирает: внутри целое богатство. Баночка красной икры, шампанское, шоколадка, симпатичный розовый шарик на елку... Он поднимает глаза на Леху, благодарит. — Да не за что! — улыбается тот и лезет в карман, достает купюры, сует в карман Сашкиной рабочей куртки. — А это за работу! Саше неудобно: и подарок, и это... Он что-то хочет сказать, но Леха уже не слушает, заводит машину и уезжает. Саша торопится домой. Надо отнести елку и Лехин подарок, а потом дочистить дорожки. Снег валит и валит... *** — Откуда? — спрашивает мама, когда гордый Сашка устраивает в углу свою елочку и протягивает матери блестящий пакет. Она так удивлена. Саша торопливо объясняет, что елку ему дали за работу и пакет, а еще деньги. Мама улыбается, а он счастлив: хоть одно ее желание он выполнил, порадовал. Она даже села на кровати, потянулась за байковым, теплым халатиком. Нездоровится ей сегодня. Частенько ей в последнее время нездоровится. Звонок в дверь. Саша открывает: это их соседка Оля. Она навещает маму. Иногда делает ей уколы. Оля Сашке нравится: добрая, красивая, работает в больнице. И маме она тоже нравится: — Эх, Сашка, была бы у тебя такая жена! Саша обычно только пожимает плечами. Он уже смирился с тем, что жены у него, похоже, не будет. Он знает, что женщины любят красивых, богатых и умных. А он ни то, ни другое и тем более не третье. — Зато ты работящий и добрый, — возражает мама, но потом признает Сашкину правоту. — Да, такое сейчас не ценится. А жаль. Оля тоже вряд ли стала бы его женой. Даже если бы была свободна... А она замужем. Ее Пашка — человек неплохой, но они почему-то часто ссорятся. Саша слышит их ругань через тонкие стены. — Надоело, я кручусь, как проклятая. Хоть дома покоя хочу! Так нет же! Ты опять зенки залил, — кричит Оля. — Я не заливал, — Пашку слышно хуже, он не кричит, только немного повышает голос. — Выпил чуточку, сейчас ужин тебе разогрею. Ну не ругайся, Оленька. Но она уже не может остановиться. Кричит, потом плачет и только после этого затихает. Из их скандалов Саша знает, почему Оля так недовольна. У нее папа был выпивохой. Матери жизнь сломал. Вот Оля и боится, что ее постигнет та же участь. Обычно они мирятся быстро. Но иногда Пашка уходит из дома и долго сидит на скамейке... — Как мама? — спрашивает Оля, Сашка пожимает плечами и провожает ее в комнату. Потом собирается и идет доделывать работу. *** Он кидает снег и думает о своем: «Надо еще забежать в магазин, купить что-нибудь к праздничному столу. Лехины деньги пришлись очень кстати». Они с мамой поиздержались в этом месяце. Лекарства дорогие, а мама что-то разболелась. У нее есть кое-какие льготы, как у пенсионерки, да и Сашка работает, но все равно перед праздником денег осталось совсем негусто. Наконец Саша окидывает оценивающим взглядом свою работу: он доволен. Пора в магазин. Он собирает корзину с умом. Может, он далеко не профессор, но деньги считать умеет. Купил все, что хотел, и даже упаковку дешевых сосисок по акции. Сосиски для собаки, которая увязалась за ним, едва он вышел со двора. Она дошла за Сашкой до дверей магазина, и он пообещал ей угощение. Пусть у нее тоже будет праздник. Выйдя из стеклянных дверей, Саша присаживается на корточки, разрывает зубами упаковку, вытаскивает из розового полиэтилена сосисочное тельце и протягивает собаке. Та тянется седым носом к Сашкиной руке, хватает сосиску, жует, урчит от удовольствия. Сашке жалко собаку. Она, похоже, старенькая... Ошейника нет, неужели ничья? Он встает, хлопает себя рукой по бедру: пойдем. Собачка виляет хвостом и бежит за Сашкой. Они вместе подходят к подъезду. *** Олин муж, Павел, понурившись, сидит на лавочке. Саша здоровается. Павел поднимает голову, кивает, хлопает рукой по скамейке: — Посиди со мной, Санек. Тошно мне. До праздника всего ничего, а мы опять с моей поругались. Да так сильно! Я ее не виню. Нервы у человека сдали. Просила же не пить до боя курантов, а я хлопнул рюмашку. Вот она и завелась. «Иди, говорит, отсюда! Празднуй в другом месте, раз моих просьб не слышишь!» Я и ушел... Хотел, чтобы она успокоилась. А теперь вот не знаю, как вернуться. Да и стоит ли? Уж очень она сегодня зла. Сашка слушает, собачка крутится у его ног. Он жалеет Павла, жалеет Ольгу, но что сказать, не знает. Не силен он в отношениях мужчин и женщин. Да и вообще пора домой, собака вон совсем замерзла: дрожит всем своим невеликим тельцем. Да и елку хорошо бы нарядить... Поэтому он предлагает Пашке пойти к ним в гости. — Да на кой я вам сдался? — отмахивается Павел, но в глазах его надежда. Саша говорит, что нужен, что будет гостем, что негоже человеку одному в праздничный вечер на улице мерзнуть. Пашка кивает. Они поднимаются по лестнице. *** Открыть дверь Саша не успевает. Из соседней квартиры выглядывает соседка, баба Маша. — А, это вы... — разочарованно говорит она. — А я-то надеялась. Сашка поздравляет соседку с наступающим и спрашивает: почему у нее красные глаза, неужто плакала? Баба Маша всхлипывает. Сашка удивлен. Ведь день назад она, торопясь в магазин, вся лучилась счастьем: «Дочка должна приехать, внука привезти! Надо салатиков наготовить, пирог испечь! Побегу, хлопот много!» И вот вам, пожалуйста — слезы. — Не приехали, — вздыхает баба Маша. — Дела какие-то... Занятые нынче все, не до матери! Пашка неловко утешает ее. А Саше приходит в голову прекрасная мысль. Он приглашает бабу Машу в гости. Ну а чего ей сидеть одной... Та смущается, неуверенно отказывается, но в итоге кивает: — Сейчас подойду, стряпню свою только из дома прихвачу, а то кому же ее есть-то? Пашка вызывается ей помочь. Саша с собачкой заходят в свою квартиру. — Это кто же такой? — удивляется мама. Выглядит она лучше. Сашка рассказывает ей, как встретил собаку, потом Павла, а следом и бабу Машу. Как позвал их всех в гости. Он надеется, что мама не против. Ей не нужно ничего делать. Он сам накроет на стол, нарядит елку и сам все потом уберет. — Ну хоть чем-нибудь я могу помочь? — улыбается мама. — Например, собаке имя дать. Сашка довольно кивает. — Мушка? Ночка? Сажа? — перебирает мама имена, как ей кажется, подходящие черной маленькой собачки. — Тайна! Саше имя нравится. Собака тоже довольна, виляет хвостом, умильно смотрит маме в глаза. Хлопает входная дверь: наверняка Пашка с бабой Машей. Пора готовиться к встрече Нового года. *** Они сидят за столом. Пашка ерзает, нервничает, наконец не выдерживает: — Пойду все-таки домой, повинюсь перед Олей. Не могу я так. Саша кивает: наверное, это правильно. Паша встает, извиняется, поздравляет. Его прерывает звонок в дверь. — С ума сойти, — говорит мама. — У нас за целый год столько гостей не было. Саша спешит к дверям, впускает в коридор Олю. — Моего не видели? Ушел и пропал... Наорала я на него сегодня. Стыдно. Сашка улыбается, приглашает Ольгу войти. Пашка обнимает жену, целует в щеку, просит его простить. — Да миритесь вы уже и оставайтесь. Пора Старый год провожать! Оля соглашается, устраивается рядом с мужем. В уголке мигает огоньками елка. На любимом мамином кресле дремлет сытая Тайна. Оля встает, поднимает бокал: — Спасибо вам за все! Особенно тебе, Саша! Хороший ты человек! Желаю тебе встретить достойную женщину. Саша смущается, благодарит. Ему очень хочется верить, что Олино пожелание сбудется. Может, и правда, где-то на белом свете есть та, которая полюбит Сашу. Такого, как есть. Он все о себе понимает... Да, он не слишком умен. Но он умеет любить и заботиться. Может быть... Но даже если в этом году ничего не получится, как и во все предыдущие годы, Саша не будет унывать. Ведь у него есть работа, мама, хорошие люди вокруг. А теперь еще и собака. И он вполне счастлив. Автор: Алена С. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях 👍 И ожидайте новый рассказ совсем скоро ☺

– Нина Викторовна, – я нахмурилась, потому что могу стерпеть любые нападки в свою сторону, но не выношу, когда обижают моих детей, и никому не позволяю этого, даже свекрови. – Вы опять придираетесь к Мише? Ну, сколько можно, в конце концов? Сегодня я планировала поспать подольше, все-таки единственный выходной, а значит, можно себе позволить расслабиться, но настойчивый звонок в дверь заставил меня выбраться из теплой постели. Я взглянула на часы и вздохнула: половина восьмого. Ну, все понятно, конечно, это явилась моя разлюбезная свекровушка, выпившая за пятнадцать лет немало литров моей крови. Хорошо хоть Никита похож не на нее, а на своего отца, с которым, к слову, у нас прекрасные отношения. Я открыла дверь и Нина Викторовна, вместо «здравствуйте», заявила мне, едва переступив порог: – Господи, Боже мой, когда ты уже выспишься? В доме полно мужиков, а ты дрыхнешь без задних ног. Кто за тебя завтрак им будет готовить? – Нина Викторовна, – я давно привыкла сдерживать свои эмоции в общении с ней, – ну зачем мне вставать так рано? Сейчас же не прошлый век, квашню ставить не надо. У нас есть тостеры, микроволновки, мультиварки, в конце концов. Никита на завтрак предпочитает горячие бутерброды, Миша и Саша едят кашу, специально для них я установила мультиварку на нужное время. Так что с этим тоже полный порядок. - Ну не знаю, - нахмурилась Нина Викторовна. - Я всегда готовила завтраки собственными руками. Блинчики, оладушки, каши варила в кастрюле, а не в микроволновке. Что вы за поколение, совсем обленились! Ничего делать не хотите. Пешком не ходите, всё вам автомобили подавай. Даже посуду перестали мыть руками. Я пожала плечами: - Ну а что в этом плохого? Посудомоечная машина у меня совсем недавно, но я уже не представляю, как я без неё раньше обходилась. Кстати, я невероятно благодарна Фёдору Валентиновичу за этот чудесный подарок. Никогда не думала, что у меня когда-нибудь будет такая вещь! Эти слова вырвались у меня раньше, чем я подумала о том, что не нужно было сейчас говорить о свёкре. Но, как говорится, слово не воробей. Нина Викторовна, мгновенно раскраснелась как рак. Она всегда краснела, когда слышала про бывшего мужа, с которым, между прочим, была в разводе уже почти двадцать пять лет. – Надо же! – всплеснула она руками: – Значит, это Феденька подарил тебе посудомойку! И с каких пор он стал таким щедрым? Что-то раньше я за ним такого не замечала! Я вздохнула, подумав о свекре. У него уже много лет была другая семья: добрая, гостеприимная жена Лариса, которая всегда радовалась нашему приезду и охотно принимала нас в своем доме, и двое взрослых детей, сводные брат и сестра Никиты: замечательные, жизнерадостные люди. Как-то так сложилось, что после нашей свадьбы, куда, конечно же, был приглашен и свекор, мы стали очень хорошо общаться с ним. Фёдор Валентинович по своим связям помог нам удачно продать мою квартиру, которая досталась мне от бабушки, добавил к получившейся сумме свои деньги и вложил все в новостройку. Сами бы мы на такое, конечно, не решились, но он сумел убедить нас и теперь мы живем в просторной трехкомнатной квартире в современном районе города с прекрасной инфраструктурой. Никто даже не представляет, насколько я благодарна Федору Валентиновичу за это, тем более, что он всегда был человеком, который не теряется в любой ситуации. Только с Ниной Викторовной он не смог найти общий язык и ушёл от нее, несмотря на то, что ему пришлось бросить для этого собственного сына. Первое время Никита (он сам говорил мне об этом) очень обижался на отца, да и неудивительно, ведь мать старательно поддерживала в нем уверенность, что тот не хочет общаться с ним и променял родного сына на какую-то женщину. Но, став взрослее и умнее, Никита понял, что представляет собой его мама, и возобновил общение с отцом, о чем ни разу не пожалел. А вот Нина Викторовна, узнав, что Федор Валентинович вместе со своей новой женой приглашен на нашу с Никитой свадьбу, устроила настоящую истерику: – Как ты мог? – заламывала она пальцы, пытаясь упасть в обморок. – Я тебя растила, не бросила! Не стала искать себе нового мужа, чтобы ты не рос с отчимом. А ты? Ты предал меня! Ты понимаешь это? Почему ты со мной так поступил? – Мама, – пытался образумить её Никита. – Ты так говоришь, как будто я променял тебя на чужого человека. Но ведь это мой отец, и, если у вас не сложилась жизнь, я в этом не виноват. – В этом виновата мамаша твоего отца и вся его семейка. Они никогда не хотели видеть меня рядом с ним! А я любила его, может быть так, как любят только один раз в жизни. И чем всё закончилось? Разводом. Он специально добился этого, заставил меня бросить его, забрать тебя и уйти. Но я этого совсем не хотела. Я мечтала о большой семье, мечтала родить ему не только сына, но и дочку. Я даже забеременела, чтобы спасти свой брак, но ничего не помогло. А теперь представь, сынок, как я, с огромным животом, шла по заснеженной улице и тащила за собой санки, в которых спал ты. Думаешь, твой отец пожалел нас и попросил вернуться? Как бы не так! Ему всегда было наплевать и на тебя, и на меня, свою беременную жену. - Мам, папа мне рассказывал совсем другую историю, - усмехнулся Никита. - И, если честно, она звучит более правдоподобно. - Да неужели? Как интересно. И что же он тебе рассказывал? - Про то, как тебе всегда не хватало денег, и вы ссорились из-за этого. А ещё ты приходила к нему на работу и устраивала скандалы, особенно если видела