Жизненные истории

- Кто, папа, кто? - Люся прыгала перед отцом, хлопая в ладоши. - С нами будет жить Марина. Бабушка как-то нервно вскинула руки вверх, и улыбка ушла с лица Сергея: - Подготовил бы дитё как-нибудь, а то так сразу. - К чему подготовил? Смешная ты, мама, - Сергею явно не понравилась эта реакция. Он считал, что его радость и счастливое настроение они обе должны были поддержать. Но вышло не так. Получилось, что счастья хотел только сам Сергей. Всю дорогу домой Люся сидела на заднем сидении, надув губы. - Нам так хорошо было вдвоём, зачем? - Тебе нужна мать, мне жена, - спокойно ответил отец. - У меня есть... была мать! - пытаясь перекричать мелодию, звучащую из динамиков, крикнула дочь. - И у меня была жена три года назад, а теперь нет. Надо дальше жить, Люсенька. Я устал один, понимаешь. Марина тебе понравится. Я не заставляю тебя её любить, просто прошу отнестись к ней хорошо. Для семилетней девочки эти слова звучали по-своему. Тогда Люся не осознавала, что может оттолкнуть от себя отца всего несколькими словами. Характером эта девочка с волосами пшеничного цвета была в отца, и это очень мешало им в отношениях. Перед дверью, отец почему-то громко выдохнул и позвонил. Он не открыл дверь своим ключом, как делал всегда, а позвонил. Люся напряглась и уже готова была говорить гадости. Дверь распахнулась и перед ними возникла улыбающаяся женщина невысокого роста. Темноволосая, с милыми кудряшками и зелёными глазами. У неё был идеально ровный ряд белоснежных зубов. Это Люська заметила сразу. Ей с зубами не повезло, и она тут же нашла ещё одну причину не любить эту милую женщину. За отличные зубы. Отец неуклюже приобнял Марину и вошёл в квартиру первым. Люся ещё секунду думала, но тоже перешагнула порог. Всё же это и её дом. Отец всячески подбадривал свою новую возлюбленную, хвалил за то, что она прекрасная хозяйка; удивлялся тому, как она точно подобрала размер платья, которое купила для Людмилы, и совсем не обращал внимания на дочь. Люська обиделась. На лицо было явное замещение дочери на Марину. Марина же старалась угодить Людмиле всеми силами. Она порхала около дочери Сергея и всячески пыталась угодить. Угождала ровно неделю. Люська на контакт не шла. Как-то утром она прямо заявила Марине, глядя в её зелёные глаза, что никогда не будет называть мамой. - Мне это не нужно, - холодно ответила Марина. - Я вижу, что ты не хочешь общаться, так тому и быть. Ты живёшь своей жизнью, я своей. - Отлично, я рада, что ты уедешь! - Люська совсем по-детски захлопала в ладоши. - Нет, я не уеду. Я буду жить здесь, с твоим отцом. Я буду готовить, стирать, убирать, для тебя в том числе, но ничего другого от меня не жди. Это лишнее я смотрю. Люда пожала худенькими плечами и ушла к себе в комнату. Шло время, оно мало что поменяло в отношениях Людмилы и Марины. Хотя, статус Марина теперь был иной - жена. Через год у отца с Мариной ожидаемо родился ребёнок. Люська с нескрываемым пренебрежением ходила мимо плачущего розового свёртка и гордо поднимала нос выше. Марина ничего не успевала, теперь в доме царил беспорядок: копились пелёнки, нестираная одежда, еда готовилась на несколько дней вперёд, крошки можно было встретить теперь не только на кухне. Марина ни разу не попросила Люсю ей помочь по дому или с братом. А вот отец упрекал. - Пол помой, мусор вынеси, Люся, ты же можешь помочь? - Ты тоже можешь. Это твой сын, твой дом, вот и помогай. - Я помогаю, но пока меня нет дома, ты же можешь что-то сделать! - Меня тоже нет дома, у меня школа, хореография, сольфеджио. Отец злился на дочь, всё чаще повышал голос. Марина вставала между отцом и Люськой, просила успокоиться, смягчая градус разочарования обоих. Дружной и счастливой семьи не получалось. Сергей злился, Марина уставала, Люська вечно сидела в своей комнате с закрытой дверью. А время шло. Все стали потихоньку уживаться друг с другом. Проще было никого не трогать и жить своей жизнью. Так и получалось, что Сергей жил своей, Люда своей, а Марина с сыном своей жизнью. Прошёл ещё один год. Артёмка уже вовсю бегал по квартире, надоедал Люське, требовал внимания отца и матери. Марине даже временами казалось, что мальчик может собрать всех отдельных людей в этой квартире в одно целое, в семью. Но этого не происходило. Сергей машинально играл с сыном, но больше ссылаясь на усталость, отдыхал. Люся изредка помогала по хозяйству Марине и даже присматривала за Артёмом, когда было необходимо, но делала это без особого желания. - Завтра идём за обновками! - радостно сообщила Марина всем за ужином. - В парке прогуляемся, мороженое поедим, уток покормим. Нам нужно больше времени проводить вместе и отдыхать. - Ха, - только и сказала Люся. - Угу, - не отводя взгляда от маленького кухонного телевизора, ответил Сергей. Марина вздохнула. Всё как обычно. Утром следующего дня она всех быстро подняла, покормила завтраком и собрала подгоняя. Особого желания идти куда-то ни у кого, кроме Марины не было. Коляску впереди катила Люда, Сергей с Артёмом шли за ней следом, а Марина позади всех. Она улыбалась солнышку, такому редкому в последние дни, и радовалась ветерку, трепавшему волны её волос. К торговому центру нужно было перейти дорогу, все остановились в ожидании зелёного света светофора. Артёмка запрокинул голову, закашлялся и стал давиться. Люда обернулась и посмотрела на брата. - Что такое? - спросила Марина и стала подходить к мужу с сыном на руках ближе. Сергей наклонил сына и похлопал по спине. Люська хотела было развязать брату шарф и отпустила коляску. Девочка сразу почувствовала, что коляска двинулась с места, устремляясь по небольшому уклону прямо на проезжую часть. И не думая, Люда подалась вперёд за коляской, прямо в непрекращающийся поток автомобилей. Марина также не думая, бросилась за девочкой. Она схватила Люсю за одежду, и с силой, несвойственной такой хрупкой женщине, затянула девочку обратно на тротуар, заняв её место. Автомобиль резко затормозил перед Мариной, но тормозного пути оказалось недостаточно. Коляска поехала дальше, а светофор радостно сменил горящий красный глазок на зелёный. Марина лежала на проезжей части, иногда открывая глаза и спрашивая, наклонившегося над ней Сергея: - С Люсей всё хорошо, она не пострадала? Сергей отвечал ей, но она плохо понимала и вновь спрашивала. - Как моя дочь, что с ней? Людмила держала на руках орущего Артёмку и ревела. Издалека уже стал явно доноситься звук приближающейся кареты скорой помощи. - Что случилось девочка? Кто эта женщина? - спросила проходящая мимо старушка. - Мама это моя, мама! - закричала Люська, не переставая рыдать. Артёмка тоже ревел не переставая. Через месяц Марину выписали из больницы. К ней, когда стало возможно посещение, Сергей с детьми ходил вместе. Приносили гостинцы, всё больше шутили. Марина не могла поверить такому перевоплощению. Уже дома Сергей сказал Марине, что в тот миг понял, как дорог каждый из них ему, как осознал всю ценность семьи и жизни. Марина только обнимала мужа и понимающе смотрела в глаза, поражаясь, как несколько секунд изменили всё в их семье. В доме было чисто, одежда постирана и выглажена, холодильник ломился от еды. - Надо же, справились без меня, а я так переживала! - радовалась Марина. - Мы с Люсей думаем, что больше нам таких потрясений не нужно, чтобы быть семьёй и делать всё сообща, мы и так согласны. Правда же, Люсь? - Да, пап. Я тоже так думаю. А ещё, я рада, что мама вернулась домой, наконец-то, мы поедим блинчиков, у папы они не получаются. Марина несколько секунд не двигалась, осознавая то, что только что услышала. Она приобняла Людмилу: - Я тебя, Люся, научу печь блины. Дочь должна уметь всё, что делает мать и даже немного больше. Будет вкусно, уверяю! Автор: Сысойкина Наталья.

- Какая Ленка? - Замятина Ленка, твоя одноклассница. Ну та, за которой ты бегал в старших классах. - И что? Тебе показалось, мало ли похожих людей в мире? И не помню такого. Лучше ужин погрей, а не стой столбом около меня! Инна не стала больше приставать с расспросами к супругу. Поджала губы и ушла на кухню. "Не помнит он. Ага..." – причитала она про себя. Неубедительно соврал Антон. Разве такое забывается? Он был влюблён в эту Ленку со школы. В рот ей заглядывал и волочился за ней по пятам. Он и после свадьбы с Инной, хранил фотографию Лены, а когда Инна обнаружила осколок воспоминаний о былом, то искромсала на мелкие кусочки так, чтобы не склеить. Муженёк сунулся в потайное место, а там лишь обрывки. Другой бы хвост поджал и помалкивал, но Антон негодовал, пиная мебель. Они тогда поссорились круто так, что Инна к своим родителям ушла, — чуть не развелись молодые. Но она тогда узнала про свою беременность и простила супруга, когда он отошёл немного и пришёл мириться. Больше они эту тему не поднимали. И вот столько лет спустя вдруг... Тогда только набирала популярность социальная сеть и многие кинулись искать своих знакомых, друзей детства одноклассников. Вот и Антон угодил в сети и завис в интернете. Инна после того случая, как буквально мужа за руку поймала, когда Ленку на экране увидела, стала подмечать, что он с головой ушёл в "виртуал". Антон частенько с кем-то переписывался. Хохотал, отвечая на сообщения, отмахиваясь от вопросов жены: с кем он общается? "Запаролил" компьютер и телефон. Стал задерживаться на работе. Инна была на взводе. - Мам, да чего ты? Сейчас все в соцсетях сидят. Ну хочешь я тебя зарегистрирую? - Нет уж, хватит нам одного лунатика в семье, который кроме как за компьютером сидеть, больше в квартире ничего не делает. И что только Инна не делала: кабель резала, за "инет" не платила, свет вырубала, – чтобы хоть малость оторвать супруга от голубого экрана. Всё было тщетно. Антон лишь грубил ей и крутил у виска, а потом, психуя, уходил, хлопая дверью. "Хватит! – думает Инна, возвращаясь вечером домой с работы. – Так больше не может продолжаться... Пусть выбирает: или мы с сыном или интернет!" Вошла она в квартиру – кругом темнота. Сынок, Алёшка, к бабушке на каникулы уехал. А муж в зале на диване расположился. В первый раз за несколько месяцев она его увидела не за компьютером. Сначала даже обрадовалась, но не тут-то было. - А чего и то мы без света сидим? – с иронией сказала она, скидывая сапоги в прихожей. - Мне не до смеха, Инна. Хватит язвить! Не видишь, что мне плохо. - А кому сейчас легко? - ухмыльнулась она. - Ужинать будешь? - Сыт по горло! - Так, это уже что-то новенькое! - Болен я, очень серьёзно болен! – дрожащим голосом заговорил Антон. - В смысле? - Я комиссию от работы проходил... В общем, вот! – протянул он жене смятый лист. Инна пробежалась глазами по заключению. Слёзы сами навернулись на глазах. - Но как? Когда? - Инна, я принял решение. Ты должна меня правильно понять... - Ты о чём? - О квартире... - А она при чём? - При том! У вас с Алёшкой есть жильё – тёщин дом. А квартиру мне мама подарила, и я её полноправный хозяин, поэтому мне решать... - Да, конечно, если есть возможность, – не дала досказать она мужу, – давай продадим на лечение, лишь бы победить этот недуг. - Инн, ты не понимаешь? Мне уже не помочь, а квартиру я Ленке отпишу... ей нужнее! – закричал Антон, чтобы ясно донести своё намерение до супруги. - Что? Что ты сейчас сказал? – женщину начало трясти, слёзы в раз высохли на её глазах. - Что слышала! – вскочил Антон с дивана, приготовясь к наступлению. – Можешь считать это моей последней волей! Я хозяин и только мне решать! - Ленке? Ленке? Той самой, Ленке, от которой ты был без ума? За которой волочился ещё со школы? – Инна с трудом верила в происходящее. Теперь понятно с кем Антон общался в сети, кого скрывал от супруги. - И что? Да, ей! Она мне небезразлична. Кто знает, как бы у нас сложилась судьба, если бы она с родителями не переехала тогда в другой город... На минуту Инна впала в ступор, а потом холодным тоном произнесла: - Ну раз ты всё решил... Пусть Ленка за тобой ухаживает и тебя дохаживает. Мне здесь больше нечего делать. – Инна молча собрала вещи, вызвала такси и укатила к маме на окраину города. Антон не ожидал такой реакции от супруги. Он рассчитывал, что после того, как она узнает, что ему осталось недолго, будет согласна с его выбором и останется при нём до конца. Три месяца Инна жила на автопилоте, словно душу вынул и растоптал словами Антон. Алёшка за это время несколько раз к отцу ездил, несмотря на уговоры матери. Батька всё-таки. Жалко. - Мам, представляешь? Папка слёг, не поднимается, а тётка эта ходит хозяйкой по квартире, а ещё она покупателей ищет. При мне, пара супружеская приходила. Так она сказала, что через пару месяцев, а может и раньше... В хоспис его хочет сплавить. Отец как услышал, так от злости прям позеленел. Они сцепились, как кошка с собакой, я и ушёл сразу... – рассказывал Алёшка матери, после очередного похода к бате. - Сам кашу заварил - пускай теперь и расхлёбывает! Вот не жалко мне его... И ты не ходи к нему - нечего тебе там делать! Старалась Инна забыть супруга. А чтобы отвлечься, пошла как-то с подружками в ресторан. А что? Пока с Антоном жила, только и знала: работа - дом, дом – работа. "Тысячу" лет никуда не выходила, а тут возможность представилась. Отдохнула Инна с подругами, с которыми из-за нудного Антона раньше редко общалась. Натанцевались, напелись, всплакнули чуть-чуть девчонки, обсуждая свою женскую долю. Оказалось, что у каждой свои погремушки в избушке... Что поделаешь? Жизнь, она такая. Не может же тишь да гладь всегда быть. Вернулась Инна домой далеко за полночь. Мать и сын были предупреждены, поэтому спать легли и её не ждали. Вышла Инна из такси весёлая. Прохладная летняя ночь. Фонарь, будто специально, вчера ещё перегорел напротив её дома. По темноте к террасе бодро шагает, песенку под нос себе мурлыкает. Давно бы надо было так с девчонками посидеть, молодость вспомнить. Прямо груз с души упал, дышать легче стало. - Инка, как я тебя долго ждал! – раздался голос Антона в темноте. Она глянула, а Антон сидит на пеньке у порога - от калитки его не видно было. В белых брюках и в рубахе, с коротким рукавом, им в тон. Сидит и не шевелится. - Ааааа! - завизжала Инна от неожиданности. Первым делом на ум пришло, что благоверный её ласты склеил и к ней явился его дух. - Инка, прости! Не хотел тебя пугать! Она за сердце схватилась, поняла, что не видение, а муженёк к ней заявился, собственной персоной. Вырядился как жених! Весь хмель в момент улетучился. Ещё бы, чуть сердце не остановилось от