там какую-нибудь молоденькую сотрудницу. - Ну и что? Ты хочешь сказать, что я была не права? Где же он тогда встретил свою Ларису, если совсем никогда не изменял мне? - В больнице, мам, куда он попал после вашего с ним развода. Она там работала врачом. Когда у Нины Викторовны заканчивались аргументы, она всегда начинала плакать. И тот раз тоже не стал исключением. Она принялась горько рыдать, Никита попросил у неё прощения и они помирились, но отменять приглашение отца он всё-таки не стал, и Фёдор Валентинович, несмотря на все протесты бывшей жены, пришёл на нашу свадьбу. Всё это было пятнадцать лет назад, но Нина Викторовна так и не простила нам этого и, по своей привычке, виноватой во всём назначила меня. - Ну и что ты там примолкла? - спросила она, усаживаясь за стол, явившись. - Мне надо ждать, пока ты подашь на стол свои чёрствые бутерброды и безвкусную кашу из мультиварки? Вообще-то, я с дороги и дома совсем не успела позавтракать. Так что будь любезна, моя дорогая невестушка, накормить меня чем-нибудь существенным. После ужина что-нибудь осталось? – Да, котлеты, – вздохнула я, потому что рассчитывала подать их семье как перекус перед обедом. Но теперь приходилось об этом забыть. – Ну так давай, что ты стоишь как столб? – воскликнула моя свекровь так громко, что я невольно обернулась на двери, подумав, что она разбудит моих ребят. Но, то ли они еще так крепко спали, то ли просто не хотели видеть её, в кухне никто не появился. Даже Никита предпочел остаться в спальне, оставив меня наедине со своей мамочкой. А она принялась за еду, попутно высказывая мне, какая я плохая хозяйка. – Не пойму, это что, котлеты? Из чего ты их лепила, из туалетной бумаги что ли? Почему они у тебя такие безвкусные? Перчика надо в мясо добавлять, чесночка немного. Вот тогда тебе и аромат будет, и вкус. А так ерунда какая-то получается. Нет, не буду это есть, – доев четвертую котлету, она отодвинула от себя тарелку. – Чаю лучше налей, да свежий завари, я вторяк не люблю. Мне так и хотелось спросить, а что вообще вы любите? Или кого? Никиту, своего старшего сына? В это мне слабо верилось. Ей нравилось издеваться над ним, капризничать, требуя его внимания, она не уставала упрекать в том, что он неблагодарный человек. О какой любви тут могла идти речь? Никита часто ссорился с матерью, не хотел навещать её, рассказывал, что такой она была всегда. Вот в это, как раз-таки, поверить я могла. Валентина, младшая сестра Никиты, тоже говорила мне об этом. Кстати, её мать тоже никогда не любила. Нина Викторовна ушла от мужа, когда ждала второго ребёнка. Она надеялась, что беременность остановит Фёдора Витальевича и он вернётся в семью. Но ошиблась в своих расчётах. Даже ради дочери и сына он не захотел отказываться от развода, потому что уже знал: с Ниной Викторовной он никогда не будет счастлив. А дети однажды поймут его, пусть даже для этого придётся подождать, пока они вырастут. Валентина с самого рождения чувствовала себя лишней и ненужной. Мать часто сердилась на неё, кричала и ругала за каждый проступок. И у девочки появился страх перед матерью, который она так и не сумела преодолеть. Тихая, всегда молчаливая Валя могла рассчитывать только на поддержку старшего брата, но он и сам не всегда мог справиться с характером своей мамы. - Что ты её всё время защищаешь? - сердилась она на него. - Ты сам прекрасно знаешь, что это она во всём виновата. Не надо было мне её рожать. Зря я понадеялась на то, что она подарит нам счастье. Видишь, как всё вышло? - Мам, - ответил ей однажды Никита. - Иногда мне кажется, что ты жалеешь о том, что мы есть у тебя. - Как ты можешь так говорить? - воскликнула тогда Нина Викторовна и по своей привычке расплакалась. Что оставалось делать Никите? Он попросил прощения у матери, долго сидел рядом, доказывая, как сильно любит её, а она снова и снова упрекала его в бессердечности. Никите было восемнадцать лет, когда он ушёл из дома и больше туда не вернулся. Сначала он отслужил в армии, потом друг помог ему поступить в техникум, где он научился ремонтировать автомобили. Ещё через несколько лет, всё с тем же другом они открыли собственное дело: автомастерскую, а теперь у каждого была собственная станция техобслуживания. Бизнес - дело тяжёлое, но Никита своим упорством смог добиться успехов в этом деле. Фёдор Витальевич, как мог, помогал сыну и очень гордился им. А вот Нина Викторовна никогда и ни в чём его не поддерживала. - С какой стати я буду тебя хвалить? - спрашивала она Никиту. – Ты же это делаешь не для меня. И вообще, ты мужчина и не нуждаешься во всяких там похвалах. Вот я – другое дело. Между прочим, мог бы заметить, что я покрасила волосы и теперь выгляжу моложе. – Ты всегда выглядишь хорошо, мама, – улыбнулся ей Никита. – Разве когда-то было по-другому? Мне всегда было смешно наблюдать за этим, но Нина Викторовна и в самом деле старалась не отставать от моды. Но молодежный маникюр всегда смотрелся нелепо на её руках, ядовитого цвета помады делали её вульгарной, а длинные волосы, спадающие с плеч, выглядели просто неопрятно. Она никогда не закалывала их и не собирала в прическу, считая, что это её старит. И не понимала, что старит её желание выглядеть молодо и красиво. Разумеется, когда повсюду стали появляться бровисты и лешмейкеры, Нина Викторовна стала их постоянной клиенткой. Вот и сейчас она похлопала густыми щетками своих ресниц и растянула губы в надменной усмешке: – Ты вообще чашки моешь? Что это на них такой налет? – Это не налет, – вздохнула я. – Это такой цвет. Кремовый. Посмотрите, вот и на блюдцах, и на других чашках тоже. Мне нравится. – Фу, какая безвкусица! – наморщила Нина Викторовна нос. – Вот у меня все чашки беленькие. И ни у кого не возникает вопроса, мыли их или нет. Кстати, последний раз, когда вы были у меня в гостях, Миша разбил мою любимую чашку. И мне кажется, что он сделал это специально. – Нина Викторовна, – я нахмурилась, потому что могу стерпеть любые нападки в свою сторону, но не выношу, когда обижают моих детей, и никому не позволяю этого, даже свекрови. – Вы опять придираетесь к Мише? Ну, сколько можно, в конце концов? Свекровь в ответ только усмехнулась, и я прекрасно поняла, о чем она подумала. Из наших двоих сыновей старший сын был похож на меня, а младший на Никиту. И это постоянно вызывало сомнения со стороны Нины Викторовны. – С кем это ты гульнула? – часто спрашивала она меня. – Признавайся лучше, а то потом хуже будет. – Хуже уже некуда, – отвечала я. – Подожди, – продолжала она грозить мне, – узнает мой сын всю правду и выставит тебя за порог вместе с твоим суразенком. Зачем ему воспитывать чужое дитя? А вот Сашка мы тебе не отдадим, он нашей породы, это видно сразу. – Вы говорите такие глупости, – качала я головой. – Вот просто несусветные. – Я знаю, что говорю, – кривила она губы в усмешке и добавляла: – Подожди, еще наплачешься. В конце концов, я действительно испугалась, что она настроит Никиту против меня и Миши, а потому вызвала мужа на разговор. – Ты тоже думаешь, что Миша не от тебя? Если так, давай сделаем тест ДНК. Сейчас это легко и просто. Никита округлил глаза: – С чего ты это решила? Я рассказала ему про упреки его матери, и он обнял меня, крепко прижав к себе: – Никогда не слушай того, что она говорит. Она очень тяжелый человек и я как никто другой знаю это. Миша мой сын, у него все повадки мои, это видно невооруженным глазом. И давай больше никогда не будем говорить об этом, а то еще, не дай Бог, он услышит эту дурь. Но Миша её все-таки услышал, правда, не от нас, а от своей родной бабушки. Они с Сашей гостили у нее, когда к ней пришла соседка и Нина Викторовна, сидя с ней за чаем, доверительно сообщила: – Видела, старшего? Правда же, он совсем не похож на Никиту? Вот-вот! И я говорю, нагуляла его с кем-то эта паразитка. Не мой он внук, я сердцем чувствую. Миша был уже достаточно взрослым, чтобы понять её слова и, вернувшись домой, сказал мне, что больше никогда к ней не поедет. Разумеется, я все рассказала мужу. - Мам, ты что совсем с ума сошла!? - накричал на неё Никита. - Как ты вообще можешь говорить такие вещи? Миша и Саша оба мои сыновья и если тебе нужны доказательства этого, то я в них не нуждаюсь. И вообще, если тебя не устраивают внуки с моей стороны, пожалуйста, у тебя есть ещё Валентина и её две дочери. Надеюсь, в их родстве ты сомневаться не будешь? После этого случая мы долго не общались с Ниной Викторовной, но потом всё-таки Никита сдался, как раз подошёл день её рождения и он не смог не поздравить её. Первое время после той долгой ссоры она была притихшая, ни с кем не спорила и даже от меня отстала со своими придирками. Но потом всё началось сначала. Моя мама, добрая, мудрая женщина, всегда говорила мне, чтобы я терпела. - Какая бы она ни была, она - мать твоего мужа. А это значит, он всегда будет уважать её и жалеть. Если не хочешь ссориться с Никитой, старайся не отвечать Нине Викторовне её же словами. И не повторяй её поступков. Будь выше всего этого. - Мама, я и так держусь изо всех сил. Но это очень трудно. У них в доме меняли трубы и какое-то время она жила у нас. Я думала, эти дни никогда не закончатся. Чтобы я ни делала, она ходила за мной следом и гундела, что всё не так. Мама, она учила меня готовить, как будто я первый раз встала к плите, перестилала за мной постели и перемывала полы. На самом деле, это было просто невыносимо. - Ну что ж, - улыбнулась мама, - считай, что это будет плюс в копилку твоей кармы. Я рассмеялась: - Мамуля, я тебя просто обожаю. К сожалению, никогда не могла сказать того же самого про свекровь. Иногда мне вообще казалось, что я всем сердцем ненавижу эту женщину и не понимаю, за что моему мужу досталась такая мать. Почему-то мне вспомнился тот день, когда я узнала, что забеременела во второй раз. Мише в то время было уже четыре с половиной года, и мы с Никитой решили, что это чудесная разница в возрасте. Разумеется, мы поспешили поделиться радостью со своими близкими. Моя мама была просто счастлива. Она обожала Мишу и с нетерпением стала ждать появление нового внука. А вот Нина Викторовна надула свои накрашенные губы и нахмурилась: - Вам что, делать нечего? Зачем вам второй ребёнок, если вы первому ума дать не можете. Думаете, дитя вот так просто родили и всё тут? Нет. Его воспитать надо, на ноги поставить. А не так тяп-ляп. Я вот, например, очень пожалела, что родила Вальку. Услышав такие слова, Никита поморщился, как от зубной боли. - Как ты можешь так говорить о собственном ребёнке, мама? - А ты не учи мать, - одёрнула она его. - Я и сама знаю, что и когда мне говорить. Но на самом деле она никогда не могла следить за своим языком. Вот и сейчас, справившись с котлетами и чаем, она принялась выговаривать мне, какая я плохая хозяйка. - Не знаю, за какие такие грехи ты досталась моему сыну. У всех жёны как жёны, одна ты ленивая и нерасторопная. Конечно, села ему на шею и радуешься. А он везёт и ничего не замечает. - Я всё замечаю, мама, - послышался от двери голос Никиты. Он всё-таки проснулся и решил прийти мне на помощь, потому что знал, что надолго меня не хватит. - Сколько раз тебе говорить, мама, что у меня самая лучшая жена на свете. И семья тоже самая лучшая. К сожалению, тебе этого не понять, ты ведь никогда не умела создавать семью и делать её счастливой. - Что-о-о? – воскликнула Нина Викторовна. – И это ты говоришь мне, своей матери, которая тебя воспитала? Бессовестный! Она всхлипнула и принялась старательно вытирать сухие глаза. – Это все из-за нее! Это она настраивает тебя против меня! – она вскинула руку и показала на меня, но Никита только усмехнулся: – Нет, мама, это все из-за тебя. Ты меня, конечно, извини, но сейчас я вызову тебе такси. У нас с семьей на эти выходные другие планы. Я с удивлением посмотрела на мужа и поняла, что чаша его терпения тоже переполнилась. А Нина Викторовна вскочила и принялась торопливо собираться. Через минуту она ушла, а Никита устало опустился на стул, сложив на коленях руки. – Ну почему она такая? – поднял он на меня измученный взгляд. Что я могла ответить ему на это? Я просто обняла его и сказала, что очень сильно его люблю. И вот прошло три месяца. Нина Викторовна обиделась на нас всерьез и перестала приезжать к нам, но меня это совсем не расстроило, я даже обрадовалась, что теперь могу не видеть её и не выслушивать все те пакости, которыми она старалась меня задеть. Дети тоже не вспоминают бабушку Нину, они никогда не чувствовали к ней особой привязанности, да она и не хотела этого. Никита говорил, что созванивался с сестрой, и что мать сейчас взялась за её семью. Что ж, остается только посочувствовать Валентине, которая вряд ли поступит так, как это сделал Никита. Нина Викторовна приучила их с детства бояться её, она делала все, чтобы они никогда не выходили из-под её повиновения. Но Никита оказался смелее своей сестры и сумел поставить мать на место.Правда, она этого не поняла и во всем опять обвинила меня. – Подобрали её, замухрышку, посадили на свою голову,– жаловалась она всей своей родне. – А она, хоть бы немного была за это благодарна. Бессовестная, ой, бессовестная! Добрые люди тут же доносили до меня её слова. Но я уже даже не обижаюсь на нее. Она и так уже за все наказана, ведь её не хочет видеть даже родной сын. А скоро и дочь отвернется, я почему-то в этом уверена. Конец. Автор: Ольга Брюс. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 👇