неожиданности. - Приду_рошный, чего припёрся? - и давай сумкой своей дамской по бокам охаживать муженька. - Чуть богу душу не отдала. Ненормальный. Пошёл отсюда, чтоб глаза мои тебя никогда не видели! - вопила Инна, ни на секунду не переставая лупасить Антона. Уже и мать и сын всполошились, выскочили. Инка одной рукой в волосы вцепилась, хоть и ниже была, а другой оплеухи отвешивала. Это надо было так перепугать?! На силу мать и Алёшка успокоили. Потом она в слёзы. А Антон голову повесил, блеет как ягнёнок: - Не виноват, бес попутал. Тебя и Алёшку люблю, а эту аферистку выгнал. Выпустила Инна пар. Тогда Антон рассказал, что не болен он. Ошибочка вышла. Сломанным аппарат оказался. Таких, как он, пострадавших, в тот день ещё трое было. И всем, как под копирку, один и тот же диагноз. Он как Ленку выставил, пошёл в больницу, хотел анализы сдать. Срок отмеренный уточнить. Вроде месяц давали, а он - три протянул. А ему там: "Мы вам звонили, предупредили Вашу жену..." - Ленку за супружницу приняли, а может и сама так представилась. А она про то промолчала, хотела квартиру к рукам прибрать, даже место ему по знакомству в хосписе приготовила. - Прости, прости... - твердит Антон стоя на коленях перед Инной. - Всё понял и осознал... Инна пока не вернулась к мужу, решила подумать хорошенько. Антон, как примерный отец всё свободное время с сыном проводит, супруга удивляется столь значительным переменам. У мамы её огород под осень "перерыл". Надо же, а до этого ни разу за пятнадцать лет, что женаты были - лопаты не кинул. По выходным картошку с тёщей на рынок возил продавать, а раньше не допросишься. А да Ленка! Хороший урок преподала, разве мог кто-то лучше научить? Шёлковый мужик стал. Усвоил материал на весь остаток жизни. А с одноклассниками Антон завязал раз и навсегда. Хватит, "наобщался" на всю жизнь. Теперь бы только у жены прощение вымолить. А ещё Антон дарственную на квартиру на неё оформил - в знак безумной любви к жене. Она пока сомневается: стоит ли возвращаться к нему... Хотя Инна дарственную приняла - пусть лежит документ. Он есть не просит. Тем более сын у них общий... Мало ли что! Автор: ГЛУБИНА ДУШИ. Спасибо, что прочитали этот рассказ 😇 Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

– Всё, милый, пошла я, – и выскочила из квартиры, на ходу завязывая кончики платка под худеньким, узким подбородком. – Погостит! Как же хорошо, что погостит! Плохо, что заболел, ну, ничего! Вылечим. Недельку отдохнет, отлежится, и банки буду ему ставить, и горчичники куплю, и горлышко чем полоскать, мож, посоветуют!.. Она шла и шептала себе под нос, не замечая соседей, что здоровались с ней во дворе, не обращая внимания на сигналящие машины и удивленно застывшего полицейского. Нина спешила, внук приехал погостить, но, как назло, поднялась у паренька температура, теперь точно неделю отлеживаться будет. А Нине и радость, все ни одна, с живым человеком в квартире побудет, будет, с кем словом перемолвиться, для кого на кухне стараться, кухарить, жарить, парить и варить. Так еще и блинчиков надо напечь, Масленица же! Ох, любила старушка печь блины: быстро размешивала вилкой тесто, разогревала старенькую, еще мамину, чугунную сковородку, и понеслось! Плетет тесто свои кружева, румянится по краям, вспучивается пузырями. А потом прыгает рыженькое солнышко на тарелку. Один, второй, третий... И вот уже огромная, волнистая по краям колонна стоит на столе, дымит, исходит сливочным маслом, что Нина всегда щедро клала поверх блина. А по квартире - аромат!!! И на столе - красивые, фарфоровые тарелочки, блюдца да розеточки с вареньем, сгущенкой и медом. А где же сметана? Да вот она! Будьте так любезны, передайте ее сюда!.. Муж Нины всем начинками предпочитал сметану, как кот, облизнувшись, намазывал ее добрым, сытным слоем, белое по золотому, и, свернув блин трубочкой, неспеша уплетал женкины блины... Но нет уж мужа, два года, как нет. Дочери не приезжают, так только, звонят иногда, дел у них много, забот. Нина все понимает, но скучает по ним, ох, как скучает... А тут Славик! Внучок, любимый, дорогой, ненаглядный, будет жить у нее. Так и сказал, мол, поживу у тебя, бабушка, недельки две. Ну, Нина его матери-то позвонила, предупредить, чтоб не волновалась. – Олечка, тут у меня в гостях Слава, ты не волнуйся, с ним все хорошо! – Мама! - оборвала ее Ольга. – Ну, конечно, с ним все хорошо! – Да заболел он. Может, приедешь? – Некогда, мама! Разберитесь уж сами! – и повесила трубку. У Ольги очень ответственная работа, и не мудрено, что за ребятенком своим не уследила, простудил Славик ноги, наверное, вот и захворал... ...Нина Федоровна, дойдя до перекрестка, вдруг остановилась. – А чего это я? Мне же надо в сберкассу зайти! – прошептала она и зашагала в другую сторону. В банке прохладно, чисто, народу немного, стулья блестят пластмассовыми изгибами, шуршит кондиционер. Нина Федоровна, переминаясь с ноги на ногу, еле выстояла свою очередь. – Девушка, милая! Мне бы денег со сберкнижки снять. Славик дома один, болеет. Мне бы побыстрее! – Сколько снимаем? – работник банка забегала пальцами по клавиатуре. – Да побольше, наверное. Нам с внуком две недели жить, а я этими карточками-то пользоваться не умею… Не понимаю я, что там и как... Банковская карточка всегда лежала у Нины в кошельке, но она ею не расплачивалась, боялась. -Внук, понимаете! Нельзя ли побыстрее! Славик дома один... – Да, я понимаю, я сейчас все сделаю! Что ж вы ребенка одного дома оставляете? – Ничего, он сможет, он посидит, он у меня очень послушный! Нина получила в кассе нужную сумму, быстренько пересчитала и сунула в кошелек. Мужчина, стоящий рядом, усмехнулся. – Эк нынче внуков-то балуют! Ей бы на эти деньги месяц жить, а она за пару недель истратит... Незнакомец потоптался еще рядом, потом посмотрел на часы и вышел из банка на улицу. ...Нина Федоровна, довольная, что в сберкассе все так быстро получилось, зашагала по тротуару, щурясь от яркого мартовского солнца. – Поздняя в этом году Масленица, поздно и весна придет, - сокрушенно подумала она, - опять снег до апреля лежать будет... Женщина, взобравшись на высокие, скользкие ступеньки, с трудом потянула на себя тяжелую стеклянную дверь продуктового магазина, протиснулась внутрь. – Давайте я вам помогу! – кто-то подхватил Нину под локоть, помог открыть дверь. – Не споткнитесь, тут порог высокий! – Да? – после солнечной улицы все вокруг казалось черным, Нина Федоровна прищурилась. - Ой, спасибо! А я ничего не вижу, слепая стала, ничего не различаю! Она кивнула своему помощнику, тому самому мужчине из банка. Надо же, какое совпадение, в один магазин пришли!.. Народу в продуктовом – тьма! Очереди, везде очереди – за колбасой, за картошкой, за молоком. Яиц на полке всего три упаковки, да и те битые, мятые. Всё смели! И понятное дело! На носу Масленица, все пекут... – Ой, а где ж мясо? Мясо-то у вас где? – Нина остановилась перед пустым прилавком. – Кончилось, бабуль. К вечеру машина теперь придет. – А как же... А что же... Мне надо и котлеток накрутить, и пирог хотела сделать... И курочки надо, любит Слава мой курочку! Она растерянно теребила губы, мяла в руках кончики платка, как-то смешно приседала и крутилась, заглядывая людям в глаза. – Да вы напротив сходите! - посоветовал кто-то в очереди. – Там было, с утра, правда. Окорок был, да и курица тоже... – С утра? а сейчас сколько? – Нина хотела посмотреть на часы, но забыла их надеть перед выходом и теперь нащупала только пустое запястье. – Вот спасибо! Побегу! Побегу! - и хотела уже выйти, но обернулась. – Внучок приехал ко мне, Славик. Мальчик мой ненаглядный! Очередь понимающе закивала, заулыбалась. – На две недели приехал, да захворал. А у меня, как назло, пустой холодильник... Вот беда! – Да... Бабушки- они такие бабушки! - протянул кто-то. - Эх, мне бы к своей заехать, да все времени нет... Очередь вздохнула и сделала шаг вперед... ...Нина вышла на улицу, поискала глазами магазин, оказалось, что он был далеко, нужно идти через подземный переход. – Что, бабуль? Потерялись? Да вон туда нужно нам, я, кстати, тоже мясо хочу купить. Давайте, я вас провожу. Осторожно, скользко тут! – мужчина подставил бабуле свою сильную, жилистую руку. Нина Федоровна мельком взглянула на лицо попутчика. Чуть квадратное лицо, кривоватый нос, шапка надвинута почти на самые глаза, и не рассмотреть, какие они там у него... – Хорошо. Конечно, проводи, милок! Ведь так спешу! Так спешу!.. Внук приехал, любимый, Славик. А ведь и накормить хочется, и побаловать! – Да, я понимаю. Давайте, вот тут лестница. А, что, дома-то тепло у вас? - вдруг поинтересовался мужчина. – Дома-то? Тепло. Батареи дочки поменяли, теплые полы какие-то положили. Хорошо, уютно! Славик раньше все на полу играл... А из-под балкона сифонило, так я одеялами... Одеялами дверь затыкала. Незнакомец кивал, зыркая глазами по сторонам. – Лед! Да куда ж вы пошли? Нам сюда! – Нина почувствовала, что ее тянут вправо, чуть не упала. – Не гони ты меня так, милок. Ноги уж ни те... Тридцать лет у конвейера простояла, вот как в семнадцать мать меня отдала, так и проработала... Болят ножки, не спеши... Нина Федоровна, чуть прихрамывая, шла по улице, держась за проводника, и смотрела по сторонам. – А красиво тут, все же! Ох, красиво, дома-то какие отстроили, высоченные, блестящие! – старушка улыбалась, рассматривая окрестности. – Да, красивые, – буркнул мужчина. – Дорогие, но красивые. Для толстосумов. – Ну, зачем вы так! Мои девочки работали много, вот, квартиру купили. И никакие они не толстосумы. Как пчелки трудились, вот и результат. – Пчелки... – эхом повторил незнакомец. – Ну-ну... – А как вас зовут? Меня Нина Федоровна. – Коля я. – Очень хорошо, а то даже не познакомились... – Все, пришли. Вот магазин. Я тележку возьму, давайте вместе туда все сложим, а я катить буду. – Ой, хорошо! Вот хорошо, добрый вы, Коля, грустный какой-то, но добрый. Мужчина хмыкнул, выкатил на свободное место тележку и двинулся по рядам. Ниночка еле поспевала за ним, глаза разбегались от заполненных продуктами полок. – Это ж какое изобилие! Всего как много! Так, мне надо это, это, это... Тележка наполнялась, женщина уже мысленно стояла на своей кухоньке и готовила угощения, чтобы порадовать Славку. Коля тоже набрал продуктов - холостяцкий набор для того, чтобы скоротать вечерок. – Я, кажется, все положила. Ой, а "Петушков"! Леденцы на палочке вы, Коленька, не видели? Славик их очень любит. – Там, – махнул рукой мужчина налево. – У касс стоят. – Ну, тогда поехали, поехали скорее. Мне в аптеку еще нужно. Мужчина шепотом выругался, но потом улыбнулся. – Конечно, Нина Федоровна, и в аптеку зайдем! Внук болеет, значит, нужно лечить!.. ...Кассир, поправив синюю жилетку, сложила покупки сумки и, показав на табло, назвала общую сумму. – Оплата картой? – Ой, детка, не надо картой, я лучше... – Да, картой, – Николай успокаивающе погладил растерянную Нину по плечу. – Давайте, я вам помогу. Где карточка? – Карточка... Вот карточка, – Нина Федоровна вынула из кошелька бумажный конвертик. – Вот к ней какие-то бумажки, дочка мне писала. Коды там какие-то, я ничего не... – Разберемся. Так, сколько с нас? – Коля уверенно приложил карточку к терминалу, тот пискнул, мужчина набрал цифры, написанные красивым женским почерком. – Оплата прошла, спасибо, – кассир протянула Нине Федоровне чек и покраснела под пристальным, зазывным взглядом Николая... ... – Сумки у вас тяжелые, я помогу! – Коля опять шел рядом, помогая старушке переступать проталины и обходить лужи. –Так ведь спешишь ты, наверное? – Нет, выходной сегодня, пойдемте!.. ...В аптеке тоже управились быстро. – Славику нельзя таблетки, что-то там с желудком. Я его травками лечу, – пояснила Ниночка, складывая в сумку упаковки ромашки, каких-то смесей и медовые пастилки. Он, конечно, морщится, мордашка такая смешная у нег остановится, а что ж делать… – А от температуры? Взяли от жара? К вечеру температура у него как поднимется, так я разотру ему спинку, полотенчико холодное на лобик. Как рукой все снимет! Тошнит его от лекарств. Николай пожал плечами. – Вот хилый пацан! Немудрено, с такой бабкой жить, небось, пылинки сдувает с парня, растит рохлю! – подумал он. Николай вспомнил свое детство. Там все было по-другому – жестко, четко, было много самостоятельности, мало ласки и всегда – одиночество, всепоглощающее, постоянное одиночество. И теперь забота о ком-то чужом вызывала разве что презрение. – Далеко нам? Может, на автобусе? – кивнул головой Николай на подъезжающий транспорт. – Не, нам вон в тот дом! – Нина Федоровна махнула рукой на новенькую, с подземным гаражом и колоннами, высотку. – В эту стекляшку? – переспросил Коля. – Да, – Нина улыбнулась. – Как вы это хорошо сказали! "Стекляшка". Блестит весь, как изо льда, красиво! – Квартиры большие? – Николай развлекал женщину разговором, поддерживал под локоть одной рукой, а другой тащил тяжелые, отвисшие деликатесами пакеты с продуктами. – Ну, да, большие! Славик совсем маленький когда был, на самокатике по коридору катался. Но, знаете, убирать тяжело такую квартиру, долго... А у меня ноги больные... Ладно. Вот и пришли, я ключи сейчас выну. Нина Федоровна впустила помощника в подъезд, кивнула консьержу и вызвала лифт. – А вы что же, один? Жена-то есть? – Нет, – буркнул Коля. – Ничего! Еще найдете хорошую! Все впереди... – она помолчала, а потом вдруг предложила: – А, давайте, вы у нас останетесь на обед? Я быстро все приготовлю, а вы пока со Славиком поговорите. Он у меня моделями самолетов увлекается, занятные такие, деревянные. И блинов напеку. Вы с чем их любите? – Кого? Блины-то? – Николай задумчиво пожал плечами. – Да ... Ну... С творогом. – Что? С творожком? – Нина Федоровна сокрушенно всплеснула руками. – А я не купила! Ой, вот раззява! – Ничего, я переживу. Наш этаж. Николай вышел первым, остановился, ожидая, пока Нина откроет ключом дверь. Сейчас главное действовать осторожно, не суетиться. Бабкин кошелек у него в кармане, карточка там же. Отправить хозяйку на кухню, занять чем-нибудь мальца, а самому пошарить, наверняка где-то еще прячет старуха деньги. Такие всегда прячут, "на похороны". Его мать прятала под бельем, думала, Колька туда не сунется. А он нашел, сразу... Нина Федоровна копалась у двери, ключ никак не попадал в скважину. – Коленька, не поможете? Руки что-то трясутся! Николай чертыхнулся, переложил пакеты в другую руку, выхватил у Нины ключи. – Всё, открыл. – Спасибо, вы проходите! Проходите! Славик! У нас гости, такой приятный мужчина! Сумки помог мне донести! – заголосила с порога старушка.-Сейчас он выйдет, Коля! Славочка стеснительный у меня, ужас, какой стеснительный! – обернувшись, пояснила она гостю. Николай натянул улыбку, глядя в коридор. Мальчишка, поди, уж не малыш. Надо подход будет найти, а то еще испугается Колькиной небритой рожи! – Спит, наверное. Ну, пусть поспит, а вы переобувайтесь, вот тапочки, – начала ухаживать за гостем Нина. – Комната туда, – она махнула рукой вправо. – Посидите, отдохните, я быстро! Коля, пряча от хозяйки рваные на пятках носки, нацепил тапки и прошаркал в комнату. Там, на полках, в рядок, стояли самолетики, аккуратные, выкрашенные в яркие цвета, некоторые даже с табличками. – Во пацан дает! Делать нечего, хлам собирает! – подумал Коля и услышал голос Нины Федоровны. – Подошли? Тапочки подошли? – Ага. – Хорошо. Это от мужа остались. Так в них и умер... - вздохнула Нина и зашуршала пакетами. Николай брезгливо поморщился, выглянул в коридор, убедился, что бабуля ушла на кухню, а потом, окинув взглядом гостиную, стал аккуратно открывать шкафчики, отодвигать ящички, приподнимать стопочки носовых платочков и салфеток. – Нашел! – сердце радостно застучало, в карман прыгнули серьги и колечко, видимо, обручальное. Туда же – заграничные монетки, цепочка, наверное, серебряная, потом разберемся. А это что? Батюшки, конвертик. Вот и "похоронные". Удача, однако!.. Николай уже развернулся, чтобы быстренько выйти из квартиры. пока больной Славик не выскочил откуда-нибудь, или Нина Федоровна не пришлепала, чтобы пригласить его обедать. Хотя... Поесть было бы не лишним, живот подводило. Нет, все же пора! Не стоит злоупотреблять... Коля прошмыгнул в прихожую, тихонько натянул куртку и нагнулся, чтобы зашнуровать ботинки, но тут кто-то схватил его за шкирку, рванул вверх и повернул к себе. Высокий, квадратный амбал с распухшим от насморка лицом крепко держал Колю и тряс, шепча: – Да кто ты такой? Что там у тебя?! А ну карманы обратно выворачивай! – Ой... – писклявый возглас вырвался из трясущегося Николая. – А вы кто? Вы папа Славика? Но тетя Нина не говорила… – Я? Я Слава, а ты? – Слава? Но... Вы же маленький, самолетиками увлекаетесь... – Ага, есть такое дело. Ты что тут делаешь? Бааааа! – прорычал Славик, не забывая потряхивать гостя. – Ба! Ты кого привела? – Ой, Славочка проснулся! Вот, Коля, это мой внучок, Слава. Ты чего встал? Температура есть? Ты уже познакомился с Колей? Он мне так помог! Так уж помог! – Нина Федоровна выглянула из кухни, но тут ее улыбка слетела с губ, и они вытянулись в удивленную трубочку. – А что тут происходит, Славочка? Я тебе отвар сделала... – Потом, ба. Отвар потом. Тебя ограбили, бабуль. – Как?! Где?! Коля, вы никого не видели? Нина Федоровна удивленно оглядывалась. – Ба, ну, нельзя быть такой! Жулье в дом привела! Николай отлетел под вешалку, сполз по стене и затих. – Карманы выворачивай! – гаркнул Слава. Гость послушно стал выкладывать добычу на пол, потом пододвинул все амбалу. – Всё? – Всё! Всё! – закивал Коля. – Слава... Это как же так! Я ж ему свой кошелек отдала... И карточку... – старушка уронила половник и схватилась за сердце. По квартире пополз запах подгорелого блина. – Славочка! Ты только не бей его! Не бей, умоляю тебя! Он же даст сдачи! Давай, полицию вызовем! – Эх! Ба, только потому что ты просишь... – внучок поиграл мускулами, потер подбородок и вынул из кармана тренировочных штанов телефон. Николай хотел, было, метнуться к выходу, уж не до ботинок сейчас, но Славочка наступил ему на ногу, заставив скривиться от боли. – Подожди, – прошептал внук на ухо гостю. – Сейчас ребята приедут, будем Масленицу праздновать. Ты с чем блины-то любишь? – и подмигнул, страшно, беспощадно. – Я... с творогом... – пролепетал Коля. – Ну, а у меня аллергия на творог. Так что извини, поедешь ты с ребятами в другое место. Праздновать... ...Нина смотрела в окошко, как наряд полиции сажает притихшего Николая в машину. – Ну, вот... Опять я ошиблась... И почему со мной вечно что-то случается! И Славу мог же он обидеть! – вздохнула она, потом махнула рукой и защебетала. – Славочка, внучок! Иди кушать, милый! Я уже на стол накрыла! На праздничной скатерти, рядом с салатами и печеной курочкой, дымила легким паром башенка блинов, теснились вокруг блюдечки с вареньем да медом, чай темно-рубиновым пятном трепетал в чашке, а самовар, пузатый, с чуть подкапывающим краником, растопырил свои ноги-подставки, надрываясь от своей важности. Масленица… И внучок приехал… Больной, жалко его... Нина, замерев, смотрела, как Славка уплетает блины, улыбалась и вздыхала, потому что показалось ей, что с утра Славочка даже немного похудел от этой проклятой болезни. Ничего, теперь он в надежных руках, в бабушкиных!.. Автор: Зюзинские истории.

Лена ушла, прикрыла дверь, повернула ключ. Мила полежала ещё немного. Голова гудела от бессонной слезной ночи, она прерывисто выдохнула, отерла руками лицо. Глаза тереть было нельзя – там густо накрашены ресницы, вчера она так и не умылась.И чего на нее нашло? Подумаешь – отказали в работе. Но Мила понимала – отказ этот был всего лишь последней каплей, поводом к взрыву эмоций.– Скотина ты, Вадик..., – уже спокойно прошептала Милка привычную в последние дни фразу и повалилась на другую сторону кровати.Она полежала ещё чуток, глядя на щель в общежитском потолке. Совсем недавно потолки перед ней были другими – глянцевыми, многоуровневыми. Совсем недавно..." И эти козлы тоже!" – ругала про себя Милка работодателей, а особенно эту мымру, которая отзвонилась и елейным голоском, будто б сожалела, объявила ей о том, что "ее кандидатура им не подходит..." Высшее образование им подавай! А чем она хуже? Высшее... На высшее деньги нужны, а ее вина лишь в том, что родилась не в той семье. А в школе, между прочим, училась она очень даже неплохо. Все учителя говорили – способная.Вот только...Вот только вспоминать детство не хотелось совсем. Ещё когда старший брат Антоха жил дома, было сносно. Антоха ее в обиду не давал. Он вообще ей в последнее время заменил и мать и отца. Даже косы плел, когда была поменьше. И в техникум он направил, и с общагой он помог.А мать... Эх, мать...– Ой, Катька, смотри... Ноги-то у твоей вымахали и волосья в пол. Как бы скороспелкой не стала!– И не говори, Валюха. Заботушку на свою голову вырастила, выкормила! – охала мать на той же ноте, качая согласно головой и разливая остатки бухла.Впрочем, остатками тут не завершалось – магазин был на первом этаже их дома. Долго ли сбегать...Все чаще материнские и отцовские периоды нормальной жизни сменялись запоями, все чаще дети были предоставлены сами себе. Милка однажды видела, как ревел Антоха. Здоровый, спортивный – мышцы под футболкой видны, он утирал кулаком сопли, отворачиваясь от младшей сестры, стыдясь. И Милка точно знала – почему.Его тренер на соревнования готовил, но отец, услышав о том, что за поездку надо платить деньги, послал тренера куда подальше. Остался Антоха дома, а вся команда его уехала.Сразу после девятого класса брат из дома уехал. Нашел работу в Мурманске и укатил. А через два года помог уехать и Милке.А Милка к тому времени вообще расцвела. Волосы прямые, длинные, ноги от ушей, губы пышные и глаза, как у лани – огромные. Группой с курса проходили они практику на химическом производстве, там-то и приметил ее сотрудник – Вадим Дементьев. И был он сыном соучредителя производства.Совсем немного повстречались, и привез он ее к себе на квартиру. Милка была на седьмом небе от счастья. Ничего и не требовала, хоть девчонки и намекали, что, мол, поматросит...– Ладно вам. Хоть уж прикройте свои рты завистливые, – парировала Милка.Сейчас она и им готова была простить всё. Как не завидовать-то, когда после занятий встречал ее черный джип, медленно опускалось тонированное стекло машины, а там такой красавец в черных очках. Милка лихо открывала дверцу и запрыгивала в просторный джип, только ноги из короткой кожаной юбки мелькали – это ли не счастье?Она вся ушла в эту любовь. И первое время Вадим – тоже. Он устраивал ей романтические вечера, водил в рестораны, познакомил с родителями, обещал женится. Они съездили в Турцию, где Милка покоряла всех своей невероятной фигурой, были и в Сочи. И она не сидела сложа руки – баловала вкусными тортиками, которые он так любил в ее исполнении, наводила домашний уют.Она похорошела очень. Приоделась, в хорошем салоне делала окраску волос и стрижку, бывала в тренажерке. Техникум она закончила, но устраиваться на работу не спешила. Какой смысл? Деньги у Вадима лежали в открытом доступе, в прикроватной тумбочке – пользуйся. Но Милка поначалу отчитывалась за каждую копейку, не привычна она была к такому количеству денег. Но, как известно, к хорошему привыкаешь быстро. Когда прошло время, поняла, что эти "мелочи" Вадима не слишком интересуют. Суммы до ста тысяч для него и не суммы.Вот только место в общежитии удержала по совету брата. Зачем? Глупый... Общага была старая, комната на двоих. Неужели она туда вернётся?Но вот вернулась ...Девчонки делали вид, что жалеют, охали и ахали, но, наверняка, шушукались за ее спиной. Уж слишком амбициозно повела она себя, когда привалило ей счастье... Зависть их длилась дольше, чем счастье той, кому они завидовали. Они с Вадимом начали ругаться года через полтора совместной жизни. По поводу и без. Вадим ушел. Мила узнала – ушел к другой. Какое-то время она жила в его квартире. Но вскоре Вадим культурно попросил квартиру освободить. Милка не поверила своим ушам. – Я не могу больше, Мил. Пятый раз говорю – собирайся. Я приеду и просто выкину тебя! Ты этого ждёшь? Ну, по-хорошему же прошу. – Вадим, милый... Вадим, ну, послушай... – Я не хочу слушать. Я несколько месяцев это слушаю. Сто раз. Мил, пожалуйста... – Но я изменюсь... Потом он приезжал. Садился в кресло, опирался локтями о колени, опустив голову вниз. – Какой ты хочешь, чтоб я была? Скажи – я буду, – она садилась перед ним на колени, необычайно красивая в своих муках. – Мил, ну, не унижайся. Сколько можно! Я денег тебе дам, но давай нормально расстанемся. Сказал же – другую люблю. А ты... Понимаешь, ты – одинаковая всегда, ты – не та, что мне нужна. Прости, что понял это не сразу. Собирайся... – Вадим, неужели она лучше. Ей же сорок... Вадим поднял на Милу глаза. Так... ещё не хватало ему обсуждения той, которую он любит. Он стукнул себя по коленям, встал. – Ну, во-первых не сорок, а тридцать четыре, как и мне, если помнишь. А во вторых – где твой чемодан? Он сам нашел чемодан, но она выдернула из его рук ручку, и начала молча, умываясь слезами, собирать вещи. Он сказал, чтоб собрала всё, обещал привезти в общежитие оставшееся сегодня же вечером. Пока она собиралась, ушел на кухню. Золото, подаренное им, Мила тоже забрала. Имеет право. Ее он отвёз к общаге с одним чемоданом. – Вадим, я люблю тебя, – пытаясь ухватится за соломинку, заплакала она перед общагой. Но он вытащил чемодан, открыл ей дверь, сунул денег, закатил чемодан в холл. – Ты - скотина, – прошептала она, держа руку с деньгами перед собой. Ей казалось, что эти деньги символизировали какую-то ее цену, плату за все то добро и любовь, которое она дарила ему почти два года совместной жизни. Вадим улыбнулся, поставил чемодан возле стойки вахтерши и даже не поднял его по лестнице на второй этаж. Казалось, этой фразы он ждал. Через час он уже привез все остальные ее вещи. И вот уже три месяца, как Мила жила в общежитии. Первый месяц она дулась, но чемоданы не разбирала. Всё казалось, что Вадим одумается и вот-вот вернёт ее. Второй – действовала. Она обрывала ему телефон, ждала на стоянке возле машины у завода, жаловалась брату. Она себя не узнавала. И Антон кричал: – Людка, ты что творишь? Я тебя не узнаю. В кого ты превратилась? Ты ж нормальная была. Плюнь ты на него и живи, как жила... Но Мила не могла уже так жить. В ее планы вошли совсем другие мечты, и возвращаться к прежним она не хотела. А Вадим сменил стоянку и перестал брать трубки. Деньги Вадима кончились, она продала золотое кольцо, потом браслет. Пару раз присылал ей денег Антон, а Мила все никак не могла найти работу по душе. – Все, Милка, надоело. Я тоже деньги не рисую, ищи работу! На меня больше не расчитывай, – уже огрызался Антон. Милка делала вид, что живёт, что ищет работу, что ест... Питалась в кафе, готовить на общежитской кухне не хотелось. Она искала вакансии престижные, весомые, с хорошей оплатой, ходила на собеседования, на нее засматривались работодатели, обещали перезвонить, и все по-пусту. На завод химический, где работал в руководстве Вадим, ей путь был закрыт, на остальных производствах требовались лишь рабочие. Подобные должности ее не интересовали. Ленка, соседка по комнате, звала ее в магазин, но это было уж вообще ... ниже плинтуса... Странно... вот ещё совсем недавно в тумбочке любимого стопкой лежали пятитысячные бумажки, и она перекладывала себе в кошелек столько, сколько требовалось, а теперь вынуждена считать копейки, продавать золото... Не справедливо всё это! Ох, как несправедливо. Если б знать... Вадим сошёлся с женщиной совсем непохожей на нее. Была она крепка, совсем не фигуриста, даже как-то коренаста. В сторону такой Милка даже головы бы не повернула. Соперница была коротко стрижена и покрашена в какой-то светло-рыжий тон. В общем, в сравнение с Милой она не шла совсем. А ещё была она не одна, с ней прицепом шла дочь лет десяти-одиннадцати. У Милы в голове не укладывалось, как такое могло случиться? Как? Как можно было променять ее ... на эту? Мила знала: тетка – врач-массажист, записалась на прием в массажный салон именно к ней. Такой придумала себе метод мести. Но массажировала ее другая девушка, объявила, что Георгиева в отпуске. И сейчас Мила, ну или Людмила, Люся ( эти имена она ненавидела) сидела на койке в общаге и продолжала рисовать планы мести. Ах так, да? Так... Ну, раз не догадалась отложить себе денег, пока жила в роскоши, нужно взять их сейчас. Просто – взять... И сделать это просто – у нее остались ключи от квартиры Вадима. Нет, один ключ она вернула – вложила ему в ладонь при расставании, но он и не подумал о том, что у нее есть второй. Их была целая связка, вот Мила и взяла уж давно и чисто случайно, по необходимости. Ключ остался у нее в кошельке. Да, у нее есть ключ .. Ключ от квартиры, где лежат в тумбочке деньги. И много там чего ещё лежит. Но заранее строить планы Мила не стала. Это