– Иди! Я сама! Постели пока себе. А у Мишеньки я только вчера все поменяла на чистое. Сонный внук зачмокал во сне, завозился и Евгения Сергеевна отвлеклась от дочери. - Бай-бай- бай! Котя-котя, коток… - колыбельная зажурчала, завораживая переливами и малыш успокоился. Через пару минут он уже спал в кроватке, когда-то принадлежавшей его матери, а Женя обнимала на кухне рыдающую дочь. - Алина, у меня сейчас сердце разорвется! Что случилось? Почему ты в ночь, одна? Где Роман? - Я не знаю… Дома, наверное… Ох, мам! Все плохо… - Доченька, я не слепая. То, что ты не от хорошей жизни ко мне прибежала – понимаю. Не понимаю только одного – почему? Женя провела ладонью по щекам Алины и скомандовала: - А ну! Отставить рев! Что папа сказал бы, увидев тебя в таких соплях? А? - Слезами горю не поможешь… - Вот именно! Давай-ка я тебе водички дам, и ты мне все расскажешь по порядку. Стакан Алина удержать не смогла. Силы почему-то оставили ее, и она поразилась сама себе. Только что вела машину, несла сына, стелила постель и все это четко, размеренно, как всегда. А сейчас сидит – кисель-киселем и даже стакан с водой в руках удержать не может. Слабость накатывала волнами, как когда-то в юности и было уже все равно, что происходит и о чем говорит сейчас мама. Глаза сами собой закрывались и голос мамы зазвучал вдруг где-то далеко и еле слышно. - Господи, да ты спишь совсем! Так, все! Вставай! Давай, Аленький, я тебя не унесу! Ты тяжелая! Вот так! Шагай к себе и ложись! Завтра поговорим! У Алины хватило еще сил дойти до комнаты и взглянуть на Мишу, что спал, разметавшись и скинув с себя легкое одеяло, которым укрыла его бабушка. Алина потянулась было, чтобы поправить, но передумала. Не замерзнет. Дома тепло. Дома… Это стало единственной мыслью, дарящей хоть какое-то чувство стабильности и покоя, и Алина ухватилась сейчас за нее, не давая ускользнуть. Она дома! Миша рядом… А с остальным… Мама права – утро вечера мудренее… Алина улеглась на свою кровать, вытянулась и закрыла глаза. Она еще успела почувствовать, как мама укрыла ее, подоткнув одеяло, как в детстве, легонько поцеловала и теплые губы задержались на лбу Алины таким же знакомым, выверенным движением, каким она сама проверяла температуру у сына. - Спите, мои хорошие! Что бы с вами не случилось – вы дома! Легкая полуулыбка скользнула по губам Алины и Женя вздрогнула. Так ее дочь улыбалась редко и только тогда, когда ей было по-настоящему плохо. Женя поежилась. Значит, случилось что-то совсем нехорошее. То, что выгнало ее ребенка из дома в ночь, заставило проехать через весь город с сонным сыном, и отняло силы настолько, что дочь уснула почти мгновенно, словно спасаясь от этой напасти, как делала когда-то в детстве. - А если я посплю, то быстрее поправлюсь? – алая от жара пятилетняя Алинка утыкалась носом в ладонь матери. - Конечно! Сон все лечит! Алина в это поверила. И спала «как сурок» всегда, когда ей было плохо. Когда она болела или кто-то огорчал ее. Были это сложности в школе или разочарование от первой любви, которая случилась у Алины в старших классах – девочка просто приходила домой, укрывалась с головой одеялом и засыпала. Будить ее в это время занятием было совершенно неблагодарным и бесполезным. В лучшем случае отмахнется, что-то сердито пробурчав. - Илюшенька Муромец! Не трогай ее! Пусть дрыхнет! – отчим Алины, заменивший ей отца, со смехом обнимал недовольную Женю. – Ну что ты волнуешься? Все по уставу! Солдат спит – служба идет. Поспит-поспит и снова в бой. Она же у нас сильная! Наша девочка… Своей Аркадий Семенович Воронцов Алину считал не просто так. Она носила его фамилию и другого отца не знала. Женя вышла замуж, будучи на пятом месяце беременности, и Аркадий отлично знал, что ребенок, которого ждет его любимая женщина – не от него. Они познакомились случайно. Ее, «лимиту», выгнали из общежития, как стало ясно, что она на сносях. Денег оставалось только на дорогу до дома, где Женьку никто не ждал, и на пару пирожков с картошкой, которыми торговали на Курском вокзале. Именно таким пирожком давилась Женя, присаливая его слезами, когда возле лавочки, на которой она сидела, остановился высокий, подтянутый молодой человек в военной форме. - О чем дева плачешь? О чем слезы льешь? – вдруг тихо пропел он и присел на корточки, подобрав полы шинели. Почему-то эти, до боли знакомые строки, которые Женькина родня старательно выводила на всех семейных праздниках, сидя в обнимку за большим столом, стали последней каплей в ее страданиях по своей непутевой жизни. И она ухватилась за протянутую руку, вцепившись в нее так, что парень поморщился, а потом заревела уже в голос, совершенно не стесняясь тех, кто оглядывался, проходя мимо. Парень, однако, ее вой слушать не стал. Он достал из кармана платок, протянул Жене и скомандовал: - А ну! Отставить слезы! Вытирайся и поехали! - Куда? – Женя от удивления даже плакать перестала. - Сначала ко мне, а там посмотрим! Он подхватил Женины скудные пожитки, ее саму и, загрузив доставшееся добро в такси, отвез будущую свою жену в небольшую двухкомнатную квартиру на окраине Москвы. - Располагайся! - Да ты что?! Нельзя так! - Почему? - Твои родители вернутся и выгонят меня! А тебя отругают! Парень усмехнулся, но невесело. Боль, скользнувшая в этой улыбке, резанула Женю по сердцу. - Что ты? - Да так… Ничего! Не бойся! Никто тебя не выгонит. Я один живу. Родителей у меня нет. Точнее, не так. Отца нет, а мама… Ее не стало два года назад. Поэтому, я сам себе хозяин. - Оно и видно! – Женя прикусила бойкий свой язычок, но было уже поздно. - Ты о чем? – парень нахмурился и его густые, почти сросшиеся на переносице брови, сошлись в одну темную линию. - Да бардак вон какой! Пыли – огород развести можно! У тебя тряпка есть? - Есть! И веник тоже! А то, что бардак… Служба... Я сегодня впервые сюда попал после того, как мама… Договорить ему Женя не дала. Шагнула ближе, закрыла рот ладонью и помотала головой: - Не надо… Не вспоминай сейчас. Больно тебе… Лучше дай мне тряпку, я пол вымою… Так началась их совместная жизнь. Расписались они быстро и Алину из роддома забирал Аркадий на законных основаниях. Это уже потом Алина поняла, что столько любви, сколько ей досталось от Аркадия, получают редко даже родные дети. И для него она всегда была роднее некуда. У отца на руках она засыпала всегда сразу и без капризов. А стоило Аркадию достать с полки любимую книжку и начать читать сказку про аленький цветочек, как уходили любые печали и огорчения. - Ты мой Аленький цветочек, Алиночка! Мое счастье и моя радость! - И мамина! - И мамина, конечно, тоже! Наша! О том, что он ей неродной отец, Алина узнала случайно. Бабушка с маминой стороны, которую Алина лет до двенадцати знать не знала, вдруг вспомнила о том, что у нее есть дочь и внучка и прикатила погостить в столицу. Почему она не появлялась раньше, Алина не знала. Мама никогда особо не рассказывала ей о своей семье, твердя, что самые близкие люди для Алины это родители. - Зачем тебе знать о тех, кто о нас с тобой даже знать не хочет? У тебя есть я, есть папа… Разве мало? - Мне хватит! - Вот и хорошо! Не спрашивай меня ни о чем, доченька. Просто запомни, что больнее, чем самые близкие, родные люди, никто на свете сделать не может. Где тонко – там легче рвется, а такая связь – это всегда… Очень близко и очень крепко, потому и рвать больнее… - А зачем рвать? - Всякое в жизни бывает. Все мы разные, Аленький! И все по-разному смотрим на эту жизнь. Я только хочу, чтобы ты знала – что бы с тобой не случилось, у тебя есть дом и мы с папой! Тебе есть куда идти, понимаешь? - Я знаю! - Алина кивала так уверенно, что Женя была почти спокойна за нее. А зря… Именно эту детскую уверенность в том, что бояться в этом мире ничего не стоит, пока рядом есть те, кто тебя любит, и попыталась пошатнуть Алинкина бабушка. Глядя, как девочка вьюном вьется вокруг Аркадия, мать Жени поймала момент и шепнула внучке: - Что ты его все отцом кличешь? Никто он тебе, поняла? Отчим! Отец у тебя – невесть кто. Даже мать твоя и то небось не знает, от кого тебя прижила. А папка твой, которого ты так называешь, лопух! Чужого дитя тетёшкает, а своих не нажил! Алина, отшатнувшись от той, кому еще накануне была так рада, и ничего не ответила. В глазах вдруг потемнело, мир качнулся раз, потом другой и завертелся вдруг вокруг в бешеной тошнотворной пляске. Женя заглянула в комнату на шум и ахнула. Алина, белая как мел, лежала на полу, раскинув руки. - Мама! Что случилось?! - А я знаю?! Нежные такие стали все – слова не скажи! Что стоишь? Воды неси! Когда Алина очнулась, бабушки в их доме уже не было. - Она… - Уехала, Аленький! И больше никогда сюда не вернется! - Зачем, мама? – Алина, уткнувшись носом в ладонь Жени, дрожала так, что кровать ходила ходуном. Женя, вздохнув, приподняла дочь, посадила ее к себе на колени и, закутав в одеяло, прошептала: - Не знаю… Счастливая я слишком… Наверное, поэтому… Так Алина узнала, что люди, даже самые близкие и родные, могут сходить с ума от зависти. Историю своей матери она узнала в тот же день и, благодаря тому, что Женя ничего не стала скрывать от нее, поняла многое, если не все. - Отца твоего… Настоящего отца, Алинка, я очень любила. - А он? - Не знаю. Мне кажется, что не особо. Я была для него удобным вариантом. Ничего не прошу, не требую, готова отдать все и сразу, лишь бы меня любили… Мне ведь этого всегда не хватало, Аленький. Так уж получилось, что до Аркаши, я и не знала, что такое любовь. Не страсть, от которой искры летят во все стороны и небу жарко становится, а настоящая любовь. Тихая такая, ласковая, которая обнимет и укроет от любой беды и всякой печали. Только с ним я поняла, чего именно искала с самого детства. Меня ведь не любили родители. Так уж получилось. Я ведь третья в семье, да еще и девка. Отец очень о сыне мечтал. А мать почему-то все девочек рожала. На мне споткнулась. Что-то там не задалось, и врачи ей рожать еще запретили. Вот и получилось, что вроде как я виновата. - В чем, мам? Разве от тебя что-то зависело? - Ничего, конечно. Но кого это волновало? Меня назначили виноватой. Надо же было на ком-то злость сорвать. - Не понимаю… - Я тоже. Ни тогда не понимала, ни сейчас. Не мне судить их, конечно, но так нельзя! Дети ведь на этот свет сами не приходят и не просятся. Так, за что? - Ты поэтому домой не вернулась, когда узнала, что меня ждешь? - Нет. Я уехала бы, потому, что идти мне было совершенно некуда. Мать меня из дома выставила, едва я девять классов окончила. Просто собрала мои вещи и отправила в город – учиться. Да только какая могла быть учеба, если есть было нечего? Сестры мои, когда учились, забот не знали. Раз в две недели отец в город ездил и возил «гостинчики». А я за все время, сколько здесь жила, даже банки огурцов и тех не видала. Зачем? Сама же справляюсь… - А ты не справлялась? - Нет. Меня девчата, соседки по общаге подкармливали, пока я все не бросила и на работу не устроилась. Полегче стало. А потом я твоего отца встретила. Думала – вот оно, настоящее. Будет семья, и у меня опора появится. А получилось все наоборот. Опору у меня из-под ног выбили окончательно. И если бы не Аркаша, кто знает, где бы мы сейчас с тобой были… - Он тебя пожалел? - Наверное. Не знаю. Мы никогда не говорили об этом. Нам вообще лишние слова не нужны были. Мы и так все друг о друге понимали. Только, знаешь, что я тебе скажу? - Что? - Даже, если и пожалел, то ничего плохого в этом нет. Раньше на Руси не говорили – «люблю». А говорили – «жалею». Понимаешь? - Кажется, да… А его… Ну моего отца, ты еще видела? - Однажды. Мы с тобой в поликлинику ходили и по дороге его встретили. - И что? - А ничего! Он меня с коляской увидел и на другую сторону улицы перешел. А я обрадовалась. Врать не люблю, ты знаешь. А тут соврала бы. Не сказала бы про тебя ни словечка. У тебя есть отец и ты это знаешь. Лучше его и на свете-то не бывает, поняла? - Мам! Я что, по-твоему, совсем глупая?! Больше они к этому разговору не возвращались. Алина точно знала, что для Аркадия она родная дочь. Потому, что невозможно так любить чужого ребенка. И, даже когда на свет появился ее младший брат, Алина видела – к ней отношение никак не изменилось. Она все тот же Цветочек. Самый нежный и драгоценный, который нужно беречь. И ее берегли. Иногда даже слишком. О том, что она собирается замуж, Алина первым делом сообщила отцу, а не матери. - Пап, ты ее подготовь как-нибудь, ладно? А то она нервничать будет, а ей нельзя! Опять по ночам спать перестанет. - Хитрюга! Хочешь, чтобы все мамины ахи-охи мимо тебя прошли? - Все не пройдут. Но хотя бы половиночка, а? – Алина, ухватив отца под локоть, приноравливалась к его широкому шагу. – Реветь будет… - А как же! И я буду! Каждый день мы дочь замуж выдаем, что ли? И он правда плакал. И когда вел Алину под руку к цветочной арке на берегу озера, где ждал ее жених. И когда танцевал с ней на свадьбе, уже зная, что отмеряно ему совсем немного на эту радость. Отца не стало, когда Мише, сыну Алины, едва исполнился месяц. Он еще