никакой не грабеж. Просто она возвращается за своим – за тем, что ей могло принадлежать по праву. Она встала с койки, направилась в ванную. Ух, лицо опухшее, неузнаваемое. Она умылась холодной водой, и старательно накрасилась. Достала черные очки, хоть и шла поздняя осень. Милка шла на дело. И сейчас казалась себе этаким олицетворением справедливости. Да, она накажет злодея и, чисто заодно, немного обогатится сама. Она натянула одну колготину, и вдруг что-то ёкнуло в груди. Господи, что это с ней? Она ли это? Добрая открытая девчонка, страдающая от вечного пьянства родителей, та, которую брат тянул из садика, которая так мечтала о большой любви, о детях... О том, что никогда ее дети не будут видеть одутловатое лицо пьющей матери. Но она смахнула сомнения и продолжила одеваться. Мила приехала на старый адрес, зашла в подъезд. Она знала: Вадим, и его новая пассия – на работе. Она ждала девочку из школы. Нужно было выяснить – во сколько та возвращается. Позиция для наблюдения было удобной, но теперь ей казалось, что неудачной. Увидят соседи... Может быть даже уже какая-нибудь любознательная старушка наблюдает за ней в глазок двери. Она волновалась, руки ее тряслись, она достала перчатки – черные, шелковые, "перчатки воровки" – подумалось. Она их любила, но тут же решила,что после "дела" выбросит, не сможет носить. И вот снизу раздался знакомый щелчок, потом ещё – она заглянула в щель. Девочка в светло-бежевой куртке отпирала двери квартиры Вадима. Луч света упал на лицо ребенка, и Милка испугалась, разогнулась, спряталась в тени. Собаки нет точно, она б залаяла. Ага... Она посмотрела на часы – полвторого. Ясно... Режим работы Вадима она знает, массажного салона – тоже. Значит утром, когда все разойдутся, можно действовать. Времени у нее будет предостаточно. Ночью Милке приснился сон. Ей приснились ее дети – девочка и мальчик. Они смотрели на нее сквозь решетку в зале суда. И рядом с ними был почему-то Вадим, как бы их отец. Его загорелое выхоленное лицо, высокие брови, круглые глаза на выкате – всё она видела хорошо. Но ей было всё равно, ей стыдно было перед детьми... На следующий день запланированную слежку Милка проспала. Стряхнула сон и помчалась к дому бывшего. Когда подъехала туда, шел уж десятый час. На лестнице услышала шум, кто-то спускался на лифте, и она предусмотрительно промелькнула, чтоб ее не увидели. Из лифта кто-то вышел внизу, хлопнула дверь. Она поднялась на площадку, встала перед высокой дверью. Выдохнула... Дом этот был довольно известным, находился в центре города, во многих квартирах, выкупленных у стариков, шел ремонт. Вот и сейчас кто-то стучал вверху, мешал прислушаться. У Милки мелко билось сердце, потели руки и даже перчатки, казалось, стали влажными. Она нажала на кнопку звонка. Фразы были заготовлены: "Доставку заказывали? Ой простите ошиблась" – для девочки. И " Могу я забрать свой сноуборд?" – для Вадика или его пассии. Когда-то Вадим купил ей доску, но катальщица из нее не вышла. Можно сделать вид, что сноуборд ей срочно потребовался. Впрочем, Милка была практически на все сто уверена, что дома никого нет. Это так – для подстраховки. На звонок никто не ответил, как и ожидалось. Она вынула из сумки ключ, сунула в скважину и он легко повернулся: замки Вадим не сменил – это так на него похоже. Мила вошла, бесшумно заперла дверь за собой. Она вошла в гостиную. Пришла мысль – лечь на диван, нога на ногу, налить себе бокал вина и встретить вот так хозяев. Но это было бы уж слишком. В гостиной практически всё осталось, как есть. Светлая стенка с посудой и книгами, огромный телевизор, два велюровых дивана на кривых ножках и такое же кресло. Милка прошла в свою комнату. Захотелось посмотреть – что там... Там была комната девочки – помятая полуразобранная постель, у тумбочки – ранец, на столе школьные учебники, какое-то тряпье на стуле. Посреди – детский дворец для Барби. Новый светлый ковер, а обои, подобранные, кстати, лично ею, не поменяли. Мила наморщила лоб. Уже хотела выйти, как вдруг услышала звук за кроватью. Она оцепенела, затаила дыхание. Сердце казалось, тоже остановилось. И тут звук повторился. Мила медленно двинулась к окну, и тут увидела два зеленых глаза – за кроватью стояла большая пластиковая коробка, в ней лежала кошка с котятами. Кошка была светло серой с дымкой, вислоухой, она настороженно смотрела на гостью. – Ух ты, – вырвалось у Милки, она подошла ближе, – Не бойся, мамка, не трону я твоих котят. Корми, корми... Она выдохнула и направилась в спальню за деньгами. В спальне был идеальный порядок. Даже светильники стояли на тумбочках симметрично. Кровать – как с иголочки, и ни одной тряпки. Милка тоже старалась держать квартиру в порядке, но сейчас порядок был просто идеальным. Она обошла кровать, распахнула шкаф. Там висели чужие наряды. Захотелось похулиганить, повыбрасывать всё на пол, затоптать ногами. Но она отогнала это желание, прикрыла шкаф, глянула на себя в зеркало. Взгляд злой, губы сжаты – типичная злодейка. Она открыла тумбочку. Деньги, как и прежде, лежали открыто, стопкой. Она взяла все. Тут было тысяч двести, а может и больше, сунула себе в сумку неаккуратно. Поискать золото? У "этой" ведь наверняка немало золотишка. Но копаться в тумбочке соперницы было уж совсем низко, и Милка направилась к двери. Настроение поднималось, но накатывала и какая-то злоба. В квартире жили ненавистные ей люди, а ее отсюда выставили, как ненужную вещь. Хотелось напакостить, оставить хоть какой-то знак. Она метнулась на кухню и огляделась. Что? Что можно сделать такого? Кошка! Что можно свалить на кошку? Она наклонилась, достала мусорное ведро и вывалила всё содержимое на пол. Содержимого было не так уж много, но Милка была довольна, поразбросала грязь ногой. Она положила ведро набок – можно было подумать, что его вытащила кошка. Очень постаралась и вытащила... Дверь кухни была открыта. И при Милке они ее не закрывали. Рифленое стекло двери было затемнено. Милка выходила из кухни и вдруг поймала мельком что-то за этим стеклом. Она уже подошла к входной двери, но это "что-то" насторожило. Она не успела испугаться, сделала пару шагов назад, взялась за дверную ручку, потянула дверь и.... За дверью, вжавшись в стену, стояла девочка в светлом махровом халате. Она во все глаза смотрела на Милку. Милка секунду молчала, а потом вдруг с удивлением спросила: – Ты что тут делаешь? – Ааа... А Вы? – ответила вопросом на вопрос девочка дрожащим голосом. – Я? Я, вообще-то, тут жила. Тут вещи мои, – почти уверенно произнесла Милка. – А я сейчас живу, – тихо ответил ребенок. – Ясно. А почему это ты не в школе? – грозно спросила Милка все ещё не решив, как теперь выйти из этой ситуации. – А у нас школа не работает сегодня, там воды нет, – промямлил ребенок опустив плечи. Девочка ее боялась, Милка это поняла. – Да чего ты струсила-то? Не бойся, уйду я сейчас. – А Вы меня не убьете? – вдруг спросила девочка, хлопая длинными ресницами. – Что-о? Обалдела что ли? Я вообще за сноубордом пришла. Не знаешь где? Искала искала..., – наконец-то пришла идея, Милка нервно стянула перчатки. – Сноуборд? На балконе он, я знаю. Мне дядя Вадик его..., – звонко начала она, но осеклась... – Ну, договаривай, договаривай. Обещал, да? Она кивнула. – Но мне он не нужен, – оживилась, – Совсем не нужен, возьмите, пожалуйста, – она помчалась к балкону. Милка шла следом, села на диван в гостиной, все ещё обдумывая, как теперь быть. Девчонка выскочила на балкон, пахнуло холодом. Она могла бы закричать, позвать на помощь, но вернулась со сноубордом в руках. – Вот, – протянула, – Протереть? – Нет, вон в прихожей поставь. Девочка поставила сноуборд в прихожей, вернулась и испуганно присела на краешек дивана. – Ну-у, как вы тут поживаете? – протянула Милка, чтоб хоть о чем-то спросить. – Хорошо. Только... – Чего? – Я по школе своей скучаю, по девчонкам. И по папе... – По папе? А чего, мамка развелась с ним? – Да. Давно уже. Он вино любил. Но я все равно его люблю, он ведь мой папа. А пьяный он даже веселее. – Ооо, – Милка вспомнила свое детство, – Тебя звать-то как? – ЛюсИ, – с ударением на последний слог ответила девочка. – Люси? Ну, прям, как собаку. Люда, что ли? – Ну, да. Только мама меня Люси зовёт, и в школе... Я привыкла. – Так мы с тобой тёзки. Только я – Мила. Мне так больше нравится. Ну, подружки Милкой кличут. – Как корову, – ответила девочка, типа, отомстила. – Сама ты, корова, Люси! – Мила немного расслабилась. – Ну, а Вадик как, папа твой? – Нет он не мой. Просто мамин муж. Я не знаю. Я, наверное, не люблю его. Он какой-то... Немного ненастоящий. Пытается мне угодить во всем, а я вижу – не по-настоящему он. А мой папа – настоящий... – Ох, Люси... У меня папка тоже пил. Поначалу вот так, как ты рассказываешь – веселей лишь становился. А потом... Вот что я скажу тебе: если пил, правильно твоя мамка с ним развелась. Моя вот не развелась, так и сама спилась. Понимаешь? Мы с братом такого насмотрелись... И тут Люси вдруг заплакала. – Ты чего? Чего ты, маленькая? – Милка вскочила, присела перед девочкой. – Я просто...я просто..., – хлюпала та носом, – Я просто никому это не говорила. Я стараюсь хорошей быть. А они... Зачем они? Зачем пьют, зачем разводятся? – А с мамой? Почему с мамой не говоришь об этом? – Не знаю, – Люси утерла нос, – Она плакала тоже сначала. Я случайно увидела. А теперь – радостная. Я ее расстраивать не хочу. Вот и делаю вид, что мне нравится всё. Только Дымке вон рассказываю... А вы с Дымкой тоже говорили, я слышала. Значит, Вы – добрая. Вы же никому не расскажете? – Нее, зуб даю. А Дымка – это кошка твоя? – Ага, – глаза заблестели, – Вы котяток видели? – Да-а, классные котята. Ушей совсем нет. – Есть, – Люси уже направлялась в свою комнату, за ней шла и Милка. Они уселись на пол, Люси дала Милке котенка, и Милка поплыла. Она прижимала его к лицу, теребила. Люси что-то рассказывала о кошке. Мила совсем забыла цель своего визита, вздрогнула, когда у девочки на столе зазвенел сотовый. Она быстро вскочила на ноги, схватила телефон. – Да, мам... У Милы ушло сердце в пятки, выступила испарина. Господи, что сейчас будет! Она не дышала. Мысли одна за другой метались в голове. Она прижала к груди котенка. – Всё хорошо. С Дымкой играю... Да, поела ... Нет, не доделала ещё. Но мне только русский остался... Пока, мам. Она говорила и поглядывала на Милу. Мила сидела ни жива ни мертва. Люси отключилась и вдруг предложила: – А хотите котёнка взять? – Я? – Мила посмотрела на того котенка, которого держала, на самого маленького, – Не знаю. Я же в общаге живу... – Берите. Их таких за дорого берут, а Вам так отдам, бесплатно. – А родители не отругают? – Нее, скажу подружке подарила. И правда, давайте дружить... Вот Вы где работаете? – Я? Пока нигде. – Жаль, а то бы я могла к вам на работу забегать. – Да, верно... Ты знаешь, я, пожалуй, взяла бы вот этого, – она приподняла мягкое пушистое безухое существо. – Эту. Это девочка. А имя? Имя ей придумаете? – Имя? Имя...., – Мила положила котенка на ковер, он смешно побежал боком, они обе засмеялись, – Люсенька! А чего... Подарила Люси, приняла – Милка. Пусть Люсей будет, – она прилегла на ковер, вытянулась, поймала котенка, прижала к щеке покачиваясь, – Ох, до чего же она хороша! – Берёте? – Беру, –весело кивнула Милка. – Тогда... , – Люси помчалась на кухню и оттуда раздалось громкое, – Ой, мамочки! Мусор! Милка совсем забыла об этом. Она быстро положила котенка в коробку и метнулась следом. – Прости! Я сейчас, – она руками начала собирать мусор в ведро, – Я случайно задела. – Вы что! Сейчас метелку принесу, – девочка шагнула в ванную. – Да я не брезгливая. Милка подумала о том, что Люси сквозь стекло двери наверняка видела, что не случайно ведро упало. Уборку они закончили вместе. Люси полезла в холодильник, достала корм для котят. – Ого, здорово... Слушай, в общем, я тут... , – Мила вздохнула тяжело, – В общем, я тут надурила... – Ничего страшного, – Люси перебила ее, она неумело по-детски мела, размазывая сырость, и говорила, – Я сразу поняла, что Вы добрая, что не убьете меня. Вы просто обиделись на дядю Вадима из-за мамы. Наверное, Вы его очень любите, да? – Люблю? Да нет. Вот сейчас уж точно знаю, что нет. Просто с ним было легче, понимаешь? – Понимаю, – вздохнула Люси, как взрослая. – Ну, вот что. Я сейчас пол тут помою, выходи, – махнула рукой Мила. Тряпка была на привычном месте, Милка мыла пол так старательно, как не мыла для себя. Она собрала мусор, вынесла его в прихожую. – Слушай, а у тебя коробочки нет никакой, чтоб котенка положить? Люси побежала искать коробку, которая, в принципе не очень была нужна, а Мила быстро схватила свою сумку и прошла в спальню, выложила все деньги в тумбочку. Получилось не очень аккуратно, но она спешила. Успела... Они прощались. – Не грусти, Люси. Не такой уж плохой Вадим, привыкнешь. – Не знаю... Я стараюсь... – А с мамой поговори об этом. Слышишь? В себе не держи... – Хорошо. – Ну, а обо мне расскажешь? – спросила Милка, опустив глаза на котенка. – Нет. Ни за что не скажу! Мы ведь теперь друзья. Милка улыбнулась. Она верила – не скажет. – Ой! – Люси увидела сноуборд, – Вы забыли эту штуку! – Дарю! Она и не моя, в общем, да и ни к чему мне. А ты научишься. О! И вот ещё! – она полезла в сумку, достала из кошелька сто рублей, – Котят дарить нельзя, поэтому вот... покупаю, – она вручила девочке сто рублей. – Мы больше не увидимся? – загрустила Люси, когда Мила была уж в дверях. – Ну, почему.... Ты супермаркет на Чапаевой знаешь, возле кинотеатра? – Да, да. Мы туда классом в кино ходили. Это же недалеко. – Вот и заходи, тезка. Я там скоро работать буду. – Я зайду. Зайду обязательно... Мила вышла из дома бывшего с сумкой через плечо, в которой вместо денег теперь лежал кошачий корм, с мусорным пакетом и котёнком в коробке без крышки. Она натянула свои любимые черные перчатки. Котенок выползал, и она взяла его просто за пазуху. Там он и притих, даря невероятное тепло и покой. И будущее совсем не казалось безысходным. Настроение было на высоте. Она обязательно будет счастлива! Мила замахнула мусор в контейнер, аккуратно, чтоб не потревожить котенка, достала телефон: – Лен, привет... Место ещё свободно? Когда подойти можно? Сегодня... Да, конечно. Вот Люську занесу домой и – к вам... Да, страшный зверь ... Ты будешь в восторге. И это, Лен, ты меня там Людой представь, Людмилой, ладно? А не Милкой. А то... как корова... Автор: Рассеянный хореограф.

🐹«Глянь-ка, директор припёрся!» — смеялись муж и свекровь над её повышением. 😟🌏▫

– Нормально... – Ой, блин. Мне ж на Кировскую сегодня. Я помчался, – он вскочил, не выпив кофе, – Давай, не грусти... Анатолий хлопнул дверью, Катя повернула ключ, прижалась лбом к холодному металлу двери. Потом пошла к окну, посмотрела во двор, не отодвигая тюль. Муж спешил, перепрыгивал лужи и ручьи бегущей после ночного дождя воды. Катя подошла к зеркалу, чуть распахнула халат, повертела головой, прибавила свету. И правда, если не приглядываться, синевато-красные полосы на шее и ключице незаметны. Но при касании всё болит. Она опустила руки и просто в упор смотрела на себя. Аккуратный овал лица, зелёные глаза, длинные волосы лежат на капюшоне халата. Все говорили, что она мила, но сама Катя свою внешность ругала за склонность к полноте, с которой постоянно боролась. Они вместе уже ... Уже восемь лет. Ещё со школы дружили. А в браке – пять. Квартира съемная. На свою копили. На счету у Толика уже около двух миллионов. Катя работала в клинике – регистратором. Клиника частная, платили неплохо, ее все устраивало. В эту клинику попала она сначала в качестве пациента. Вернее они оба – с Толиком. Не наступала у Кати беременность, а детей хотели оба. Обследовались. Оказалось, дело в нем – нарушение сперматогенеза. Для здоровяка Толика, тренера, не вылезающего из тренажерок, довольно самовлюблённого и уверенного в себе, такой диагноз был ударом. Он долго лечился, улучшения были, делали ЭКО, но оно было неудачным. То ли вся эта история повлияла на него, то ли что-то другое было тому причиной, но начал Толик распускать руки. Впрочем, он и раньше обращался с Катей как-то бесцеремонно. – Ты чего так жену-то? – спрашивал друг его Сашка, когда однажды, вышли из кафе, и Толик толкнул Катю на заднее сиденье машины довольно грубо. – А она чего тормозит? Говорю ж –поехали. А она стоит – галок ловит. Он сгребал небольшую Катюху в охапку в порыве эмоциональной нежности, тормошил, как котенка, а потом отодвигал в сторону, когда надоедала. Катерина не была такой уж податливой и тихой. Совсем нет. Она была достаточно проста в компании, разговорчива, могла и ответить, поставив мужа на место. Это-то ее качество и сыграло отрицательную роль. Первый раз он ее просто саданул по плечу ладонью. Катю перевернуло, и она упала на кровать. – Да замолчишь ты, дура! А потом просил прощения, извинялся, клялся, что больше не повторится. Она обиделась, не разговаривала, он вернулся с цветами. Поверила –случайность. А через пару месяцев опять. Схватил за предплечье сильно, толкнул на диван и начал трясти за плечи. – Как я скажу, так и будет, поняла? Поняла? Я спрашиваю. – Да поняла я. Отпусти ты! Плакала потом, было обидно. Но опять ничего не предприняла. Тольку знала она давно. Ну, такой он, экспрессивный, вспыльчивый, но отходчивый. И такие планы у них впереди! Родом они были из одного поселка городского типа – из Тарасовки. Дом родителей Кати был большой и крепкий, выкрашенный в охру, под красной железной крышей. У калитки росла берёза, а в палисаднике всегда желтели высокие и пушистые золотые шары рудбекии. Ее семья – это папа, мама, младшая сестра Кира. Отец был строг, иногда чрезмерно. Девчонки то ненавидели его, то обожали. Потому что были моменты, когда папка мог заступится так, как никто другой. Но дружбу Катерины с Толиком родители не приветствовали. – Мам, ну, чего ты? Мы уж сколько с Толькой вместе. Я больше ни с кем себя и не представляю. – Да понимаю, Кать. Но... Мне все кажется, что он тобой, как куклой играет. И всё тут... Не могу никак его понять. – Чего-о? Я ему поиграю! Он меня слушается, мам... Уж поверь. – А мне кажется спешишь ты. Пожалеешь потом. Уж очень много у него самовлюблённого какой-то. Будто он – царь какой. – Не пожалею! Вот посмотришь. Все будет хорошо, мам. Отец был более прямолинеен. – Выбрала молодца, так уж после не пеняй на отца. Может погодишь с замужеством-то? А то вон и Кирка заскучает. Ведь обратно явишься, коль не получится жизнь с муженьком. – Не явлюсь, пап. Не явлюсь. Мы в городе жить собираемся. Я Толика люблю, и он – меня. – Любовь зла - полюбишь и козла. – Ну, что ты такое говоришь, пап... Я вообще никогда, ты слышишь, никогда домой не вернусь. Я с Толиком жизнь строить собираюсь. Какой красивой была она невестой! Родители с обеих сторон расстарались – свадьба была великолепная. Квартиру съемную оплатили им в Воронеже на полгода вперёд. Тогда Катя ещё училась. И Катя все эти годы пыталась доказать родителям, что совсем не правы были они в своих предостережениях – они стали хорошей семейной парой. Со временем приобрели иномарку, пусть подержанную, но всё ж. Когда приехали первый раз на ней в поселок, гордились очень. Теперь они копят на квартиру. Да, с детьми не получается, но ведь это предательство – бросать любимого из-за этого. Да и всё впереди ещё, молодые же... И все нервные всплески Анатолия Катерина оправдывала тем, что трудно ему признать свое бесплодие. И прощала поэтому, и терпела... Сейчас, глядя на синяки на шее в зеркале, Катя вспоминала вчерашний вечер. Пришли они с дня рождения общего друга – Игоря. Гуляли в кафе. Дружили они семьями, и как-то с самого начала девчонки объединились своей компанией. В кафе были они не одни. Приметил Катю какой-то мужик, начал тянуть в танцы. Они смеялись над ситуацией с девчонками, шутили. Было весело и ничего плохого в том, что чуток повеселились, не было. Анатолий был рядом, тоже выпивал, шутил, танцевал с женой и другими девчонками компании. А дома ... Уже в такси Катя поняла, что Толик зол. Домой идти не хотелось, ноги на лестнице стали ватными. – Давай быстрей. Или ножки болят от танцев с мужиками чужими? Катя обернулась. – Да ладно тебе. Классно ж погуляли. Весело... И началось... – Значит понравилось? – он схватил ее за руку, повернул к себе, когда она стирала косметику у зеркала. – Толь, я устала. Давай уже ложится... – Устала? А от чего это ты так устала? От чего?! – он вывернул ей руку, она взвизгнула, толкнул на кровать. А о последующем даже вспоминать было страшно. Она хрипела: "Не надо, Толечка."... А он тряс ее за плечи, поднимал и бросал опять на постель, душил. Сейчас, вспоминая это, Катерина закрыла глаза, затряслись руки, побежали слезы... Ее мысли снова и снова возвращались в прошлое. Она уж давненько подумывала о разводе. Но совсем не представляла, как тогда быть? Одно знала точно – к родителям не вернётся. Ведь предупреждали... И все пять лет Катя доказывала им, что у них с Толиком все хорошо, хвастала, планировала и предрекала счастливое будущее. Нет, они, конечно, узнают, что с Толиком она рассталась. Но сначала нужно устроится тут, в городе. Деньги... Как случилось так, что все деньги на счету у Анатолия? Да очень просто – все планы были совместные, да и зарплата его была больше. Чего уж... Но и Катя может снять квартиру сама, зарплаты хватит. А если б еще, как Милена с Сонькой – на двоих. Девчонки вообще нашли комнату в общежитии какого-то предприятия – оплата копеешная. Повезло. Ещё этой ночью она решила определенно – от Толика уходит. Заговори она о разводе – убьет. Поэтому надо уйти, когда он на работе. Катя начала собирать вещи. Ей ничего не нужно. Только одежда – самое новое, лучшее, дорогое. Она открыла шкаф. Пуховик – обязательно. Этой весной купила. Костюм дорогой брючный, ему всего год. Эти платья – они на работу хороши. Ох, сколько ж всего! Где чемодан? Туда только пуховик и войдет. Нужны большие пакеты. Вот спортивная сумка, но она, скорее, Толика. Катя подарила ему эту сумку на День защитника... Перебьется. И так все ему остаётся. Да, надо ещё потом позвонить хозяйке квартиры, объяснить ситуацию. Со следующего месяца она тут не живёт. Почему-то вдруг стало жалко до слез оставлять посуду. Она так старательно подбирала наборы. А ещё кухонный комбайн...а ещё... совсем новая стиралка и телевизор. Это же всё и ее тоже. Она утомилась сборами, упала на диван, погладила его спинку. И диван тоже ее... Вспомнила, как долго ходили по мебельному, выбирали, смеялись, пробовали сидеть и даже лежать на магазинной мягкой мебели. Было же им так хорошо вдвоем... Она завыла в голос. Было так больно... Потом утерла нос, поднялась за телефоном – сумку-то собрала, а куда идти ещё не решила. Глубоко вдохнула, втянула носом и набрала номер Милены. – Привет, Миленка, – получилось довольно радостно. – Привет, Кать! Ты чего? – Миленка, тут такое дело. В общем, мы расстаёмся с Толиком. Можно я у вас перекантуюсь несколько дней, пока квартиру не найду? Естественно, оплата... – Расстаетесь? Ой, Катя... Такая пара! А что случилось? – Да будет время рассказать ещё. Так можно к вам-то? – Ой, нее... Кать, не получится. Мы тут сами на птичьих правах, сидим, как мыши. У нас же тут выселение было, так мы с Соней еле удержались. Даже заикаться нельзя о ком-то ещё. Ты что? У нас же вахта, пропуски... – Да? Вот ведь... Я и не знала, что у вас такие строгости. – Да тут... Так я так и не поняла, чего у вас случилось? – Как-нибудь расскажу, Мил. А пока не могу, некогда... На девочек Катя надеялась очень. И теперь расстроилась. Ее любимая подруга Анька уехала. Она б точно ее к себе позвала, хоть и жила с парнем. Но сейчас она уехала в командировку в Москву, и в ее квартире жил тот самый парень. Звонить Аньке сейчас – дело долгое. Тоже заставит рассказывать, а времени было в обрез. В обед мог приехать Толик. Хоть в гостиницу, но уехать нужно было до его приезда. Она пролистала цены на гостиничные номера, прикинула – даже дня три-четыре прожить – уже пол зарплаты. Набрала телефон Лены. Они работали вместе, подружились. Лена была замужем, маленький ребенок. Но человек она была добрый, безотказный и даже жертвенный. Лена сразу согласилась, но распереживалась о порядке. Ее не было дома, а значит она должна была отдать ключи Кате на работе, и, получается – пустить в квартиру чужого человека. Она волновалась, сбивчиво объясняла что-то про бардачника сынишку, про оставившего незаправленной постель мужа. И Катя поняла, что она уж слишком напрягает человека. Некрасиво как-то. Она перезвонила и отменила свой приезд, сказала, что позвали ее девчонки-подружки. – Спасибо тебе, Лен, что не отказала. Ты – настоящий друг. – Мне так жалко, Кать, что у вас всё так... А расскажи, чего случилось -то? – Потом, Лен. Катя позвонила ещё одной знакомой, одинокой коллеге по работе, с которой была довольно близка. Но у той в гостях оказались близкие. Время шло, нужно было просто уйти. Хоть куда-нибудь уйти. Она оделась, завязала на шее шелковый платок. Сейчас почему-то было все равно – увидит кто или нет. На сердце лежал камень. Она посмотрела на сумки в прихожей – такое ей не донести. Катя стащила сумки по очереди вниз, к подъезду. Вернулась в квартиру последний раз, окинула ее глазами, захлопнула дверь. И только потом вызвала такси. Отправлялась она на вокзал, чтоб оставить сумки в камере хранения. Опять пошел дождь, на улице было хмуро. Серые тучи заволокли небо. Таксист очень помог, донес сумки до зала ожидания. Катя огляделась и вздохнула. Вот только что была она в уютной теплой квартире, где каждый уголок создан собственными руками, а теперь стоит посреди холодного вокзала и совсем не знает куда идти. А ведь ещё не поздно вернуться. Вернуться, разложить вещи и улыбнуться Толику. А может и правда, не повторится? Но потом она вспомнила вчерашний вечер и решительно подхватила чемодан – перебежками начала двигаться к камере хранения. И когда сдала вещи, почувствовала себя свободной. Завтра на работу, а сегодня нужно найти жилье. Нравилось ли ей здесь, в городе? Она не анализировала. Здесь нравилось мужу, а она там, где он. Просто привыкла. Привыкла, что замужем, что снимают они жилье, копят деньги и планируют жить тут и дальше. А сейчас она Толика боялась. Даже если не будет знать он ее новый адрес, то знает место работы. Явится точно. Там скандалить не начнет, не в его это правилах, но ее вызовет или дождется после работы. Будут разговоры, о которых даже думать не хотелось: унизительные, обвинительные... А уж о разводе, об этом процессе вообще думать было страшно. Недавно у них разводилась знакомая – писала заявления, чтоб процессы были без ее присутствия. Хорошо, что такое есть. А то и не переживёшь... Катерина уселась в зале ожидания, начала обзвон. – А ваша квартира... А, уже сдана... Простите... – Мне б квартиру. Что? Оплата посуточно? Нет, мне это дорого... Она искала адреса, нашла даже с уходом за больным стариком. Готова была и на такое, но ей сообщили,что старик скончался. – Жаль, – ответила Катя в трубку, – Жаль, – повторила в пространство зала. Она уже обзвонила знакомых, в надежде, что кто-то знает сдающих жилье. За окном дождь лил уже стеной, хотелось есть. Ну, прям, бездомная мышь! Почему-то эта мысль улыбнула. Ещё вчера – вполне себе обеспеченная девушка выходила из автомобиля мужа, шла в элитное кафе. А теперь в привокзальном не слишком чистом буфете пьет плохой кофе, смотрит на серую улицу и не знает, куда ей пойти. Катя подошла к расписанию. А ближайший поезд до Тарасовки когда? И почему-то подумалось, что там сейчас светло и солнечно. А в палисаднике желтеют высокие и пушистые золотые шары рудбекии. Катя все же позвонила Анне. Не сразу, но все же дозвонилась. – Ооо, Катька. А я ... я, представляешь, в метро, не слышала. Мы сейчас в таком месте были! Катька, вечерком давай потрещим, я сейчас доеду..., –Анька всегда была на позитиве. – Ань, да погоди ты. Анька, послушай, мне помощь твоя нужна. В общем...я от Толика ушла. На вокзале сейчас, а на улице ливень такой... Мне б квартиру на недельку. Понимаешь, в риелторское звонить... – Что? Ушла? А куда? – А никуда... Говорю же, на вокзале торчу. Там – то со следующего месяца, то посуточно, то... – Давно было пора. Козел он у тебя, Катька... – Ань, я понимаю, что ты в Москве, но... – А чего искать, езжай ко мне. Там Пашка, но он потеснится. – Не-не. Не вариант. Неловко. Я его совсем не знаю. Лучше... – Ничего не лучше. Езжай, говорю... Я чего-то до него никак не дозвонюсь, но как только дозвонюсь, предупрежу. Только...ой, Кать. А он же на работе до шести. – Ладно, Ань. Спасибо... Я после шести и приеду. Не волнуйся. Только предупреди его. И всё же было неловко жить в квартире с незнакомым парнем, и Катя поехала по найденному в интернете адресу смотреть жилье. Зонт она случайно сдала в камеру хранения, идти за ним не хотелось, решила, что до автобуса добежит и так. Не учла только, что по приезде промокнет до нитки, пока найдет адрес. Открыл ей пьяный старик, провел по длинному темному коридору, пропахшему луком и еще чем-то кислым и неприятным, стукнул в высокую крашеную дверь. – Михайловна, к тебе... Дверь открыла толстая неопрятная тетка с кружкой чая в руках. Она показала Кате соседнюю комнату. Катерина чуть не расплакалась. Нет, тут даже временно жить невозможно. Неделю мыть – не перемыть. Уж лучше потесниться с Аниным ухажером. Катя поехала к Анне. Ехала и думала, что Толик уже вернулся, уже все понял. Интересно, чем занимается? И тут Катя сообразила – наверное, снимает деньги, спасает... И наказывает ее. Она ухмыльнулась. Ведь уверена была, что в первую очередь подумает он о деньгах. И как она не рассмотрела его? Ведь и мама, и отец... Вещи забирать из камеры она не стала, поехала по адресу Ани налегке. Ее Паша должен быть уже дома. Квартира Ане досталась от бабушки, повезло. Она строила свою личную жизнь. Катя позвонила в дверь. Немного волновалась –было неловко вот так сваливаться на голову. Но, в конце-концов, с Анькой они давно дружат, а этот Паша появился у нее недавно. Пусть хоть Ане повезет с выбором! Катя устала, промокла, замёрзла. Хотелось в душ, хотелось выпить чая и оказаться уже в теплой постели. Она очень надеялась, что Аня Павла предупредила. Дверь он открыл сразу, нараспашку, с улыбкой на лице. Симпатичный, чубатый, кареглазый. Удивлённо посмотрел на нее. – А Вам кого? И не успела Катя ответить, как в прихожую впорхнуло юное создание лет семнадцати, в коротюсенькой юбчонке. Создание обняло Павла за пояс и невинным капризным голоском спросило: – Паш, а кто это? Я думала Костик с Леркой... – Ааа... , – фраза зависла, Катя не знала, что и сказать – в Анькину квартиру, стоило подруге уехать, он привел девицу. Катя повертела головой, заглянула за дверь, как будто бы на номер, – Ой, простите. Я, кажется, ошиблась номером. Она начала спускаться вниз, растерянная и разбитая. Уже под козырьком подъезда встретила пару. Догадалась – Костик с Леркой поднимаются в квартиру ее подруги. Дождь, по-прежнему, капал, но уже лениво, истощивши все свои запасы. Катерина поставила сумку на перила крыльца и заплакала. Ее слезы никто не видел, уже сгущались сумерки. Садился телефон. Оставалось пять процентов. На звонок Ане, на объяснение батареи не хватит. Да и не хотелось сейчас расстраивать подругу. Что же делать? И тут вдруг Катя поняла, что весь день она совершает ошибки. Какой странный у нее сегодня день. Не с того начала... Она набрала номер отца. – Пап, я от Толика ушла. – Ты плачешь? Ты где? – Я... Я на улице, но скоро буду на вокзале... – Так... Часа через два буду там. Всё. Ночь, дождь, долгая дорога, но он приедет. Катя вошла в троллейбус вымотанная этим бесконечным днём, но спокойная. Решено – она едет домой. А с работой уладит по телефону, по необходимости приедет. Она забрала вещи из камеры хранения, достала кое-что, переоделась в сухое. А через некоторое время отец, растрёпанный, одетый на скорую руку, забежал в зал, посмотрел по сторонам. Он искал дочь. Катя махнула рукой. Он ничего не спрашивал, подхватил сумки, потащил в машину. И пришла уверенность, пропал страх – рядом папка, а значит всё будет хорошо. – Там термос сзади. Мать сунула. Попей. Горячий. Катерина прижала к себе термос, глотала мелкими глотками чай и утирала слезы. Отец молчал. Зачем спрашивать? Захочет – сама расскажет. Катя ехала в дом под красной железной крышей, где светит солнце, где у калитки растет берёза, а в палисаднике желтеют высокие и пушистые золотые шары. Она задремала. Она ехала туда, где ее всегда ждут и любят. Автор: Рассеянный хореограф.