успел увидеть внука и попенять Алине за ее слезы. - Не реви, Аленький! Я всегда буду рядом, и ты это знаешь! Не рви мне сердце! Я хочу быть спокоен за тебя! Ты меня что, совсем не любишь, если решила утопить? - Я тебя жалею, папка! Если бы ты знал, как я тебя жалею! – Алина целовала похудевшие руки отца. – Больно тебе? - Нет. Хорошо. Вас увидел и все прошло! Проводив отца Алина на время перебралась к матери. - Мы с тобой поживем, мам. Вовка уехал, и ты совсем одна. - Скоро вернется. Обещает невесту привезти показать. Алинка, мне страшно! - Почему? - А мало ли. А если мы ей не понравимся? - Поверь, мам, она боится так же, как и ты. - Откуда ты знаешь? - А я с ней разговаривала. - Когда?! - Вовка звонил по скайпу, хотел племянника увидеть. Вот тогда и познакомились. - И как она тебе? - Пока сложно сказать. Но похоже, хорошая. Пока мы разговаривали, она Вовчику дважды кружку с чаем меняла. - Заботливая… - И видно, что не на показ это. Просто, как само собой разумеющееся. - А Вовка как? - По-моему – счастлив. Разве это не главное, мам? - Конечно, ты права, Алиночка… Вовка женился через год после ухода отца. И Женя уже без страха обнимала на свадьбе свою невестку. Алина оказалась совершенно права. Сын Евгении был совершенно и неподдельно счастлив. А что еще матери надо? Она немного успокоилась, радуясь тому, что дети пристроены. И сегодняшний демарш дочери был ей совершенно непонятен. От этого становилось не просто страшно, а даже немного жутко. Немного, потому, что Женя понимала – безвыходных ситуаций на свете бывает не так много. Зятя своего она знала и могла уверенно сказать, что обидеть Алину он не мог. Хотя… Чужая душа, как и семья – тот еще секретик. С виду все хорошо, а копни… Главное, что Алина не пошла искать защиты у кого-то, а пришла домой. Женя понимала, что это значит. И готова была сделать все, чтобы ее дочь и дальше понимала – здесь для нее всегда есть место и помощь. Сон не шел. Впрочем, так было всегда, когда Женя нервничала. Она стояла у окна в кухне, грея руки о неизвестно какую по счету чашку с чаем и глядя, как в соседних домах зажигаются одно за другим окна. Люди… Сколько окон – столько и судеб… Собираются на работу или просто не спят, радуются и огорчаются, любят и ненавидят… Все там, за тонкими стеклами… Хрупкое, сложное, и… прекрасное в любом своем проявлении. Потому, что это – жизнь! Пока она есть – все хорошо! Ведь что-то можно исправить, изменить, переосмыслить. А когда… поздно! И ничего уже не поделаешь! Жена вздохнула и опустила глаза, глянув во двор. Машину Романа она узнала сразу. Зять стоял, запрокинув голову наверх и глядя на ее окна. Она махнула рукой раз, другой и подобралась. Идет… Сейчас главное – не сорваться! Не заистерить попусту, не накинуться с упреками. В ссоре всегда виноваты двое. Это Женя знала очень хорошо. А значит, нужно постараться понять, что случилось, выслушав обе стороны. И это даже хорошо, что Роман приехал сейчас, пока Алина спит. Ведь, выслушай она первой дочь, все было бы гораздо сложнее. Свой ребенок всегда ближе… Женя открыла дверь и покачала головой: - Синий весь! Сколько мерз там? А? - Не знаю. Она здесь? - Да. Спят с Мишенькой. Что ты встал? Проходи! Чай будешь? Чашка, сахар, кипяток… Мысли путаются, а надо бы по полочкам все. - Что стряслось, Рома? - А Алина ничего не сказала? - Нет пока. Она была не в том состоянии, чтобы что-то рассказывать. Ты знаешь, как она на стресс реагирует. - Знаю… Сурок мой… - Вот я и хочу тебя послушать для начала. Объяснишь мне, почему она примчалась среди ночи с ребенком, да еще в таком состоянии? Ее трясло, Рома! Что у вас случилось? - Это я виноват… - Роман опустил голову, не решаясь поднять глаза на тещу. - А поподробнее? - Алина видела… Меня с другой девушкой. Женина рука дрогнула и кипяток, который она наливала в чашку, брызнул на пол, заставив ее отпрыгнуть от стола. - Ничего себе! - Я не буду оправдываться. Это прозвучит глупо. Могу только сказать, что между нами ничего не было. Дурацкая ситуация! И оправдания мне в ней совершенно никакого нет. Сам виноват! - Ну-ка, дорогой зять, расскажи-ка мне все с самого начала и без посыпания головы пеплом. Я сама вулкан включу, если надо будет. Чем больше Женя слушала, тем больше светлело ее лицо. Господи, какое же счастье, что она научилась у Аркадия не рубить с плеча сразу, без разбора! Он всегда настаивал, что человек достоин того, чтобы его хотя бы выслушали, прежде, чем выносить приговор. И сколько раз эта простая истина спасала их брак, Женя даже посчитать не могла. В отличие от мужа, она всегда была взрывной и эмоциональной. И, когда дело доходило до настоящей ссоры, Аркадий обычно говорил: - Так! Расходимся по углам! Два часа на размышления и выпуск пара, а потом будем разговаривать. Роман закончил говорить и Женя взяла его за руку. - А теперь все это ты спокойно расскажешь Алине. И, если она захочет покричать и поругаться, пусть! Главное, не отпускай ее! Понял? - Да. - Тогда, иди! Хотя, нет. Погоди минутку. Женя вышла из кухни, заглянула к дочери и с минуту просто стояла в дверях детской, прислушиваясь к дыханию своих любимых. А потом тихонько вошла и забрала из кроватки внука. Уложив его у себя в спальне, она вернулась к Роману и посмотрела ему в глаза: - Иди! И в следующий раз думай, прежде, чем быть слишком вежливым мальчиком там, где это не надо! У тебя прекрасное воспитание, мой дорогой, но не все это оценивают правильно. Некоторые думают, что ты даешь надежду на что-то большее, чем простая вежливость в их адрес. - Следующего раза не будет! – Роман обнял тещу и закрыл за собой дверь детской. А Женя ушла к себе, прилегла рядом с внуком и тихонько поглаживая спинку спящего Миши, прошептала: - А что? Умный, красивый, успешный! Конечно, на него охотницы найдутся! И сделают все так, чтобы мама твоя сбежала куда подальше! Подумаешь, в щечку эта кикимора его поцеловала! Глупости какие! Эх, Мишаня, иногда хорошее воспитание для мальчика может закончиться большими проблемами! Не смог отпихнуть эту мымру! Конечно, не смог! Потому, что папка у тебя – мужчина... А мужчины с девочками не дерутся. Хотя иногда не мешало бы! Ты меня не слушай, маленький, я просто очень сержусь сейчас... А мама папу твоего очень любит... Ох, дети... Ну, да ничего! Помирятся! Куда денутся! В отличие от твоей бабушки, мамочка у тебя, мой хороший, умная женщина! Это потому, что и у нее воспитание было хорошим! Дедушка твой постарался. Сначала меня воспитал, а потом и маму твою, за что огромное ему спасибо! Жаль, Мишенька, что ты его так и не узнал… Вот, кто научил бы тебя всему-всему… И как в мячик играть, и как рыбку ловить, и как сказки слушать… Знаешь, какая сказка была у мамы любимой? Про аленький цветочек… Хочешь, расскажу? Когда Алина заглянула в комнату матери спустя пару часов, Женя сладко спала рядом с внуком. - Давай не будем их будить? Ладно? – Роман обнял жену и улыбнулся, почувствовав, как та прильнула к нему. - Давай… - Ты на меня еще сердишься? - Очень! Будешь теперь вымаливать у меня прощение! - На коленях? Или так, пешком постою? - Пошути мне еще! Джентльмен! Не мог даме дорогу указать? И направление задать? - Не мог… Ты же знаешь… - Ой, молчи! Все я знаю! Только видеть такого больше не хочу, понял? - Куда уж понятнее! Аленький, а хочешь, я тебе завтрак приготовлю? - Хочу! И кофейку свари. Твоего, фирменного! Пойдем! Буду выдавать тебе индульгенцию, так уж и быть! Дверь в спальню закрылась, Мишка причмокнул во сне, а Женя улыбнулась. Вот и хорошо! Вот и ладно! Так и должно быть… Тихий смех донесся с кухни и Женя снова зажмурилась. Хорошим будет день… Правильным… Автор: Людмила Лаврова. Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 😇

В доме постоянно что-то шумело – вскипающий чайник, телевизор, телефонные игры, музыка из колонки. Все люстры и лампы были включены, озаряя захламлённую, лишённую теперь уюта квартиру... Анна хотела слышать и видеть как можно больше, хотела зацепиться за жизнь в надежде отвлечься от своего горя. Не помогало. Ничего не помогало уже два месяца... Каждый день она плакала и буквально заставляла себя жить дальше. Но как? Её Лола, самая милая, самая любимая на свете собака, умерла. Больше её нет рядом и не будет – нигде, никогда! Болезнь забрала Лолочку, бессердечно вырвала любимицу из тёплых, любящих рук Анны. В кармане она носила с собой маленький мешочек с прахом Лолы. Когда становилось совсем невыносимо, девушка поглаживала его, как бы соприкасаясь с питомицей. Анна не могла развеять его – страшилась отпустить, потерять их связь... Близкие люди не понимали, как можно впасть в депрессию из-за потери животного. «Это же не ребёнок» – пожимали плечами они, якобы пытаясь утешить девушку, помочь ей взять себя в руки. Вот и в тот вечер ей позвонила подруга и позвала в караоке. На отказ она цокнула языком и включила свои поучительные речи: – Тебе надо выходить в люди, иначе так и будешь страдать. – Я почти два месяца этим и занималась, – Анна вспомнила, как через силу ходила на все эти шумные мероприятия с кучей смеха, разговорами о глупостях и прочей ерундой. – Ну, ладно, давай тогда я к тебе приду? Посмотрим фильм, выпьем вина… – Нет! – тут же перебила девушка. Меньше всего ей сейчас хотелось принимать гостей. – Не надо. Спасибо. Всё, пока. И Анна бросила трубку. Однако через час подруга всё же заявилась и стала трезвонить в дверь, сопровождая свой приход весёлыми призывами впустить дорогую гостью. Анна сделала вид, что её нет дома. Подругу это не останавливало – она продолжала жать на звонок, а вскоре подключила к этому и звонки на сотовый... «Это просто невыносимо» – в отчаянии подумала девушка и кинулась к ноутбуку. Запрос в поисковой системе: «Посуточная аренда дома. В лесу. Уединение». Она выбрала первый попавшийся вариант и забронировала его на следующий же день. Ей было просто необходимо остаться наедине с собой. Люди с их продолжающейся радостной жизнью только угнетали ещё сильнее. Может, в тотальном одиночестве она сможет наконец прийти в себя? Понять, как ей жить дальше… ***** Ранним утром следующего дня Анна добралась до своего пристанища на ближайшие выходные. Дом был деревянный, небольшой, очень тёплый. На крыльце стояли дубовые стол со скамьёй – для чаепитий наедине с природой. Но самое главное – тишина. И ни одного человека рядом. Лишь деревья, свежевыпавший снег и много воздуха. «Лола бы здесь побегала... Обнюхала бы каждое дерево, зарылась бы в сугробы» – промелькнуло в голове Анны, но она тут же отбросила воспоминания и пошла внутрь. В планах было почитать книгу, сварить какао, слепить снеговика, поспать… В общем-то и всё. Все эти дела Анна переделала за три часа. Когда она села на стул и уставилась в окно, на часах было всего двенадцать дня. И девушку снова стали терзать мрачные мысли. Тяжесть внутри становилась всё нестерпимее, Анне было знакомо это надвигающееся чувство. «Нет, только не это. Я не могу снова чувствовать эту боль! Пожалуйста, нет!» В ужасе, спасаясь от самой себя, Анна запихнула в рюкзак бутылку с водой, пачку печенья, накинула куртку и выбежала из домика. Быстрым шагом она продвигалась вглубь леса. Идти вперёд, двигаться, не останавливаться. Не дать боли взять верх! Анна переступала через упавшие деревья, обходила ямы, спотыкалась и с трудом переводила дыхание, но продолжала свой путь. Продолжала до того самого момента, пока не поняла, что заблудилась... Остановка. Хруст снега от её шагов резко прекратился. Анна огляделась – деревья. Больше ничего. С какой стороны она пришла? Девушка пыталась сообразить, но тщетно. Всё было одинаковым. Она села на пень, глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Закрыла глаза – надо сосредоточиться. Понять, как действовать. «Просто буду идти прямо. Куда-нибудь да выйду». Девушка запустила руку в карман и погладила мешочек. Затем решительно открыла глаза и, не успев двинуться, замерла. Перед ней стоял пёс – большой, чёрно-серый, покрытый клочками линяющей шерсти. Он внимательно рассматривал Анну. Глаза его были безобидными, выражение морды – чутким и вдумчивым. Какое-то время Анна тоже молча смотрела на животное. – Я заблудилась. Не знаю, что мне делать, – поделилась она с псом. Эти слова были не только об этом дне, об этом лесе. Она говорила в целом, о себе. О смерти Лолы. В глазах заблестели слёзы. Пёс медленно развернулся и двинулся вперёд. Сделав несколько шагов, он обернулся к Анне, мол, идёшь? И Анна пошла. Сама не ведая, что делает, она безоговорочно доверилась своему мохнатому проводнику. ***** – Лола была со мной целых двенадцать лет... – Анна следовала за псом, погруженная в собственные мысли. Ей отчего-то захотелось делиться ими. – Она была очень, очень доброй. Наверное, как и все звери, да? Пёс спокойно вышагивал, подстраиваясь под темп девушки. Его тёмная шерсть выделялась на белом снегу, так что Анне не нужно было внимательно следить за ним. Она могла сфокусироваться на своих чувствах и просто идти, идти вперёд. – Я забрала её совсем малышкой. Малюсеньким, нежным комочком. С очень мягкой шерстью, малышковой такой. У тебя тоже такая была, наверняка, – Анна улыбнулась. Пёс слушал и продолжал идти, пока девушка рассказывала ему свою историю. С самого начала, с самого щенячества