Директор ещё не отложила свои бумаги, а взволнованная завуч уже продолжала: – Вы можете какие-нибудь меры к трудовику принять? Можете? Не знаю, рублем его наказать или выговор. Поговорить, может... Мария Семёновна подняла на нее удивлённые глаза. Она хорошо знала своего завуча, была когда-то Ольга ее ученицей. Привыкла к ее деловой холодности, строгой честности, некой педагогической суровости и спокойствию. Ольга носила черные деловые костюмы, не терпела разгильдяйства и пошлости, была моралисткой и, уже можно сказать, старой девой – Ольге шло к сорока, а замуж она так и не вышла. Марье Семеновне все время казалось, что для умиротворённости Ольге все ж не хватает простого бабьего счастья. Сейчас на лице завуча проглядывалось невероятное волнение. Такой ее директор видела только перед областной аттестацией школы. – Меры? За что меры, Ольга Андреевна? – А за то. За то что мать мою унижает, меня, брата моего – офицера, между прочим. – Ах, вот ты о чем... Марья Семёновна вздохнула, медленно сняла очки. Трудовик Андрей Васильевич, которого все в педколлективе уж давно звали Василич, приходился Ольге Андреевне отцом. Марья Семёновна слыхала уж давно, что появилась у него женщина, помимо жены. Весть была, и впрямь, невероятная. Как-то любовницей называть эту женщину было странно. Во-первых, сам Василич ничуть не походил на ловеласа – почти сорок лет прожил с единственной женой, а во-вторых, эта самая "любовница" в том смысле, в каком фибрами понималось это слово, совсем не подходила на эту роль. Работала женщина на почте, ей было под шестьдесят. Тяжёлая в бедрах, высокая, с больными в венах ногами и тихим нравом. Была она не местной, вдовой с выросшими и разъехавшимися детьми, жила в старом доме совсем недалеко от почтамта. И представить себе было трудно, что она сможет увести из крепкой семьи мужика. Да ещё какого – седого пенсионера за шестьдесят, которому уж скорее пора собираться на покой, а не уходить в загулы. – А я думала решили вы всё. По-семейному. Думала, успокоился Василич. – Ага. Как же! Он уходить от матери собрался. Сейчас разговаривали, не слышит он меня..., – Ольга чуть не плакала, – Марь Семёновна, поговорите, а, пожалуйста ... Может Вас хоть послушает, ведь Вы постарше его. Ой, простите... – Да ладно тебе, – махнула рукой директриса, – Только и не знаю... Чего я ему скажу-то? – Ну, скажите, что мать Вам жалко. Убивается... Что стыдно это, в таком-то возрасте. Разве не стыдно? Столько лет прожить и – на тебе! – А мать-то как? Что, правда, убивается? – Ох, – Ольга махнула рукой, – Вы ж ее знаете. Горюет, конечно. Но... Она ж все время сильной была. Вот и сейчас кричит, пугает его да ругается. Грозится дома запереть. – А чем пугает-то? – Чем? Чем она может напугать. Что денег ни копейки ему не отдаст, что голым уйдет, что пенсию его себе оставит. – Так ведь ... Я так понимаю, не испугался он? – Да где там, – Ольга уже утеряла напряжение, привалилась к спинке стула, достала платок, утирала набежавшие слезы, – Я вот всё думаю: разве можно так? Столько лет душа в душу... – Душа в душу говоришь? Ох, Оленька... Когда душа в душу, так не поступают. Ладно, – вздыхала Марь Семёновна, – поговорю я с ним. Чай, уж не первый год вместе работаем. Имею право. *** Три года назад в родной деревне Софьи случился пожар. Посреди деревни пролегал глубокий яр, который просыхал только в самую жару. Это спасло половину улицы. Дом Софьи сгорел. Еле успела она вытащить на своей спине неходячую старуху мать. Парализованная мать выла, лёжа на траве, глядя на горящую ярким факелом хату, искала глазами дочь, а та бросилась выпускать скотину, сгоняла с насестов переполошившихся кур. Когда вернулась к матери, над ней уж склонились соседи, она стонала – видать случился удар. Умерла мать уже в больнице, рядом с дочкой, Софья держала ее за руку. Софья благодарна была своему сыну. Приехал, помог с похоронами, забрал Софью тогда с собой. Но долго Софья в семье сына не прожила. Поняла, что лишняя. Здесь, под Воронежем, в селе Милаево, жила когда-то ее умершая мать. Дом этот остался им с сестрой, а по наследству теперь и Софье. Впрочем, сам дом занимал двоюродный брат с семьёй, а пристройку использовали частично, в том числе и как кладовую. Вот сюда-то и приехала Софья, пошла работать на почту. Знакомых тут у нее не было. Родня ещё дулась, обиженная, что, хоть и законно, но все ж свалилась родственница, как снег на голову. Но вскоре Софья обросла знакомствами – почтальон в селе – фигура значимая. Особенно полюбили ее старушки, за пенсию. А пристройка ее требовала ремонта. Так и появился в ее жизни нанятый работник – Андрей Васильевич. Разве жена его Клавдия могла б выдержать, что сидит с обеда после уроков он дома, бездельничает? Хоть бездельничать Василий не умел никогда. Когда начал работать в школе, зазывал он во двор мальчишек, они что-то мастерили. Клава пилила его за то, что тратит время впустую, отправляла на подработки. И уж много лет, как Василич нанимался на ремонты. Мужик он был рукастый, сноровистый, умел всё. Его знали в селе, "стояла" на Василича очередь. Мог он выложить баньку и поставить забор, оштукатурить квартиру и провести электрику, выкопать яму под уличный туалет и положить современную плитку в квартире. Он обедал после школьных уроков дома и уходил до вечера. И даже в выходные всегда была у него работа. А Клавдия складывала заработанное по кучкам и облегчённо вздыхала: слава Богу, денежка у них теперь есть, не хуже других живут. Сын уж давно живёт своей семьей, переезжает с места на место, потому что военный, а Ольга тут, правда в своей отдельной квартире, которую получила от школы, как сельский учитель. Живи да не горюй! И тут такая напасть! Доложили, что седой уж Василич подживает с почтальоншей соседнего села. И ладно б с молодой, так нет – старше Клавы на год. Сначала Клавдия не поверила, на людях даже посмеялась. А потом сложила сложимое и поняла, что так оно и есть. Мужа своего знала она давно, раскусила. – Ах, скотина ты чертова, кобелина! Чего творишь-то! А о детях подумал, а обо мне? Как мне людям в глаза смотреть? Он сжал ложку в кулак, молчал. А потом вдруг выдал: – Развестись нам надо, Клавдия. – Чего-о? Развести-ись? Сейчас! Разбежалась! Чтоб я своего мужика какой-то шалаве отдала? Кто она такая? Она тебя выхаживала что ли, когда ты с инфарктом лежал, она детей твоих пестовала, она с тобой на Мангышлаке в кибитке жарилась? Ничего ты не получишь, вот, – и она протянула ему крупный кукиш. Ладони у нее всегда были крупные, руки – сильные. Василич грустно посмотрел за окно. Через забрызганное дождём и снегом окно был виден его добротный двор. Все там сделано его руками – стол дубовый, скамейки со спинками, высокий забор поставили совсем недавно. А сидели ли они с Клавдией на этих скамьях. Ну, разве что, когда собирались застолья. А вот так, вдвоем – да никогда. А перед глазами – другой дворик. Огороженный поломанной чугунной решеткой, с зарослями измельчённой мальвы по осени, большой опавшей липой и черной старой скамьей. Двор Софьи. И так хочется туда, в тот двор. Клавдия рассказала беду Ольге, дочери. И та вытаращила глаза. – Что? Это шутка такая, мам? – Да уж какая шутка, если давеча мне Верка Баринова все подробности поведала. Давно уж у них, с полгода. А я, дура, и не догадывалась. Ну, вижу, что он все в Милаево бегает, ну, так ведь, думала, недоделки там. Чё я, слежу что ль за его работою? А он к полюбовнице... Ой, Олюшка! Чего делать-то,– завыла мать. – Я поговорю с ним, мам. Клавдия достала платок, высморкалась, и махнула рукой. – Ай! Толку-то. Я вот что решила. Мужика не отдам. Как мы без его? Это я его таким сделала, что и пенсия, и зарплата, и калым. А значит, никому не отдам. Пошли все лесом. Он у меня в Милаево –больше ни ногой. В Клементьевке – пусть, да тут у нас. А туда больше не поедет. Я теперь следить буду, знать, где нанимается. Деньги у него все заберу, паспорт, одежу похуже дам. Никуда не денется. И вроде улеглось всё, успокоилось. Ольга даже и не говорила с отцом, не совестила. Видела, что изменился он, вроде как будто стыдится ее, глаза отводит. Но он ведь и раньше разговорчивым не был. Казалось, нужна ему тишина, что в тишине хорошо ему. А мать вообще не умела молчать, она постоянно ворчала, осуждала кого-то, выражала недовольства вслух. Он морщил лоб, эти ее ворчания мешали ему просто быть одному, заниматься своими делами. Он уходил в самые дальние углы двора, замыкался, и только там чувствовал себя счастливым. Он постоянно что-то мастерил, глаза его загорались, а на лице блуждала улыбка. – Где отец-то? – Где ему быть? Чай, опять за сараем прячется. Дом, который выстроил и продолжал украшать и ремонтировать отец, принадлежал целиком матери. Там хозяйничала она, вольготно росли дети. И только отцу места не находилось. Потихоньку и все его вещи перекочевали в сарай. Но и там хозяйничала Клавдия, задвигая мужа в угол. В дом он заходил обмыться, поесть и поспать. Рядом с отцом частенько лежал дворовый пёс Венька. Были они неразлучной парой. Но добром ничего не кончилось. По весне выяснилось, что отец из Клементьевки за пять километров ходит пешком к своей почтальонше. Доделает там всё, и идёт к ней. Когда мать спросила – так ли это, честно сказал, что так. – Прости меня, Клавдия. Уходить мне надо. Уж не взыщи. Вот тогда и подключилась Ольга. Решила она начать с любовницы отца. Неужто не понимает, что в семью лезет, гадина? Направилась Ольга в Милаево в рабочее время, надеясь застать и пристыдить бабенку прямо на почтамте. Строгий черный костюм под пальто, сведённые брови. Как отчитывать плохого ученика поехала. Шла весна. Уже пригревало солнце, потаял снег, рыжая от прошлогодней травы земля оживала, готовая встретить зелень. Ольга вышла из автобуса и направилась к почте. – Ой, спасибо тебе, Софьюшка-голубушка. Дай тебе Бог здоровьишка. Чё б я без тебя..., – старушка в пуховом платке не по погоде выходила с почты, благодарила за что-то почтальоншу. – Не хворайте больше, тёть Дусь. А коли чего, прибегу. Не сомневайтесь. Голос мягкий, тихий, податливый. Женщина домашняя: нежные складки на шее, вязаная кофта, черная юбка, полноватая, со старомодной гулькой из косы. В углу небольшого, но уютного почтового зала пожилая женщина перебирала письма. Ольгу как-то сбил внешний умиротворённый вид почтальонши, этот добрый разговор со старушкой, расхотелось скандалить с ходу, да и человек тут присутствовал посторонний. Она начала разглядывать открытки на стенде. Уйдет же посетительница. Но та не спешила. Почтальонша присмотрелась к молодой особе, и вдруг неожиданно спокойно спросила: – Здравствуйте! Вы же Оля, да? – Ольга Андреевна, – натянула маску строгости Ольга, – Нам бы поговорить наедине, – она повела глазами на женщину в углу. – Тёть Мил, – обратилась почтальонша к той, – Побудешь тут, я выйду ненадолго. – Конечно, Сонюшка. Почтальонша спокойно надела на голову шарф, пальто, они вышли через боковой ход, оказались за углом почтового здания. Здесь был тихий закуток. – Скажите, у Вас же есть дети, насколько мне известно, – начала Ольга издалека. – Да, сын и дочка. Есть. – Они знают о Вашей... о том, что Вы рушите чужую семью? – Ольга говорила грудным учительским голосом, от обиды раздувая ноздри. – Об Андрее Васильиче? Да, знают. Дочка волнуется за меня, а сын так вообще ругает. Считает, что предаю память отца. Даже приезд отменил, жаль мне, – как-то совсем просто и откровенно ответила любовница отца. – А Вы считаете, что это не так, да? Не предаете? – Так или нет, Бог рассудит, – она смотрела на Ольгу прямо. – Хорошо. Перед детьми родными не стыдно Вам, значит. А перед матерью моей, передо мной, перед братом моим? Вы не боитесь ничего, да? – Боятся? Да чего уж мне бояться. Я ведь ему говорила, Оленька. Нельзя так. Перетерпим давай, уймется душа. А он свое: "Моя не уймется, да и твоя. Нельзя нам уж друг без друга." – Ой, глупости какие! Всё от женщины зависит, развернули б его, да и делов. А Вы ж сами и привечаете. – А как иначе-то? Не умею я иначе. И рада бы, да уж, видать, не сможем мы. Лучше человека я и не встречала, чем отец Ваш, Оленька. Ольга совсем растеряла прежний строгий настрой от какой-то домашности разговора. – Оставьте его, ведь возраст у вас... А мать дома волком воет, – уже не требовала, а просила Ольга. – Ох, как жаль мне ее. Думала я уж уехать.