Лолы. Странное дело – разговоры эти не были ей мучительны. До этого она не могла даже думать о любимой собаке, каждый её образ в голове приносил удушающее страдание. А здесь, рядом с этим загадочным, непонятно откуда появившемся псом, ей приятно было всё вспомнить. Анна говорила так много, что вскоре почувствовала, как пересохло во рту. Тогда-то она и поняла, что обронила свой рюкзак – его не было за плечами. Жажда была сильной. – Как же так... – посетовала она и начала обследовать глазами землю. Девушка посмотрела назад, на пройденный путь – может, развернуться и поискать там? – Долго нам ещё идти? – Анна обернулась к псу и наткнулась на пустоту. Его там не было. В панике озираясь, Анна стала звать животное. – Ты куда исчез? А как же я? Эй, где ты? Девушка не могла двинуться с места. Она просто стояла и растерянно смотрела из стороны в сторону, понятия не имея, что теперь делать. И тут у её ног рухнул… рюкзак. Рядом стоял пёс. Странно, как и в первое его появление, она не услышала звука шагов. – Как же ты его нашёл? – Анна погладила пса и отметила, какой он тёплый. Девушка отпила воды, съела несколько штук печенья, а затем предложила всё это своему проводнику. Он деликатно отказался, отвернув морду, и продолжил дорогу… ***** Анне казалось, что лес был бесконечным, как и её история. Всё то долгое время, что они шли, девушка, не переставая, рассказывала о Лоле. Вспоминала каждый случай, описывала мельчайшие детали. Много смеялась и немного плакала – но не горькими, а нежными слезами. Смеркалось. Температура стремительно опускалась. Лес погружался в морозную, призрачно-сероватую дымку. Каждый шаг давался Анне всё труднее. Ноги закоченели, пальцы на руках еле двигались. Лицо будто покрылось корочкой льда. А дома всё не было видно. В какой-то момент девушка прервала свой рассказ и подумала, что пёс ведёт её по ложной дороге. Не заблудились ли они окончательно? – Не могу больше... Ноги не двигаются. Не чувствую ног, – прошептала Анна и рухнула прямо на землю. Затвердевшие пальцы сжали мешочек с прахом. Она едва ощущала его текстуру своими онемевшими руками. Пёс со спокойным, терпеливым выражением приблизился к Анне и лёг прямо на её ноги. Он был тяжелым, пушистым и очень тёплым. Анна запустила в него свои руки и тут же почувствовала, как они стали отогреваться. – Какой ты тёплый… Неужели ты совсем не мёрзнешь? Пушистик... – Анна прижалась к нему всем телом. Когда она немного пришла в себя, история продолжилась. Осталась последняя её часть. Последний год с Лолочкой... И Анна стала рассказывать. О дне, когда Лоле поставили страшный диагноз – рак печени. Как они проходили бесконечные обследования. Про операцию. Ещё одну операцию. Попытки заставить больную, ослабшую собаку съесть хоть что-нибудь. Про то, как её девочка день за днём угасала, а она ничего не могла с этим сделать. И, наконец, про то, как Лола умерла. Закрыла глаза и больше никогда их не открыла... Горячие слёзы стекали по щекам Анны и падали на шерсть пса. Тот слушал молча, внимательно. И продолжал согревать. История была окончена, оставив после себя много-много тепла. Анна согрелась. Согрелись её ноги, руки, щёки. Согрелось её сердце. Только рассказав всё до конца, девушка поняла, что всё это время у неё были закрыты глаза. Когда она их открыла, уже окончательно стемнело. И вдали, среди плотно стоящих деревьев, она увидела тёплый, проглядывающий из-за стволов свет. Свет из окон дома. Ещё каких-то несколько минут, и они добрались до дома. Пёс довёл Анну до самой двери. – Проходи, спаситель, – пригласила девушка, но тот не двинулся с места. Анна озадаченно сдвинула брови: – Ты не пойдёшь в дом? Идём же, можно! Ляжешь спать рядышком. На улице такой мороз! Но пёс сел на крыльце и устремил взгляд в лес. Анна нерешительно зашла в дом, закрыла дверь. Подсмотрела за псом из окна – он продолжал сидеть и глядеть вдаль. Ещё одна попытка. Анна открыла дверь: – Ну же, заходи! Никакой реакции. Пёс всем своим видом показывал, что проходить не будет. Что его вполне устраивает крыльцо. Анна вернулась в дом, села на диван и тут же, разморённая, провалилась в сон. Глубокий, без тяжёлых сновидений и тоски… ***** Утром, едва открыв глаза, Анна тут же вспомнила о псе. Как он там? Неужели так и просидел всю ночь на крыльце? Девушка помчалась наружу. Пса там не было. Не осталось ни единого следа от его пребывания – ни отпечатков лап, ни пятна на месте, где он сидел. Будто его и не было вовсе. Будто он ей привиделся. Анна посмотрела в глубину леса. Туда, куда смотрел её проводник накануне. Лучи раннего утреннего солнца пробивались сквозь ветви. Снег поблёскивал от струящегося с неба света. Чарующая тишина нового, только зарождающегося дня. Глубокий, полный жизни вдох. Светлая, благодарная улыбка. Она была готова. Анна достала из кармана мешочек и в последний раз прижала его к груди. Ещё одно мгновение, и она развеет прах, отпустит свою девочку, оставив в сердце лишь тепло и любовь. Тепло и любовь, вернувшиеся благодаря таинственному проводнику и победившие горе... Автор: АНАСТАСИЯ ЗОЛОТУХИНА. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях 🌟 И ожидайте новый рассказ совсем скоро 👀

— Да погоди, помнется же! — кокетливо отстранилась девушка, поправила прическу и, вынув из сумки туфли на высоченном каблуке, переобулась. — Ну, что там у нас с угощением? А твои когда приедут? А маму как зовут, я забыла, извини… А… Она всё говорила и говорила, а Миша шел за ней и молчал. Крутилась перед его глазами маятником Янкина фигурка, стучали каблучки, блестело платье, и нестерпимо хотелось шампанского и почему–то пастилы. Миша вообще не пьющий, крепких напитков не любит, иногда может выпить красное, иногда, вот как сегодня, шампанское, — праздник всё–таки, новый год! Но это редко. «Весь алкоголь — зло!» — как справедливо заметил когда–то Мишин отец, Виктор Павлович, заместитель декана в педагогическом институте, большой умница и теоретически подкованный малый. Он считал, что водка и другие напитки делает из Человека Разумного какое–то подобие этого самого Человека, заставляет по–дурацки смеяться, говорить глупости, шататься, напоминая медведя, и вообще вести себя неподобающе. А это унижает прежде всего самого выпившего. Ему потом бывает стыдно, а ничего уже нельзя исправить. Виктор Павлович говорил это всегда одними и теми же фразами, в одних и тех же ситуациях — когда, ведя за руку маленького Мишу по улице, он замечал сидящего на лавке или топчущегося у ларька алкоголика. Их же, алкоголиков, видно сразу, есть признаки, благодаря которым не спутаешь!.. — А эти вот люди, Мишенька, они убивают свой мозг, отравляют его, их реплики пусты, а ум недалек, они шагают вниз по лестнице, а мы с тобой, — тут обычно Виктор приобнимал сына за плечи и мелко–мелко тряс, — а мы с тобой идем вверх! Всегда вверх, дорогой мой! Ты понимаешь? Миша кивал и тайком, быстро, чуть не сворачивая шею, оборачивался, чтобы рассмотреть того самого алкоголика, который, оказывается, «шагает вниз». Иногда попадались даже очень интересные экземпляры, но всё же они были недостойны того, чтобы Мишенька их рассматривал. И он отворачивался, кивал отцу, что, мол, шагает вверх, идет верным курсом, и они заходили в кондитерскую, чтобы купить к чаю торт «Наполеон». Мишина мама, Антонина Сергеевна, обожала именно «Наполеон», и чтобы с заварным кремом и крошкой сверху. А Виктору Павловичу было не жалко, радовать жену он был готов хоть каждый день… И вот наступил канун очередного Нового года, «Наполеон» уже в холодильнике, накрыть на стол помогает знакомая семьи. Уже приехала Яна, и скоро она познакомится с Мишиными родителями. Это волнительно и очень ответственно, у Яны, Миша это знает, много недостатков: она простовата, не начитана, она иногда грубовато выражается и, что, наверное, самое страшное, она парикмахер. Да, простой парикмахер в простой парикмахерской. Они с Яной познакомились случайно, Мишин друг забежал постричься, попал к Янке, а Михаил ждал его, сидя в соседнем кресле, и они с Яной разговорились, потому что… Потому что она была совсем другой, чем те, кто окружали Мишу раньше. Она была болтливая, морозила чепуху, сама же над ней смеялась и виновато смотрела на парней. У Яны длинные, стройные ноги, красивые формы. А Миша — мужчина, в конце концов! Он тоже имеет право!.. Но что скажет папа? И не расстроится ли мама? Вопрос. Но Миша как будто решил до конца отстаивать свой выбор, и сегодня всё решится. Всё! Они с Яной поженятся, она переедет к нему, в эту большую, светлую квартиру на Комсомольском, в которой всегда жили талантливые, образованные люди, творческая интеллигенция, а теперь вот живет Миша, по праву наследования, так сказать. И он готов ввести в этот дом Яночку, познать её, рассмотреть всю, целиком, обнять и долго–долго не отпускать от себя, ну разве что на кухню, чтобы приготовила ему чашечку кофе. Мама всегда носит отцу в постель кофе. Значит, и Яна так будет делать! У Миши дома большая библиотека, Яна будет много читать. Она уволится с работы и станет нормальным человеком. Да, именно так — «нормальным». — Так, ну что тут у нас? Миш! Миша! — уже кричала из коридора Янка, а потом замолчала, увидев на кухне незнакомую женщину средних лет, в строгом платье, со строгим «пучком» крашеных в пепельный цвет волос, с коротко стриженными, совершенно без лака, ногтями и в тапках. — Добрый вечер, — придирчиво оглядела женщина Яну. — А что вы здесь делаете? Я сама справлюсь, мы не вызывали помощниц. Вбежал в кухню Миша, стал сбивчиво, тормоша узел галстука, объяснять, что это Яна, что она будет встречать Новый год вместе с ним и родителями, что это его… Его… Он запнулся, уставившись на пепельный «пучок», который всё смотрел и смотрел на Яну. — Мы с Мишей давно знакомы. Яна. Давайте, я вам помогу. Ой, ну что вы заморачиваетесь! Я сейчас мигом всё порежу. Так—с… Янка стянула с крючка фартук, затянула тесемки вокруг своей осиной талии и, напевая «Два кусочека колбаски», принялась строгать эту самую колбасу. — Меня зовут Полина Романовна. Я близкий друг и соседка Миши и его родителей, — процедила женщина. — Ой, правда? Так приятно! А то Миша меня ни с кем из своих не знакомит, я уж думала, не сирота ли он?! — пошутила Яна и улыбнулась. — Ну, может быть, тогда по шампусику? Я там принесла. Миша! Мишка, вынь из пакета. Где у тебя штопор?! Полина Романовна тоже, как и Виктор Павлович, почти не пила спиртное, поэтому отрицательно покачала головой. — Нет? Ну ладно… — отставила принесённую Михаилом бутылку Яна. — Может тогда телек включим? Там «Огонек» уже, наверное. Мы с папкой всегда, когда салатики резали, смотрели. Пели тоже, ну и плясали иногда. Та—тара— та—та—татам! — отбила Яна чечетку. Полина Романовна приподняла одну бровь, поджала губы. Янка, решив, что эта дама просто, видимо, не поклонница чечетки, пожала плечами. — Телевизор отвлекает. И вы бы руки помыли как следует, прежде чем за еду хвататься! Миша! — окликнула она сына своих близких друзей, потомка творческой интеллигенции, не пьющего алкоголь. — Миша, пойдем, ты мне поможешь. Надо вынуть сервиз из буфета… Она ушла, а Яна, включив радио, продолжала строгать колбасу и выкладывать её розочками на блюде. «Такого снегопада, такого снегопада…— пела она, — давно не помнят здешние места…» Яна хорошо пела, они часто в юности собирались с подружками у кого–нибудь в комнате в общежитии, и была гитара, ей подпевали девичьи голоса, горели на столе свечи, дымился в разномастных чашках чай, а за окном вот также падал снег… Миши долго не было, Яна уже хотела позвать его обратно, потому что пришло время делать «Оливье», а то ведь не пропитается, но тут Михаил пришел сам, растерянный, красный как рак, с наглухо застегнутым пиджаком и затянутым на шее галстуком. Руки его почему–то тряслись и постоянно поправляли сползающие по потному носу очки. Яне очень нравилось, что Миша вот такой интеллигентный, в очочках. Он, конечно, был немного занудным, но зато Янка рядом с ним как будто росла сама над собой. Она честно читала все те книги, которые он ей советовал, занялась английским. Это было скучно, хотелось на танцы или на каток, но раз Миша был против, что ж, Яна может и потерпеть! Просто он слишком скованный, зажатый. Надо его расшевелить, и тогда дело пойдет веселее! И вот он стоит перед ней смущенный, мается, переминаясь с ноги на ногу. И Яна застыла, положив на доску нож. «Вот сейчас он сделает мне предложение! — вспыхнула в голове догадка. — Господи, неужели вот так это всё и произойдет?! Романтично, под Новый год, на этой самой кухне, где мы потом станем кормить наших детей, печь пироги и делать торты на дни рождения, где будем отмечать все–все праздники и радоваться тому, что мы вместе?! Обалдеть!» Яна встала, оправила юбочку, быстро закинула прядку за ухо, опять выправила её, облизала губы. — Миш, я… — начала она, потому что молчать было уже невыносимо. — Нет, Ян, я скажу первый! — вдруг решительно шагнул вперед Михаил. — Яна, ты… Ты… — Я… — Ты должна уйти, — выпалил он, сорвал с носа очки, стал тереть стекла носовым платком. — То есть как? — Растерянная Яна изумленно вскинула брови. Она уже открыла шампанское, хотела выпить и поздравить всех с наступающим… — Да, так будет лучше. Не нужно, чтобы родители видели тебя и вообще… — отвернулся Миша и бубнил теперь висящей на стене огромной декоративной поварёшке. — Ну, ты иди. Полина Романовна кивнула, стоя в дверном проёме. — Миша, давай я всё сама объясню. Яночка, вы очень милая девочка, но, простите, вы просто попали не в тот дом. Здесь живут люди другого круга, образования, интересов. Я думаю, что не стоит вам ставить себя в такое неловкое положение… Она ещё что–то говорила, а Миша, сжав руки в кулаки, зажмурился. Он — Человек Разумный, он идет вверх по какой–то там лестнице, а Яна тащит его вниз, она не достойна его. «А как же её фигура?! У них бы могли быть такие красивые дети! И в купальнике она бы смотрелась очень хорошо! И она так щекотно кусает его, Мишу, за ухо… И бормочет что–то по ночам… Как же это всё?! А ещё Яна научила Мишу курить. Нет, ему не понравилось, он не станет этого делать, но всё же, оказывается, это не так страшно, как говорила мама. А тогда, в восьмом классе физико–математической школы все одноклассники смеялись над Мишей, что он пай–мальчик. А он, вон, курит! Он теперь как они! И с Янкой он уже спал! А как же теперь?.. Не будет больше?» Полина Романовна всё объяснила быстро, в выражениях под конец беседы не стеснялась. А уж как узнала, что Янка институт не окончила, бросила, работает парикмахером, так вообще развела руками, мол, что тут обсуждать?! — Миша? — нахмурилась Янка, перевела взгляд на своего жениха. — Что ты молчишь?! Ты взрослый человек, ты знал, кто я, что из себя представляю, а теперь в кусты?! Миша, сейчас же не восемнадцатый век, сейчас все равны и… — Девушка, никогда так не будет. Извините, но вам лучше уйти. И Миша, — Полина Романовна сказала это с нажимом, — Миша тоже в этом уверен. Мы возместим вам траты на мандарины. А шампанское заберите. В этом доме не пьют. Я сделала морс, он полезней. Извините. Миша, помоги мне открыть банки, пора делать винегрет. Скоро приедут твои родители, а у нас ничего не готово!.. Миша с готовностью бросился к столу, стал дергать крышки, они не поддавались, Миша кряхтел, налегал на железки всем своим весом, но ничего не получалось. Полина Романовна стала причитать, искать открывашку, на кухне вдруг стало так суетно, даже тесно, замелькал пепельно–серый «пучок», заблестели очочки на переносице Миши... Яна секунду потопталась в своих туфлях на шпильках, крепко стиснула зубы и ушла. — Яна… — догнал её Миша уже на лестнице. — Ты просто пойми, у папы больное сердце, он разволнуется и… — И от чего же он разволнуется? — подбоченившись, подошла к Мише Янка. На каблуках она была на полголовы выше него. Пальто с длинными волосинками, как будто это мех, щекотало Михаилу лицо, он постоянно чесался. — Что не так–то, а? — Ну… Полина Романовна посоветовала мне не смешивать… — промямлил Миша. — Кого? Котлеты и мух? Значит, как целоваться со мной, — это можно, это я вам подхожу, а как с родней знакомить — это увольте, Полина с дурацким «пучком» знает лучше? — Яночка, ты неправильно поняла, ты… — Шампанское верни. — Что? — Бутылку мою верни! — гаркнула Яна. Миша смущенно вынул из–за спины шампанское, Яна схватила его, как будто это спасательный круг или портал — вот сейчас она исчезнет и окажется где–то в другом месте, там, где она может быть собой. Портал не сработал, пришлось идти на улицу. Медленно бредя к метро, Яна вдруг вспомнила про одну свою знакомую, которая обитала на Октябрьской, и решила к ней зайти. Нет, ну а что?! Давно ведь не виделись… … — Ну хоть подушку мою отдай! На Валькиной спать невозможно! — крикнул Кирилл, выставил вперед ногу, чтобы Женька не закрыла дверь раньше времени. Он ещё даже надеялся, что Женя, глупая, наивная, его простит, он ещё уговорит девчонку не прогонять его, они наконец поженятся, и Кирюха переедет к жене, с пропиской и всеми вытекающими отсюда привилегиями. — Женя, ну что ты в самом деле?! Ну мы молоды, нас с Валентиной потянуло друг к другу, это просто тело, а душа–то! Душа всегда с тобой! Да как я буду у Вальки жить? Ты её комнату видела? А у тебя… Евгения, вытерев слезы рукавом свитера, размахнулась, кинула подушку на лестницу и захлопнула дверь. Это всё. Это конец. Конец всего: жизни, веры в любовь, мечтам о счастливой семье, доверию мужчинам. Всему конец. — Женька! — Кирилл всё ещё стучал в дверь кулаками, потом кинулся подбирать подушку. Она уже стала грязной, лежала, похожая на подранного кота, распластав уголочки наволочки по кафелю. — Ну ты ещё пожалеешь! Да кому ты нужна такая?! Я был у тебя, а теперь сиди одна! Сгниёшь в этой квартире, поняла?! Да поняла она уже. Всё поняла, села на корточки в коридоре и тихо завыла. Кто–то дернул снаружи дверную ручку. Женя вскочила, схватила зонтик, замахнулась и резко открыла дверь. — Господи, Женька! Убьешь! — отпрянула в желтое пятно света, растекшееся на лестнице, соседка, тетя Вера. — Чего впотьмах–то? — Извините, тетя Вера… Да вот так как–то… Сижу… — прошептала, всхлипывая, Евгеша. — Я Кирилла выгнала. Он меня предал, и я его выгнала. И вот теперь всё… Совсем всё… — Ну ясно. А я–то думаю, что за шум у нас на этаже… А ёлку–то нарядила, жаль моя? Сидит, неприбранная, без света, к празднику не готова! Ты чего?! Мусор вынесла, и то хорошо. Это я про Кирилла твоего! — Вера Андреевна отодвинула девчонку, протиснулась в прихожую, скинула туфли, прошла дальше, включая по дороге свет. — Не надо, теть Вер. Зачем это теперь? Мы же с Кирой хотели Новый год встретить, а он… — Женя заскулила и юркнула в гостиную. Там, забившись в кресло, свернулась калачиком и замерла. — А… Ну да. Если рядом штаны сидят, то конечно, праздник, а если без них, то уж и жизнь не мила, — кивнула Вера Андреевна, из вредности что ли включив свет и в гостиной. — Я вот без этих самых штанов уж который год. Как мужа похоронила, так и одна. И всё равно, Женька! Всё равно у меня и ёлочка, и на столе угощение, и подарки всегда заготовлены, пустяковые, так, сувениры, а есть! — Зачем? Вы бы поехали куда–нибудь, у вас же есть родственники! — нахмурилась Женька. — Далеко они все. А мне второго на работу. Созвонимся, и ладно. Дома мне привычней. Да и потом, знаешь, как говорят: был бы праздник, а гости появятся! Соседи заглядывают, знакомые. Приятно. Возьми на заметку, вставай, приведи себя в порядок и за работу! Я тоже пойду. Ну! Вера дотронулась до Женькиного плеча, та дернулась, надулась. Она слышала, как скрипнула дверь, выпуская наружу соседку, как упало что–то в прихожей. Вера Андреевна с кем–то поздоровалась, сказала что–то, но слышно было плохо, да и чего уж тут, когда у Жени беда! Надо её, эту беду, как следует выплакать, пострадать. Но тут вдруг застучали в прихожей каблучки, кто–то икнул над самым Жениным ухом, и на подлокотник кресла уселось чьё–то волосатое пальто. Оно пахло духами, немного снегом и шампанским и, часто всхлипывая, дышало знакомым голосом. — Ты кто? Вы что тут?! — отпрянула Женька. — Да я это… — обреченно ответило пальто. — Не узнала? Богатой буду… — Кто «я»? — Евгеша включила свет, уставилась на сидящую рядом с ней Янку. — А меня Миша выгнал, представляешь? — не стала представляться лишний раз девушка. — Я, видите ли, не одного поля ягода с его родителями. Два месяца мне морочил голову, я его слушала, молчала, читала книги, какие он говорил, а теперь… Только зря время убила! — ударила кулаком по коленке Яна. — Вот, напилааась, — покачала она головой и потрясла початую бутылку шампанского, — будешь? Осталось тут ещё… Вот. Женя отвернулась. — Не надо. Ян, а как ты тут оказалась? — вдруг спросила она. — Так открыто было… Я по старой памяти. Ноги сами привели… Ик… Оооой… — Яна вздохнула. — Жень, а у тебя есть поесть? Я голодная и пьяная, у меня голова кружится. Евгеша встала, нахмурилась. Сколько они не виделись с Яной? Года три точно! Дружили раньше, Яна часто сюда приходила, дурачились вместе, конспекты писали, пекли какие–то печенья. Было весело… А потом как–то разошлись. Яна бросила институт, Женя продолжила учиться, стало меньше точек соприкосновения, так и потеряли друг друга… — Жень! — кричала уже с кухни Яна. — Да у тебя в холодильнике мышь повесилась! — Что? Надо похоронить… Но где? — рассеянно прошептала Женя, опять заплакала, увидев на подоконнике забытый Кириллом свитер. — Снег везде, холодно… Мышь… — Кого хоронить?! Ты чё, Женька?! Пустой холодильник, говорю! Так, — вдруг как–то даже рыкнула Яна, издала боевой клич. — Я не знаю, что тут у тебя стряслось, но голодать мы в новогоднюю ночь не будем. Ага… Я помню, где тут у тебя магазин. Пить что будешь? — прорвалась вихрем в прихожую Яна. — Ладно, на моё усмотрение. Жень, а ты давай, елку наряди! Ну тоскливо ж совсем! Я быстро! Евгения вздохнула. Елочку они должны были наряжать с Кирюшей, и продукты покупать, и вообще… Никогда ещё у Женьки не было такого ужасного Нового года! Никогда! Женя погрустила, но вдруг обнаружила себя стоящей на стремянке и стаскивающей с полки антресолей коробку с ёлкой. — Помочь? — нарисовалась рядом тетя Вера. — Давай, давай выгребай всё! И игрушки тоже! — распоряжалась она, помогая Жене слезть на пол, потом развязала веревочку, стягивающую картон, стала вытягивать пластмассовые ветки, крутила инструкцию. — Ну кто такие ребусы пишет, а?! Женя, я ничего не понимаю — ярусы, палки… — Я сама. Не надо, я сама. Давайте, вот так надо, — нанизывала на штырь ветки Женя. — А он просто, представляете, он просто хотел жить в хорошей квартире. У Вали комната, вот он назад и прибежал. А я выгнала. Я глупая, да, теть Вер? Вечно не тем доверяю… — Да конечно! Мы все не тем доверяем. Я вот своему Ване как доверяла! А он взял и помер. Клялся, что не бросит. А поди ж ты… Ой, ладно, Жек, игрушки давай. Ох, богатая! Ох, какие игрушечки у тебя! Елку так и наряжали на полу, потом спохватились, дотащили её до тумбочки, принялись за гирлянду. Крутили–вертели, Женя вся запуталась, застыла, боясь, что порвет провод. Вера Андреевна стала дергать за вилку, сунула её в розетку, и Женька вся засияла, на ней замигали лампочки, побежали снизу вверх, как светлячки. — Ой… Ну прям Михалков: «Елка плакала сначала от домашнего тепла!..» — рассмеялась соседка. — Жень, ты такая красивая! Но давай–ка мы тебя освободим, и иди, одевайся. Скоро уже! — Что скоро? — Праздник. Так… Так… — Вера осторожно распутала девчонку, подтолкнула её к шкафу. — Где тут у тебя платья? Надо самое красивое! Самое–самое!.. В прихожую, отдуваясь и звеня стеклянными тарами, ввалилась Яна. — И кто придумал эти каблуки?! Женька! Продукты разбирай! Уф! Елочка! — вдруг засюсюкала Яна, заглянув в гостиную. — Какая красивая! Родная наша , я ее помню! Тетя Вера! Моё почтение! Вдоль по Питеееерской, по Тверской–Яаамской... — запела Янка грубоватым, хриплым голосом, раскинула руки и пошла в нелепом танце по комнате, выкидывая вперед худые, в капроновых колготках ноги и потрясая плечами. Вера Андреевна захлопала, схватила платок и стала отплясывать «Барыню». Шаляпин, «Барыня», Янкин бас и попискивания соседки слились в один сплошной разнокалиберный пересвист, но тут обе замерли, заметив, что на них смотрит мужчина, с бородой, в меховой шапке и дубленке. — Гражданочки! Стульчики не одолжите? У нас народу много, сесть негде. Танцуете классно! Вот прям шоу «Голос»! — лепил мужчина, рассматривая Янино платье. — А хотите к нам? У нас весело, канапе и всякое такое! — подмигнул он, но смутился под Вериным взглядом. — Ладно, извините. Так что, стулья можно? — Нет! — рявкнула Яна, решив с этого вечера ненавидеть всех мужчин. — Ну… Ну возьмите пару. Мы–то тоже ждём, — неопределенно пожала плечами тётя Вера. — Ну спасибо, девочки! С наступающим! — Мужчина схватил стулья и был таков. — Ишь ты! «Девочки»! Подлизывается, дешевые свои вермишелины нам на уши развешивает! Не выйдет! — крикнула ему вслед Яна. — Ух! — и потрясла кулаком. — Не кипятись, Янок. Ну, будет. Давай, включай телевизор, а я на кухню. Женя! Я похозяйничаю? Из комнаты раздалось сдавленное «да». Женя, всхлипывая, пыталась накраситься, застывала на пару секунд, потом вздрагивала и всё повторяла про себя: «Ну как он так мог?!» Наконец хозяйка, шаркая, вышла к своим гостям, подалась на кухню. — Так, запечь уже не успеем, я вам своё принесу. А салаты — пожалуйста! Яна — молодец! Хозяйственная ты, что уж говорить! А Мишку своего ты прости и отпусти! — Оказалось, пока Евгения принаряжалась, Янка уже поделилась своей бедой с тетей Верой. — Думал парень, что с тобой вздохнет по–новому, но нет, не смог из сети выбраться. Ничего! Будет и на твоей улице праздник. Весь год впереди! Яна ожесточенно рубила укроп и сдувала со лба челку. Укроп сдался сразу, рассыпался по досочке зеленым месивом, выпуская свой аромат на всю квартиру. — Ян, так мелко не надо было бы… Но уж раз сделано, то и хорошо! Сыпь! — кивнула Вера Андреевна. Женя подпирала дверной косяк, смотрела на своих подруг и поняла, что её задумка провести эту ночь во мраке своей беды полностью провалилась. Горланило на подоконнике радио, в графине на столе горел янтарными огоньками яблочный компот, селедочка манила своими масляными бочками и исходила на тарелке соком, за окном кто–то запускал фейерверк, Янкино платье блестело серебряными чешуйками, румяная Вера ловко крутила какие–то закуски. — Ну чем вам помочь? — раскинула свои ручки–веточки