Только от себя не уедешь, да и отца Вашего убью, если убегу. Нельзя так с людьми поступать. – Не хотите, вот и не уезжаете. Конечно, кто ж такого мужика терять хочет! Думаете, устроились? Ну, нет, мы так это не оставим! – Ольга резко развернулась и пошла прочь. На этом разговор был окончен. Софья смотрела Ольге вслед. Она не винила ее, жалела. Так же, как жалела своих детей и жену Андрея. Изменить бы всё. Так ведь какую боль тогда ему причинит... какую... На следующий день Ольга на большой перемене в пустом кабинете труда начала разговор с отцом. Верней, монолог. Говорила Ольга, стыдила, увещевала, напоминала то о морали советской, то о заповедях, пугала, что вызовет для разборок Николая, брата. Отец молчал, что-то прибирал в кабинете, слушал дочь. И лишь, когда она выдохлась, сказал: – Ты прости меня, Оль. А мать привыкнет. Чего уж... Уходить мне надо. – Пап, ты с ума сошел! Зачем тебе это? Зачем? – прокричала Ольга и направилась в кабинет директора. Надо было что-то делать, принимать меры. Зачем? Да разве Андрей Васильевич мог это объяснить словами? Тем более дочке. Он и себе-то не смог бы объяснить. Просто день за днём, пока Васильич перебирал пол пристройки Софьи, они сближались. Были оба откровенны и моментально почувствовали и поняли друг о друге всё. И молчали они много. И была в этом молчании какая-то общая их тайна. Даже молчание их сближало. И когда присел устало вечером Васильич на скамью, а рядом опустилась Софья, он запустил руку к ней в волосы, поперебирая пальцами, она очень просто положила голову ему на грудь. Сошлись они так, как будто век были вместе. Был он нежен, внимателен и осторожен с ней. Не просто близость это. Не просто. Когда думал о расставании с ней, надламывалось что-то внутри, как будто жизнь кончалась, и сердце переставало биться. За полом начал менять он дверь, ремонтировать подоконники. Софья ворчала, велела отдыхать, но он трудился с таким порывом, как будто хотел оставить ей как можно больше сделанного им, как будто боялся не успеть... – Давай уедем, Сонь. – Семья у тебя, Андрюш. – Да уж нету ее давно, семьи-то. Все сами по себе. А я так вообще один. И Софья понимала, что он не врёт. Так и есть. Одинокий он. *** Разговор Марьи Семёновны с Василичем не сложился. Только она начала, как достал он из кармана свёрнутый листок, разгладил его шершавыми ладонями и протянул ей. – Что это? – спросила Марь Семёновна. – Заявление по собственному. Дату вот ... Как скажете, Марь Семёновна. Коль некем меня сменить, так доработаю до лета. А если есть, так и сейчас бы уж... – Даже так, – задумчиво положила листок на стол Марья Семёновна. Знала она давно Клавдию. Всё думала, что повезло бабе с мужиком, видать, в рубашке родилась. Склочная она, завистливая и жадная, Клавка-то. А вот муж, видать, любит. Как не в рубашке? А теперь... Теперь все встало на свои места. Встретил, значит, Василич ту самую – свою. Но женское чутье нужно было убрать подальше, сейчас она – директор. – Ох, Василич, Василич! Чего наделал-то! Некем мне тебя менять. Работай уж. А о семье подумай ещё. – Спасибо, Марь Семёновна. – Да за что? – За то, что морали не читаете. Какие уж тут морали... И сам всё понимаю. *** Василич начал собирать свой инструмент в сарае, одежду, хоть для работы на первое время. Достал из шкафа старую дорожную сумку. – Куда собрался? Колька же завтра приедет. Испугался, да? Бежишь? – Да чего мне бояться? Пускай едет. Дождусь. Николай уж был науськан сестрой и матерью. Приехал усталый, злой. Отца дома не было, а когда Андрей Васильевич вернулся, зашёл в сарай, следом тут же пришел и Николай. В военной форме, высокий, громкоголосый – в мать. – Здорово, батя! Батя, а ты чему учил меня в детстве? А? Я-то думал, отец – пример мне, молился на вас с матерью, а ты. Седина в бороду... – Здравствуй, Коль. Прости уж. Так вышло. – А ничего ещё и не вышло. Вот что. Никуда ты не уходишь! Я сказал! Нечего на старости лет по бабам прыгать. Маразм это. А с твоей красоткой я сам всё улажу, поговорю. Наставлю на путь истинный, так сказать. Баб много, а жена одна... Стары вы уж менять коней... Внутри у Андрея что-то кольнуло и оборвалось. Сын растворился в черном тумане. *** – Забирать. Рехнутые врачи-то! – Клавдия спускалась с лестницы, грузно переваливаясь, говорила с дочерью, – Ведь правая сторона вообще у него не живая. Как таскать-то его? Ох, Олька, уж лучше б... Честно слово. Тут уж лучше – один конец. Ольга морщилась. Страшно было слышать такие слова об отце. Уже почти месяц, как он тут, в районной больнице. Прооперировали, думали помрёт. Но он выкарабкался. Правая сторона тела у отца парализована, щека опала, говорить он почти не может, даже перевернуться с боку на бок самостоятельно не может. Николай тогда почти сразу уехал, служба. У Ольги – школа, конец учебного года, экзамены, не бросишь. А матери в район каждый день ездить тяжело. Наняли они для ухода санитарку. Та через пару дней и выдала Ольге, себе в ущерб, но чистосердечно, что смысла платить ей у них нет. Ездит каждый день к отцу женщина – Софья, его сестра. Потом уж и сама Ольга увидела ее. Пряталась та от нее на задах больницы. Ольга успокоенно вздохнула. Ей надо было спешить, а Софья рядом – знать, под присмотром отец. Сейчас Ольга и сама уж себя не понимала. Ругала за то, что вызвали они Николая, злилась на мать. А в глазах отца читала боль и вину. Не привык он к такой беспомощности, стыдился ее. И мать она не понимала. Мать открыто говорила о том, что уж лучше б – в один конец, при отце ругалась, жалилась и охала. – Все дурость твоя! Дурость! Набегался налево-то, а теперь кто ходить за тобой должен? Кто? Опять Клава... Видать, кому любо-овь, а кому срам убирать. Вот судьба моя нечеловечья! Мать не знала о том, что Софья тут. Ольга об этом умолчала. Однажды приехала она в стационар неожиданно с утра прямо с районного педсеминара. Внизу ей никто не сказал, что у больного ее отца посетитель. Тихонько зашла она в палату, думала спят – в палате звуков не было. Над постелью отца наклонилась Софья. К своей груди прижала она правое колено отца, молча сгибала и разгибала ему ногу, слегка наваливаясь грудью. Но не это притянуло взгляд Ольги. Она смотрела на отца. Он во все глаза смотрел на Софью, и в глазах его горела жизнь. Нет, не потухший взгляд больного, а жизнь, желание и надежда. Они смотрели друг на друга, и будто без слов говорили. Это было так непривычно и странно. Ольга кашлянула, оба увидели ее. Но Софья смутилась не сильно, аккуратно положила ногу Андрея, накрыла его одеялом. – Здравствуйте, Оля. Простите, мы тут... – Здравствуйте, Софья ... Не знаю Вашего отчества. – Можно просто – Софья, – она взялась за сумку, что-то нужное достала оттуда, поставила на тумбочку, собралась уходить. – Постойте. У Вас так хорошо получалось, а я боюсь. Казалось, рано ему. Хоть врач и велела. Покажете? – Конечно. Хоть я тоже не специалист, но мать у меня долго болела, – Софья поставила сумку, – Давай, Андрюш? – и отец кивнул. Потом они вышли в коридор вместе. – Не уходите, Софья. Я ведь знаю, что Вы тут. Видела, да и доложили. – Я догадалась уж, что знаете. – Скажете, использую я Вас? Да? Когда здоров был, гнала, а теперь... – Да что Вы, Оля. Я ж сама. И стыдно перед Вами, пред матерью Вашей, а уйти не могу. Но здесь я сестрой его назвалась. Не знают ведь здесь... – Ох, а у меня, знаете, конец года учебного. А матери тяжко ездить. А Вы как же? Тоже ведь работа. – А я с почтальоншей из Клементьевки договорилась. Она день – у нас, день – у себя. А за хозяйством родня присмотрит. – Так Вы что, и домой не ездите? – Ольга удивилась. – Нет. Я тут, вон за больницей улица, угол у старушки сняла. Хорошая старушка, помогает, бульоны варит папе Вашему, травки запаривает. И она подробно рассказала, какие травки полезны сейчас ее отцу, и в глазах ее совсем не было той безнадеги, какая жила теперь в глазах матери. – Софья, Вы думаете, отец встанет? – Конечно, встанет, Оля! Конечно. Он сильный. И он идёт на поправку. И была в этих словах такая спокойная уверенность. Ольга и сама вдохновилась этой надеждой, шла по больничной аллее мимо кустов цветущей акации, вдохнула ее аромат и вдруг улыбнулась. Все же есть любовь, есть. И она тоже обязательно встретит ее, нужно только открыть сердце ей навстречу. Вот сейчас она понимала, что готова к этому. Почему-то только сейчас. А дома готовились к выписке. – И куда его, Оль? Куда класть-то будем? – суетилась Клавдия. – Мам, так к телевизору, конечно. Ему ж сейчас посмотреть захочется. Полежи-ка весь день ... – В зал? С ума ты сошла! Чего он тут лежать будет? А если люди зайдут, а тут горшки да лекарства. Нет, не дело это. – Какие люди, мам? Знают же все, что больной человек в доме, погоди уж с гостями-то. А в спальне ему одиноко будет, скучно. – Ничего не скучно. И чего годить? Не встанет уж все равно. Горе мне горе! В спальне пусть. Там не видит никто. – Да положи его уже в сарае! – вспылила Ольга, – У нас же там ему место! От этих причитаний матери становилось Ольге тоскливо. И однажды она не выдержала, призналась. – Мам, а что б ты сказала, если б узнала, что Софья эта заберёт его из больницы себе? – Ой! Ага, заберёт, как же... Жди. Это он с руками да деньгами ей нужен был. Говорят, всю хату ей там переделал. Отчего и хватил кондратий. А то ты не знаешь! Кому нужен инвалид безногий? Никому, кроме жены да детей... – Мам, а она там все время была. – Где? – мать упала на табурет. – Там. Сняла квартиру у больницы и ухаживала за ним. –Так ведь Татьяна, вроде, санитарка ухаживала. – Нет, Татьяна и сказала мне о ней. Сестра, говорит, ходит. Она там сестрой назвалась. Клавдия помолчала, потом хлопнула себя по коленям. – Ах ты, тварюга! На пенсию да инвалидность его нацелилась, значит. Вота ей! – и мать продемонстрировала кукиш. *** Наступил день выписки. Решили, что за отцом поедет Ольга и двоюродный брат Гена. Везли отца на скорой помощи. Мать оставили встречать его дома. Ольга знала, что Софья утром была в больнице, подготовила отца, простилась, а потом уехала уже к себе домой. Санитарка Татьяна поймала ее в коридоре. – Чтой-то сестра-то евонная больно плакала. Как будто прощалась с ним. Уж сестра ль она, а? – Плакала? – Да. И он ... Ох, девка. Не то тут что-то..., – качала головой санитарка. Долго пришлось ждать, пока приготовят документы отца. Гена ждал внизу. Ольга подвинула стул, наклонилась к отцу. – Пап, чего спрошу тебя. Послушай. Чего греха таить, беспомощный ты пока. Уход нужен. Поэтому спрошу, не таясь. А ты подумай. Ты б куда хотел поехать: домой или к Софье? Ольга смотрела на отца. По правовой щеке его поползли слезы. – Пап, пап. Не плачь. Хорошо все будет, чего ты? И домой с радостью, и ...– а у самой уж тоже в груди встал ком, подступили слезы. Она вытянула носом, – Ты не спеши, время подумать есть. С трудом шевеля левой стороной губ, отец прошелестел: – К Софье... Отца загрузили в скорую. – Нам в Милаево, – объявила Ольга водителю. Гена посмотрел на нее с удивлением, отец – с благодарностью. Ольга стукнуть в новую дверь Софьи не успела. С заплаканными, но распахнутыми от счастья глазами, опухшим, но одухотворенным надеждой лицом, дверь открыла хозяйка. Она увидела подъехавшую машину скорой помощи из окна. – Софья... Посчитаете, что сваливаем на Вас инвалида? Но Софья ее уже не слышала, она, озаренная внутренним беспокойством, сразу начала суету. – Поможете, Оль... Зашли в комнату. Софья стягивала с кровати белье, вдвоем они быстро перетащили с кровати на диван в большую комнату матрас, застелили свежим бельем. – Вот, так-то лучше. Хороший матрас. – А вы как же без матраса? Пружины ж там. – А... постелю чего, – Софья махнула рукой, она уже шла к машине скорой. И Ольга наблюдала, как молча понимают друг друга эти двое. Как счастливы оба без слов. Она не стала задерживаться, попрощалась с отцом, обещала приехать завтра, на скорой и уехала. Отец – в надёжных руках. – Мам, прости! – она обняла мать. – Чего ты? Чего? Где он? – Мы отвезли его в Милаево. Так будет всем лучше, мам. Всем. Клавдия была не согласна. Ругала дочь на чем свет стоит, ругала мужа, разлучницу, переживала – что скажут люди, жалела утерянные деньги. Но через несколько дней успокоилась. И теперь уж утверждала, что так ей и надо, этой любовнице. Хотела мужика увести – вот и получай, выноси за ним... А Ольга, чтоб мать не тревожить, конечно, и не докладывыла, что ездит к отцу с Софьей частенько. Не докладывала и о том, что отец сначала сел, а вскоре встал, что лицо его подтянулось и говорит он уже почти нормально. Не говорила, что к концу лета стал гулять он с палкой по двору и мастерить кое-что мелкое руками. И когда в очередной раз за ней увязался дворовый пёс Венька, не погнала его. И Венька остался со старым хозяином, вертелся теперь под ногами отца. А Андрей с Софьей вечерами сидели на старой черной скамье. – Эх, Софьюшка, да разве это скамья! Жаль, так и не успел за лето... Разве смогу я теперь скамью сделать? – Так ведь и следующее лето придет, окрепнешь. Куда нам спешить? А мне с тобой и на такой скамье хорошо. Она опустила ему голову на грудь, а он потихоньку перебирал пальцами ее волосы. Столько дел тут еще. Огороженный поломанной чугунной решеткой двор, с зарослями измельчённой мальвы, большой опавшей липой и черной старой скамьей – теперь их с Софьей дворик. И права Софья – столько времени ещё у них. Так хорошо было им вместе. Автор: Рассеянный хореограф.