Женя. — Я готова… И вздохнула безнадежно. Она была обречена на праздник. И чудо. Непременно. Яна протрезвела и теперь рассказывала, как ей работается в парикмахерской, что сейчас модно. Потом, поджав губы, прошлась по пепельному оттенку волос прогнавшего её «пучка». — Да я себе лучше найду! — метнула Яна на блюдо дольки помидорок. — И ты, Женя, найдешь! Обязательно! Та кивнула. Ну так просто принято, что в новогоднюю ночь все желают друг другу хорошего. Да только пустое это всё… Кухня наполнилась ароматами, ужасно захотелось есть, а стол в гостиной как будто сам собой уставился нехитрыми, «на скорую руку» сделанными яствами. Вера Андреевна ушла, вернулась с мисочкой «Оливье», скромно поставила его в серединку стола. — Теть Вер! Это вы себе на одну столько приготовили?! — удивленно вытаращилась Яна. — Нет, не на одну, конечно! Я никого не жду, но обязательно кто–то да заглянет! Вот поверь! — махнула рукой Вера. — Не верю. Но уж раз на то пошло, — задумчиво жевала веточку петрушки Яна, — я хочу познакомиться с полярником. Ну романтично же! Север, он весь такой обветренный, с щетиной, а я его согреваю, чай завариваю… И за окном ночь, холодно, и медведи ходят: «Уууу! Ууууу!» Женя невольно улыбнулась. Янка всегда была легкомысленной мечтательницей, быстро влюблялась, пылко увлекалась, плакала, писала своим избранникам письма, потом разочаровывалась, искала себе новый идеал. Но полярник — это что–то новенькое. — А ты, Жень? Кого тебе? — поинтересовалась Вера Андреевна. — Мне? — хлопнув бокальчик шампанского для храбрости, задумалась хозяйка, потом выпалила: — А мне дворника. А ну и что?! Всё равно это ерунда, не сбудется! — Ну дворника, так дворника… Было бы желание… — вздохнула соседка. — Ладно, девочки, пойду к себе. Меня сейчас президент будет поздравлять. — Да давайте у нас! Как же вы одна?! — удивилась Женя. — Нет. Я уж на своей кухне, как раньше. Как с Иваном было. С наступающим, красавицы! — И ушла, чуть прикрыв за собой дверь. Женя с Яной переглянулись, пожали плечами. — Так, где мой телефон? Сейчас же звонить начнут! — кинулась искать сотовый Евгеша. — Родители же у меня теперь на даче живут, квартиру освободили для нас с Кириллом… А он предателем оказался… Бабушка в Сочи. Все поздравлять будут… Яна, где мой телефон?! — Не знаю. Мой тут, на столе. Может, в прихожей? Ладно, Женя! Женя, иди! — Янка сделала телевизор погромче, красиво встала, держа тонкими пальцами стеклянный бокал. — Да Женя! Начинается уже! На экране появилось изображение Кремля, Курантов, потом показали президента, он стал говорить торжественную речь. Девчонки замерли. Сколько раз они вот так застывали у телевизора, слушая поздравление, сколько разных людей было вокруг! Сначала родители, родня, потом друзья и газировка в стаканах, потом студенческое общежитие, рука держит за руку какого–нибудь парня, губы улыбаются, а душа верит, что впереди только хорошее, только оно, большое, безбрежное «хорошее», которое победит всё!.. И вот теперь они вдвоем — Яна и Женька, две девчонки, шагающие в новый год с разбитыми сердцами… Отбили двенадцать раз куранты, заиграл гимн, Яна потянулась к подруге, чокнулись, уже поднесли к губам бокалы, но тут увидели, что на пороге кухни стоит мужчина. Вязаный свитер с оленями, красная новогодняя шапочка, в руках мешок, джинсы внизу все залеплены снегом. Он тает и капает на пол. Яна испуганно взвизгнула, Женя растерянно кивнула. — Здрасте… — прошептала она. — Доброй ночи! Извините, Я не вовремя. А это квартира Андреевых? — тихо спросил мужчина. Яна, очнувшись, сунула ему в руку бокал. — Нет, это квартира Михайленко. Но это неважно. С новым годом! — сказала она. Выпили, съели по бутерброду с икрой. — Спасибо, но… — опять принялся объясняться гость. — Андреевы выше, — кивнула на потолок Женя. — А вы кто? — Я? Я Полярник. Виктор. Вот, гостинцы им привез, как велели. Но перепутал… — Кто? — подавилась Янка. — Кто вы? — Полярник. — И что там у вас в мешке? — вытаращила девушка глаза. — Медвежатина?! — Чего?! Да нет, вы что! Рыба. С Сахалина, — махнул рукой мужчина. — Яна, — сунула ему свою лапку девчонка. — И вы с Полюса?! Мужчина сначала нахмурился, а потом стал смеяться, уронил на пол мешок, в нем звякнула замороженная рыба. — Да нет! Фамилия у меня такая — Полярник. Я племянник ваших соседей, вот, прислали тут… Ой, девчонки, а хотите фейерверки пойдем запускать? Я сейчас сбегаю к своим, и все пойдем, а? — предложил Витя. Яна задумчиво пожала плечами, но увидела, как кивает Женя. — Ну ладно. Давайте. Только не думайте, что мы какие–нибудь…! — сразу обозначила она. — Да я и не думаю! Вы пока потеплей одевайтесь, а я сейчас! Виктор убежал, а Женя с Яной стали натягивать сапоги. — А если он пошутил? Если не придет? — прошептала испуганно Евгеша. — Ну и ничего. Пройдемся сами. А потом чай пить будем. С тортом. Ага? — Ага… …На улице мело, ветер бросал колючий снег в лицо, во дворах взрывались петарды и взлетали вверх фонтаны искр. Люди кричали: «Ура!», играли в снежки и смеялись. У Яны в кармане зазвонил телефон. — Миша? Я не хочу с тобой разговаривать! — рявкнула Янка. — Ян… Я поздравляю тебя… Ты прости, что так вышло… Но это лучше для нас обоих… — мямлил Михаил. — Яночка, давай завтра увидимся! У меня есть для тебя подарок и… — Извини, Миш. Я занята. И сейчас, и завтра. И вообще. Прощай, Мишенька. И не надо мне твоего подарка. Всё! Я встречаю Новый год с Женей и полярником. Да! Настоящим полярником! Вот! — Яна! — крикнул Миша, но услышал только частые гудки. Это действительно «всё»… Женя, слушая подругу, приплясывала на месте, и тут ей в плечо прилетел снежок. Она обернулась. Какой–то парень без шапки, в спортивной куртке и лыжных штанах замер чуть в отдалении, потом закричал: — Простите! Я не в вас хотел! У ног парня лежала детская красная лопатка. Вот к ней подбежал мальчишка, пнул парня в живот рукой, засмеялся и упал в снег. Парень тоже упал, потом вскочил, подошел к Жене. — Я, правда, не хотел… Здравствуйте. С Новым годом! — улыбнулся он. — Доброй ночи. А вы дворник? — хитро улыбнулась Янка, кивнув на лопатку. — Я? Ну… Ну да, то есть нет. Это Славкина, брата моего. А я Фёдор, — представился молодой человек, улыбнулся. Женя с Яной переглянулись. Рядом появился Витя Полярник, сунул им в руки, а заодно и Фёдору, по бенгальскому огоньку. — Хороший Новый год, правда? — спросил он. — А давайте снежную бабу лепить? Когда догорели бенгальские огни, стали лепить бабу, смеялись и валялись в снегу, а Вера Андреевна следила за ними из окошка и улыбалась. Повезло девчонкам — всё плохое успели в старом году оставить, а в новом пусть будет только счастье… Федор и Виктор проводили девушек до квартиры, потом хотели уйти, но остались на чай с тортом. Фёдор быстро отвел Славика домой, и прибежал к Жене, принес конфеты. — Ну вот, от нашего стола вашему. Женя, а вы играете на гитаре? — спросил он, увидев висящий на гвоздике инструмент. — Она играет! Ещё как играет! И поёт! Жень, давай! — ответила за подругу Яна, сидя рядом с Полярником. — Если вам не трудно, спойте, пожалуйста! — кивнул Фёдор. Женька покраснела, смущенно кивнула. Легко перебирая струны, она запела: «На окне в объятьях тени загорается свеча, я тебя сегодня встречу у границы всех начал…» Она смотрела в окно, за которым сыпался с новогоднего неба снег. Он был уже не колкий, не кусал кожу, не бил в глаза. Он падал медленно, кружась и вальсируя на пути к земле. Он укрывал прошлое, прятал его, забеливал, оставляя шанс на будущее счастье. — …Сохрани свечу надолго, удержи тепло огня, в моих песнях сладко-горьких много места для тебя… — пела Женька, улыбнулась пришедшей послушать её тете Вере. Вера Андреевна кивала в такт мелодии, Виктор пододвинул ей стул, налил чая. Горела на подоконнике свеча, танцевало от сквозняка её пламя, настоящее, искреннее, живое. Оно для всех, без разницы, кто ты и что из себя представляешь. Оно, это пламя, отгоняет плохое, указывая путь счастью. От того, наверное, так любят люди свечи… С улицы на окошко со свечой смотрели двое мужчин. Один зажимал под мышкой подушку в наволочке веселого салатового цвета, а другой держал в руках красную коробочку с бантиком на крышке. Постояли. Тот, что был с подушкой, закурил. Второй встал поближе, втянул дым. Потом оба вздохнули и, пнув ногами слепленных детворой снеговиков, ушли в разные стороны. Один — вверх по воображаемой лестнице, второй — к Валентине, снимающей в Люблино комнату. Счастливый путь! Автор: Зюзинские истории. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях 👍 И ожидайте новый рассказ совсем скоро ☺

Сама бы Света ни за что не решилась, но сотрудницы её уговорили, практически за неё все сделали: зарегистрировали, фотографию выбрали и даже отвечали за неё первое время. А потом всё как-то само пошло: Света сходила на одно свидание, потом на другое, третье. Ни с одним из кавалеров ничего путного не получалось, но потом появился Андрей. С ним сразу было как-то легко и просто, за исключением разве что некоторой его занудности: он не любил, что Света опаздывает на свидание (а попробуй не опаздывай с двумя детьми), не нравилось ему, что Света ходит как подросток в джинсах, он бы предпочёл, если бы она в платьях ходила. Ну и всё такое. Зато сразу сказал, что нацелен на серьёзные отношения, и что чужие дети ему не помеха. О том, что мама сломала ногу, Свете сказали по телефону. Соседка позвонила. -Светик, приезжай срочно! Я на три дня взяла отгул, но больше не смогу: меня девчонки съедят! Так что ноги в руки и вперёд! Так получилось, что послезавтра Света должна была лететь с Андреем в отпуск: он и путёвки сам купил, и билеты на самолёт. А тут такое. Но у Светы даже мысли не промелькнуло бросить маму и поехать отдыхать: не такой она человек. -Если ты не полетишь – считай, мы расстались, – заявил Андрей. Такого Света точно не ожидала. -Ты, значит, так себе представляешь серьёзные отношения? -Я столько денег потратил, ты обо мне подумала? Чем ты маме своей поможешь? -Чем смогу, тем и помогу, – обиделась Света. И решила: зря она решила мужчину себе искать, лучше одной быть. Билетов на поезд практически не было. Повезло – взяла последний. Отзвонилась, что едет. На работе отпуск и так взяла, чтобы на отдых ехать, так что, считай, повезло. Детям тысячу наставлений оставила, но они и так должны были на две недели одни остаться, так что нестрашно: не маленькие уже – дочери четырнадцать, сыну двенадцать. Они заверили, что справятся. Сын даже предложил: -Я могу с тобой поехать. Бабушка же тяжёлая, ты её одна не поднимешь. Света так растрогалась, что даже слезу немного пустила. Вот настоящий мужчина растёт, не то что Андрей, который собрался лететь на отдых один, без неё. И не то, что бывший муж, который оформил квартиру на маму и выгнал из неё Свету с детьми, чтобы поселиться с новой женой. -Всё будет хорошо, мама! – пообещала дочь. В поезд Света садилась с тяжёлым сердцем. Плацкарт, верхняя полка, двое суток в пути. А там мама с ногой, которую, похоже, придётся оперировать. И Андрей бросил. Но самая большая неприятность её ждала в вагоне: на полках рядом уже разложили вещи её бывший муж Петя, его молодая жена Леночка и пятилетний сын Вовка. «Нет, этого просто не может быть!», – подумала Света. -Я с ней не поеду! – заявила Леночка. -Погоди, сейчас всё решим, – заверил Петя. – Пересядет куда-нибудь. Свет, а ну, метнись к проводнице! Можно было встать в позу и сказать «тебе надо, ты и метнись!», но ехать с ними ей и самой не хотелось, поэтому Света спрятала свою гордость подальше и пошла проситься пересесть. -Ну куда я вас пересажу? У меня полный вагон! Вам надо, идите и договаривайтесь! Ходить и просить Света не умела. Но снова наступила на свою гордость и прошлась по двум вагонам, спрашивая, не согласится ли кто с ней поменяться. На Свету смотрели как на городскую сумасшедшую, и никто поменяться не согласился. -Вот ничего нельзя тебе доверить! – зарычал Петя, поднялся и ушёл. Леночка впилась в Свету зелёными глазами и прошипела: -Я знаю, ты специально это всё подстроила! Не мечтай даже: Петя мой! Нужен ей этот Петя... Он появился через пять минут: сияющий как медный пятак. -Ну, я всё решил. Собирайся: вагон пять, место двадцать. Давай-давай, шуруй, что глаза выпучила? Договорился, там мужчина нормальный попался. Ну Света и собралась. Раз договорился. Место оказалось в купе. На нижней полке. Света не проверила: с чего мужчина согласился? Неужели Петя ему денег предложил? Это на него не похоже... -Здравствуйте, – робко произнесла Света. – Мне сказали, что вы согласились поменяться... -Да, вещи я уже собрал, сейчас. С проводниками я уже обговорил, так что нормально всё. -А вы уверены... – начала было Света, но мужчина прервал её. -Знаете, такого козла, как ваш бывший, надо проучить. Ходит, жалуется: помогите, бывшая покоя не даёт, преследует... Да кому нужен такой червяк? Располагайтесь, милая, а я уж устрою ему хорошую жизнь. Света даже улыбнулась впервые за два дня. Неужели и такие мужчины бывают? Готовые помочь и за незнакомую женщину вступиться? Видно, из другого поколения - от был явно старше, седой совсем. До мамы доехала с комфортом. Дети отчитывались, видео ей присылали и голосовые, соседка тоже отчитывалась: мама в больнице, готовят к операции. Андрей даже написал, что долетел и все у него хорошо. Света не стала отвечать, сильно обиделась. Когда подъезжала уже к нужному городу, подумала, что надо как-то отблагодарить доброго человека, но как? Не денег же ему предлагать? Можно подойти спросить, но при Пете и его Леночке... Ну уж нет! Быть неблагодарной Света не привыкла, но тут уж ничего не поделать. Маму всё же решили оперировать. Света отблагодарила соседку за помощь: денег та не взяла, но Света купила ей дорогих конфет и кофе огромную упаковку. -Да ладно, что я, не человек, что ли: люди должны друг другу помогать. Ты сама как? Замуж ещё не вышла? -Какой замуж с двумя детьми, тёть Оль? Хватит с меня, побывала я уже в этом замуж, больше не хочу. Вот, познакомилась тут с мужчиной, а он… Поделилась своей историей. Соседка поохала, конечно, но по итогу сказала: -Ты, Светка, не зарекайся! Может, помиритесь ещё. Обратный билет Света не брала, не знала, сколько придётся времени здесь провести. И правильно: маму прооперировали, и пока она в больнице лежала, но скоро обещали выписать. А как она одна с загипсованной ногой? Света голову сломала, но никак не могла придумать. Она бы с собой маму забрала, но не везти же её со сломанной ногой в поезде? -А ты сиделку найми, – посоветовала тётя Оля. – Дорого, конечно, я бы сама помогала, но сама знаешь – я на работе целыми днями. Так Света и сделала: нашла сиделку, договорилась, что та будет приходить раз в день – ходить за покупками, помогать, если нужно. -Да я сама справлюсь! – заверила её мама. – Ты мне только костыли купи, а так нормально всё будет. Костыли Света, конечно, тоже купила. Дождалась, когда маму из больницы выпишут, первые несколько дней с ней провела и только тогда домой засобиралась: дети, сначала воодушевлённые возможностью побыть дома в одиночестве совсем расклеились. Так что хорошо, что на отдых без них не уехала. И чем она вообще думала? На обратную дорогу удалось взять билет на нижней полке, и хотя бывшему мужу с его семьёй нечего было делать в этом городе – они наверняка дальше поехали, Света боялась, что сейчас зайдёт и снова их увидит. Но рядом сидели две женщины маминого возраста, с которыми Света с удовольствием завела разговор. С незнакомых номеров она обычно не брала трубку, но тут и с детьми что-то могло случиться, и из больницы могли позвонить, поэтому Света взяла. -Здравствуйте, Света, – произнёс незнакомый мужской голос. – Это Тимур, помните, мы местами в поезде поменялись? -Помню, – удивилась Света. – А откуда у вас мой номер? -А я у вашего бывшего мужа спросил. Видели бы вы его глаза! А мымра эта так вообще, чуть не лопнула от зависти. Вы простите, я немного приукрасил перед ними собственную значимость и достаток, лапши навешал, в общем. Но я и вправду не так уж и плох: вдовец, детей нет, к сожалению, работаю на вахте, собака у меня есть, такса. Как-то так. Я как раз уехал на работу, вернусь через два месяца. И хотел вас на свидание позвать. Долго не решался позвонить: вы сильно моложе, я не самая выгодная партия. Пойдёте? Говорил он громко, так что соседки все услышали и активно закивали головой. Света уже успела рассказать им эту историю. -Ну, хорошо, – произнесла она. – Я согласна. Соседки разве что не аплодировали. А у Светы горели щёки. И правда, лучше не зарекаться… Автор: Здравствуй, грусть! Спасибо, что прочитали этот рассказ ❤ Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

Своим происхождением мама особенно гордилась, поэтому и злилась так на Галю, в которой даже намека не было ни на что дворянское. Так уж вышло, что отец Гали тоже был потомственным, только крестьянином, который скрыл свое происхождение и обманул бедную Лизу. Совсем не так обманул, как в известном произведении, хотя, можно сказать, что и так. Дело в том, что у него с детства была способность к языкам, и он неплохо говорил по-английски и по-испански – учительница хорошая в школе была. Учился в Педагогическом. А Лизе соврал, что его родители – послы, и что сам он будет посол. Он долго смотрел на нее издалека, и знакомые сказали, что к этой девушке на кривой козе не подъедешь, вот и придумал легенду. И та клюнула. А когда стал расти живот, и речь зашла о свадьбе, выяснилось, что родители его если и вели дипломатические переговоры, то только с коровами в колхозе. Конечно, семья Лизы была в шоке, сама Лиза была в шоке, но ребенок – свершившийся факт, так что делать нечего, пришлось подпортить свою дворянскую кровь. Нет, нельзя сказать, что отца мама не любила. Любила, хотя при каждом удобном случае подчеркивала, что он деревенщина. И Галя, которую отец сам назвал в честь бабушки, хотя Лиза отправила его в ЗАГС с наказом записать девочку Ольгой, тоже стала деревенщиной. - Ну что ты чавкаешь? Ешь нормально, и рот закрой! В пять лет Лизе сложно было понять, как можно одновременно есть и закрыть рот. - Ну что ты скрючилась вся? Хочешь, чтобы горб вырос? Спину держи прямо! И локти убери со стола. Когда Галя пыталась сама выбрать себе одежду, она неизменно была пошлой и деревенской. - Галина, ну что это за цветы? Возьми однотонное платье, не позорь меня. У тебя вкуса совсем нет? Я бьюсь-бьюсь, а ты как была деревенщиной, так и осталась! Мама могла сказать такое дома, мама могла сказать такое в магазине, мама могла сказать такое в школе, при Галиных подругах. Папа всю жизнь пытался дотянуться до своей любимой Лизы: преподавал английский и испанский в вузе, получил кандидатскую степень, а когда стало туго с деньгами, организовал частную школу, правда, прогорел и, не вынес этого, умер от инфаркта. До самого последнего дня он работал и из кожи вон лез, чтобы сделать свою Лизу счастливой, но это было очень сложно. Галя тоже не смогла сделать маму счастливой. Когда та водила ее на балет, Галя просилась в хор народной песни, в элитной школе, куда мама устроила ее по знакомству, Галя училась хуже всех, а самых лучших женихов проморгала, выскочив замуж за деревенского Витю. Папа ее защищал, но и он боялся перечить Лизе. Если она кого и слушала, так это Петра, своего первенца, который, в отличие от Гали, был просто идеальным сыном: учился блестяще, спину держал прямо, женился на приличной девушке из хорошей семьи, но главное – служил в посольстве. Нет, ему тоже, конечно, доставалось, но Петя маминых замечаний словно и не слышал. Дома его редко видели, а Галя так и вообще побаивалась – разница у них была почти двадцать лет, мать отказывалась рожать ещё детей, и Галю не хотела, родила только потому, что поздно узнала о беременности, никто не взял на себя грех. Так что Галя сразу была нежеланным ребенком, еще более нежеланным, чем брат, который хоть и подпортил маме родословную, был идеальным младенцем, а Галя орала так, что соседи с пятого этажа приходили. Пока отец был жив, Галя кое-как держалась. Мама хоть и наседала, но не в полной мере – половину оставшихся сил тратила на мужа, воспитанием которого не прекращала заниматься. А вот когда он умер... Тут Галя стала главной мишенью, потому что Петр, во-первых, был идеальным сыном, а, во-вторых, все время в разъездах, а там часовые пояса и все прочее, звонил он редко. А Галя бы и перестала общаться с матерью, ей так психолог посоветовал, но Витя сказал: - Ну ты чего, Галчонок, это же мама твоя! Зятя мать поливала такими словесными помоями, что даже Гале такие не снились, но с него все как с гуся вода – в ответ он смеялся и говорил, что ему досталась классическая тёща, а это значит, что он – счастливчик. И мать этим пользовалась – если Галя трубку не брала, то она сразу Вите звонила. И Галя ехала к ней, как на каторгу – стирала и без того чистые шторы, мыла окна, крутила фарш на котлеты, параллельно выслушивая замечания по поводу своего платья, прически и прочих недостатков. Все начало меняться так незаметно, что Галя потом и не смогла вспомнить, когда это случилось в первый раз. Сначала мама стала забывать обо всем. Что батареи мыли на прошлой неделе, а шторы вообще повесили вчера. Галя думала, что мама это специально, что она так издевается. Но потом мама принялась спрашивать, где отец и когда уже придет с работы, и тогда Гале стало страшно. Она позвонила Пете. - Не нагнетай, – успокоил он. – Ты чего хочешь – ей восемьдесят три, не девочка уже. Ну, забыла чего, с кем не бывает. Петя не хотел заниматься их делами, у него давно была своя жизнь. Так что теперь это была Галина проблема. Она приспособилась. Утром перед работой забегала к маме. Выключала кран в ванной, выбрасывала протухшие котлеты, оставленные в тепле. Вечером опять забегала, и мама встречала ее так, словно не видела целую неделю. Так прошел один месяц, другой, третий... Иногда маме становилось лучше, иногда хуже. Когда та забыла выключить на ночь плиту, и Галя нашла обугленное полотенце, которое не загорелось только потому, что было мокрое, она испугалась. И повела маму к врачу. Врач ничем ее не утешил. Сказал, что маме нужен постоянный уход. Намекнул на специальные заведения. Закрывать на это глаза стало невозможно, и Галя позвонила брату, который застрял на год где-то в Африке. - Петя, маме надо нанять сиделку. Я водила ее к врачу, это неизлечимо. Вчера она забыла выключить плиту, и это хорошо, что просто конфорки перегорели. Брат, который никогда не страдал от маминых замечаний, потому что все пропускал мимо ушей, сказал: - Так давай купим ей новую. - Кого? - Плиту. - Петя! Она насыпала в суп сахар, а манник испекла с солью. Она отравится когда-нибудь, ты это понимаешь? Или устроит пожар. Или потеряется. Давай наймем ей сиделку, я устала бегать туда-сюда, у меня ведь тоже работа. И семья. Деньги считать Петя умел. Поэтому предложил: - А нельзя положить ее в больницу? Вечером Галя рассказала все мужу. Она не знала, почему так долго ничего ему не говорила. Наверное, потому, что предчувствовала, что он скажет. Муж молчал, тёр пальцем пятно на столе, которое, конечно, не ототрется – это Алиса поставила, зеленку два года назад пролила. - Галка... Я что думаю... Может, заберем ее к себе? Больница – это как-то не по-людски. Если что, я буду помогать. Она знала, что он так скажет. И гордилась им. Так и хотелось сказать маме: «Вот, смотри, твой высокоинтеллектуальный сын предложил тебя в психушке запереть, а мой деревенский недотепа готов нянчиться с тобой, как с маленькой». Только вот говорить было некому. Мамы уже нет, а Галя даже не заметила, когда она исчезла, когда улетела в небо белой бабочкой, оставив назло Гале эту беспомощную земную оболочку. - Давай, – согласилась Галя и погладила его по руке. Галя думала, что мама будет сопротивляться, но она послушно позволила одеть ее, собрать вещи, только беспокойно озиралась по сторонам, спрашивала: - А где Алушка? Алушка – это собака, мама рассказывала о ней. Умерла, когда маме было двенадцать. Значит, вот какой она себя видит, теперь они с Алисой сверстницы. Галя старалась отогнать от себя мстительные порывы, но они накатывали на неё, как высокий прилив. Когда мама склонялась над тарелкой слишком низко, Галя кричала: - Спину выпрями! Ну чего ты скрючилась, горб вырастет! Когда мама не могла набрать вилкой рис, Галя говорила: - Растяпа, деревенщина! При муже она такого не делала, знала, что он отругает её. Да и сама понимала, как это глупо и по-детски, но поделать с собой ничего не могла. Она повторяла все те колкие, обидные слова, которые все эти годы слышала от матери. Но легче ей не становилось. Точнее, становилось на миг – злорадный проблеск превосходства, а потом ощущение, что в грязи испачкалась. Или в чём похуже. И Галя шла в ванную, погружалась в теплую воду и тёрла себя мочалкой до тех пор, пока кожа не становилась алой как помидор. Но это не помогало. Поэтому она все реже и реже подходила к матери, передавала указания через дочь Алису. Однажды она вернулась из магазина, уставшая и злая, и услышала ласковый голос дочери. - Ну ты чего, бабуля, ничего страшного. Мы сейчас тебя помоем, а одежду постираем, никто и не узнает ничего. Ну чего ты плачешь, не надо плакать! Когда я была маленькая, у меня тоже случались такие конфузы, но мама не ругалась. Мама, вообще, добрая, правда? Пальцы вцепились в пакет так, словно тысячи ветров пытались вырвать его и унести вместе с пельменями и двумя пакетами молока. Галя прислонилась к дверному косяку, прикрыла глаза. Что-то лопнуло в груди, потекло теплым. Она даже проверила, не бежит ли кровь, ощупала себя. Ничего. Опустила пакет, зашла в ванную комнату прямо в сапогах. Мама, скрючившись, сидела в ванной, Алиса поливала ее теплой водой из душа. Галя поцеловала дочь в макушку и сказала: - Иди, я сама. Она взяла мочалку, выдавила на нее душистого геля, вспенила. Потом бережно провела по маминой спине, тихонько приговаривая: - Вот так, смотри, какая хорошая пена, ты же любишь такую... Ей больше не хотелось ругаться. И не хотелось мстить. Вечером она нашла в интернете телефон и позвонила, чтобы записаться в клуб народной песни. Заказала себе платье в цветочек, покрасила ногти красным лаком, который купила пять лет назад, но так и не решилась воспользоваться. Потом, когда она приведет на отчетный концерт маму, та будет улыбаться и скажет, что это были самые красивые песни, которые она когда-либо слышала... Автор: Здравствуй, грусть!