🆎Самый красивый парень в школе пригласил свою пухленькую одноклассницу на медленный танец в надежде 📷⌚👼

«Глянь-ка, директор припёрся!» — смеялись муж и свекровь над её повышением. Анна толкнула дверь и сразу увидела — рабочая тетрадь на полке перевёрнута. Антонина Марковна снова рылась в её вещах. Из кухни доносился смех. Сергей и свекровь что-то обсуждали, давясь от хохота. Анна скинула туфли и вошла. Антонина Марковна стояла у плиты. Сергей сидел перед телевизором, но смотрел не на экран. — Устала, начальница? — бросила свекровь, даже не обернувшись. Анна достала из сумки бумагу и положила на стол. — Меня сегодня назначили руководителем диспетчерской службы. По всему городу. Повисла тишина. Потом Антонина Марковна фыркнула. — Ну ты даёшь. Прямо королева теперь. Сергей хмыкнул, откинулся на стуле. — Серьёзно? Тебя? На весь город? Анна кивнула. Она ждала не восторга — просто признания. Но свекровь подошла, взяла бумагу, прищурилась. — А чего зарплата-то не указана? Или стыдно показать, сколько там наворовала? — Мам, ты чего, — Сергей засмеялся. — Может, она теперь миллионы получает. Правда, Анюта? Он назвал её Анютой — так он говорил только при посторонних, когда хотел показать, какой он внимательный муж. — Зарплата нормальная, — сказала Анна тихо. — Хорошая. — Ну раз хорошая, — Антонина Марковна бросила бумагу на стол, — тогда завтра устроим праздник. Купишь нормальной колбасы, торт, фруктов. А то я тут экономлю на всём, а начальница у нас объявилась. Анна молча прошла в комнату. Села на кровать. Руки не дрожали, но внутри всё сжалось в комок. На следующий день она зашла в магазин и взяла всё, что обычно считалось в их доме роскошью: нарезную колбасу, красную икру, виноград, персики, торт со сливочными розами. Пакеты оттягивали руки, но Анна шла и представляла, как они сядут втроём за стол, как Сергей, может быть, скажет: «Молодец, я горжусь». Может быть, хоть раз. Дверь была приоткрыта. В квартире шумели голоса — много голосов. Анна вошла и остолбенела. За столом сидели четверо: Сергей, двое его корешей с завода, и Тамара — её коллега, которая за день разносила сплетни по всему городу. — О! Глянь-ка, директор припёрся! — заржал один из корешей, тыча в неё пальцем... ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ👇👇👇ПОЖАЛУЙСТА , НАЖМИТЕ НА ССЫЛКУ НИЖЕ (НА КАРТИНКУ)⬇

-Ну а чё мне брехать, тебе -то какой спрос, ты мужня жена... А Ванькя кажуть с собой молодуху привез, городскую, у шляпе, ха-ха. -От мне не всё равно, иди Райка отседова, брешешь стоишь, а мене работать надо. Наклонилась Гапка с мотыгой над землёй, слёзы градом катятся, лицо красное, распухло моментально, ууууу, проклятая, змеюка - разлучница, откедова её принесло, мой залётка, мой, никому не отдам, шепчет Гапка, а сама слёзы рукавом вытирает. -Мамка, мамка, а можно к Саньке на качули схожу? У его папка качулю смастерил, можно, а? - востроглазый мальчонка с вихрами на голове смотрел на мать просяще. -Иди, иди, токмо недолго и это, Минька, смотри башку, береги, чтобы не ударила та качуля. Убежал парнишка, а Гапка с остервенением принялась тяпать траву, потом бросила мотыгу и принялась рвать руками, упала на колени и завыла, уткнувшись головой в межу. Проплакавшись, женщина пошла в баню, умыла с мылом лицо, натёрла льняным полотенцем, глубоко выдохнула и пошла готовить ужин. Задумалась Гапка, не удержала чугунок в руках, когда тащила ухватом из печи, выронила, чуть ноги себе не пожгла, вовремя отпрыгнула, покатилась картоха по полу выскобленному Гапкой до блеска. -Ээээ, шарепа, - заскундела, забурчала свекруха, - кого слепошарая что ли? -Уйдите, маманя, без вас тошно. -Чё те тошно, чё те тошно, цельный день ничего не делала, коров подоила, выгнала в поле, телятов напоила, свиньям задала, квашню замесила, постирала на речку сбегала, с бабами там ить балакала, в огород убёгла, штобы ничем не заниматься, шалая. Всё Матюхе расскажу, как придёт, нехай он тебя ледащую проучить. -А, - махнула Гапка рукой, собирая картошку, закатившуюся под лавку. Свекровь всё скрипела, призывая на Гапкину голову разные беды, скрипнула дверь, в избу зашёл Матюха, муж Гапки, держа на руках Миньку. -Мамка, мамка, а папка меня на тракторе покатает, - радостно вопит пацан, стягивая с головы отцовский картуз. -Покатает, покатает, горе ты моё, луковое, - говорит Гапка и снимает пацана с рук мужа. -Есть будешь? -Не, некогда, в Буруны поеду, накидай чё с собой, в такую жару и есть-то не хочется. -Надолго ты? -Да завтра к вечеру вернусь. -Я баньку истопила. -Ты моя зазноба. -Заноза она, а не зазноба, ничё делать не хочеть, токма лежить цельными днями, та по мужикам скётся. Ты, Матюха, проучи бабу -то, вожжами, а то я возьмусь за энто, коли сам не можешь справитси. -Мать, я тебя точно увезу куда в дурдом, сдам и пусть что хотят на меня люди, то и говорят. Ты что плетёшь? А то я не знаю, что Агафья спину не разгибает, дома всё прибрано, скотина управлена, в огороде всё чисто. Дитё присмотрено, сама ты, мамаша, в чистоте, накормлена, что надо ещё? -Ууу, знаешь как меня отец твой покойник учил, а бабка твоя? Свекруха моя, за косы ухватить и тягает ежели что не по ей, а энта... - Так, всё, приеду и свезу тебя, сил нет никаких... -Ииии, - заныла старуха, - конечно, никому мать не нужна. Гапка собирала узелок мужу с собой, положила яиц, отваренных вкрутую, картошки, лука зелёного, редиски, хлеба, кусок пирога. Налила во фляжку молока. -Куда ты, столько наложила, Агаша? -Съешь, чё уж. Едва дождалась Гапка, пока муж со двора уйдёт, сын, набегавшись за день уснёт, свекруха угомонится, встала и пошла на выход. -Гапка, куды ты, чёрт тебя подери. -К мужикам, мамаша. -Тьфу на тя, до ветру што ле? Иди, зубоскалка. Гапка проскользнула в калитку, неслышной тенью и припустила к дому Микулишны, откуда доносились развесёлые песни, шутки и смех. -У меня милёнка два, как и полагается, один в армию уйдёт, а другой останется, - пела голосистая Настя, жена старшего брата Ванечки- Ванюшки. Подошла к калитке, а зайти робеет, вроде и запал весь прошёл. Стоит, заглядывает в открытые двери сеней, видит стол большой, за ним пол улицы собралось, стоит Гапка в тени, ещё люди идут, в деревне не приглашают, в горе ли, радости, сами идут. -Проходите, гости дорогие, милости просим, - разливается соловьём Василина Микулишна, мать Ванечкина, это она, она змея подколодная, не дала им вместе быть. Ну ничего, ничего, она Гапка поговорит с милёночком, и бросит он ту в шляпе, ишь ты, заграбастала чужое, ничего... -Хто здесь? Гапка, ты што ли? -Я тётка Василина. -Зачем пришла? С мужем ежели, то заходи, а одну не пустю. -А вот то чего? Захочу и зайду. -Иди, иди Гапка, по-хорошему говорю, уходи, не позорься, я никому не скажу, что под окнами шлёраешь, бесстыжая. Дитё у тебя, муж, уходи, Ваня с женой приехал. -Как с женой? -А так, в городе обженился, там, где служил, уходи, Гапка, в первый год он там и женился, не говорила тебе, знаю какая бешеная, беды бы натворила. Знаю, знаю, меня винила и винишь, да я слова не сказала, нечто мне лучше городскую в невестки, а не свою? Не нужна ты ему, девка, никогда не нужна была, не позорься, дочка...уходи...Муж у тебя хороший, Матвей, он ить вон какой у тебя, парнишку любит, что своего... -Что? Что вы такое говорите? -Ой, девонька, да то не знаю я, как ты к Ваньке на сеновал бегала? И зачем? Не нужна ты ему, я тебе сказать пыталась, да ты же бешена, рази стала бы слухать кого? У тебя же любовь... Я тебе то письмо сама написала, чтобы от греха защитить Агафья! -Так это не Ваня написал? -Та какой, Ваня, девка, охолонись, ну ты чего? Я это написала, видела, что Матвей глаз с тебя не сводит, а потом смотрю, сладилось у вас, я и порадовалась... -Как вы...Да как вы...Кто вам право давал? Ваня любит меня, это он специально женился, потому что ты...ты...змея старая... -Мать, что за шум, а драки нету. -Ваня... -Ойя, кто тут. О, Гапка, здорово подруженция моя старая, а чего не заходишь, заходи, одна что ли, а где Матюха? Поздравить хотел, повезло, так повезло ему, горячая штучка досталась, а, Гапка, ха-ха-ха. Мать, иди там самогона, да наливки гостям, я покурю с Гапкой постою. -Да она уходить собиралась, Ваня, за нитками приходила... -За нитками говоришь, ну от мы сейчас и перетрём, про нитки. Иди мать, иди, да там это, Ольгу, придержи, чтобы не шарохалась. Гапка во все глаза смотрела на человека, которого так долго и безнадёжно любила. - Пойдём, - наклонившись к ней, дохнул перегаром Иван. -Куда, - как во сне спросила Гапка, она представила себе, что вот сейчас, он Ванечка, заведёт её в дом к гостям, обнимет за плечи и скажет, что вот мол, она, моя любимая. А этой городской, в шляпе, на чемодан укажет и к двери направит, даже не проводит. -Ну, что стоишь, идём, молодость вспомним, - усмехнулся Иван, - глядишь, ещё одного ребятёнка заделаем. Я тогда письмо от тебя получил, перетрухнул малость, ну а потом мать написала, что за Матюху ты замуж вышла, молодец, девочка, ни к чему чтобы о нас болтали, да и не пара мы... -Не пара, - повторила словно эхо. -Ну, сама понимаешь, да. Я всегда на городской жениться хотел, ну идём, по - быстрому... Вырвала руку Гапка и бегом побежала в проулок, слёзы душат, себя ругает, от дура, от глупая... Чего надумала себе, права, права была тётка Василина. В ограду пулей влетела, бегом к сараю, лихорадочно ищет что-то, дрожит вся, нож схватила, верёвку, что бельё вешать ей Матвей сделал, полосонула. Все бабы обзавидововались тем верёвкам, ровно натянутым, все свои вещи на плетне сушили, а Гапка, на верёвках... Ай, да не всё ли равно теперь... Света белого не увидит больше, побежала в сарайку, трясётся вся, узлы вяжет, встала на ведерко какое -то, только петлю на шею накинула, как кто-то ухватил за ноги. Мысль первая, - Ваня, Ванечка следом прибёг, пошутил он так, сейчас, сейчас родненький... -Что надумала, глупая, что удумала, - слышит горячий шёпот свекрови, - пацана на кого оставить сдумала, а? Ишь ты, о себе думашь, а тебе о дитяти думать надо, зачем на свет народила? Держит крепко за ноги старуха Гапку, откуда только силы взялись у болезной. -Пустите, мамаша, всё одно мне не жить... -Слазь, слазь кому сказала, поганка такая, слазь бешена... Стянула, из петли вынула, сидит Гапка и горькими слезами уливается. -Что я наделала, что наделала, - раскачивается из стороны в сторону. -Что ты наделала? Да ничего не наделала глупости это всё неважное. Сидит рядом старуха с Гапкой, обнимает сухими руками, прижимает к себе. -Стыдоба, стыдоба, позорище... -Ну, ну, милая, спокойся, спокойся, никто не узнает, ну всё, голуба моя. До самого утра просидели свекровь со снохой в сарае. Рассказала историю жизни своей старуха, первый раз с кем -то поделилась. -Меня, Агафьюшка, отец в тринадцать лет замуж отдал, дааа, а как краски пошли, он меня и сбыл со двора. Жениху моему было шешнадцать, спасибо хучь не за старика. Он, Федя мой, не плохой был, а свекрыня змея подколодная. Била меня смертным боем, за каждую мелочь и его заставляла, к свёкру ревновала, ой, чего только не было. Семь детей из меня выколотила, одна дочушка уже прям ребёночек была, три дня прожила, и Господь прибрал. Всё терпела я, милая, а потом, потом собрала вещички и в город подалась, да...А он Федя через полгода приехал за мной, а я с другим живу, ха-ха-ха. Тот в ноги падает, прощения просит, говорит от матери уйдём отдельным двором жить будем, а я ни в какую, я Митей уже тяжёлая была, показываю Феде живот, и объясняю, что ради этого дитя, я хоть с чёртом лысым жить буду. Тот молит, дитя не забижу. Я упёрлась, ни в какую. Ездил, ездил, ведь выездил, забрал меня от того, с кем жила, а тот тюхтя, у его жену с дитём увозят, мы хучь и не расписаны были, но всё же как муж и жена жили, кого там, сидит, ручонками перебират. Тьфу, плюнула и с Федей уехала, что ты думаешь, шёлковая моя свекруха стала, старая уже была, но. Я после Мити, Фросю родила, а уже на старости лет, мы и Матвейку сгондобили себе. От так-то девка. А ты нашла из-за чего дурить. -Стыдно, матушка... -А чего стыдно? Чего стыдно, видал кто? Как ты с ним говорила, а ли чё? -Я убежала, вот ей- ей, будто глаза открылись, я ведь любила всё это время его, а он...Я Матюшу обижала, матушка, в мечтах жила... -Всё забудется, девка моя, да быльём порастёт. Идём в хату, а то скажуть, Сергеевы бабы чокнулись, в хлеву спять. Идём, Мишанюшка один там. Вечером приехал Матвей, немного настороженно смотрит на весёлую жену, на мать что сидит за столом и калачи с чаем ест. -Что мать? Как чувствуешь себя? -Та хорошо, сынок. - Как Агафья? Опять поди ничего не делала, да по мужикам прыгала, - подмигнув улыбающейся жене спрашивает Матвей. -Как енто ничаго не делала? Ах ты обалдуй, да ты попробовай, попробовай сам-то, скотину управь, хлеба напеки, постирай, прополи, наготовь, за старухой и мальцом пригляди, я вот те тряпкой, такой, каки - таки мужики? До кровати бы бабочке доползть... Смеётся Матвей, уворачивается от тряпки материной, прижимает к себе весёлую Агафью свою и вроде чудится ему, что ластиться к нему жена, навроде оттаяла. Фух, а он переживал... *** -Мамка, а меня папка на тррракторррре прокатил, хочешь и тебя прокатит, идём, идём. -Да ну, Мишаня. -Иди, иди, Агафьюшка, сделай мужу приятное. Раскарснелась Гапка, хохочет. -Мамаша, а вы не хотите прокатиться? -Да ну, куды мне, старой кочерёжке. -Иди, мама, иди прокачу. -А вот и пойду... Никогда свекровь не напомнила Гапке про ту страшную ночь, сдружились они, сильно. Девочку родила, Гапка, потом ещё парнишку. На фронт Матвея забрали, живым вернулся, а Иван так и уехал куда-то со своей городской, даже на похороны к матери не приезжал. Агафья с Матвеем после войны, как говорила Гапкина свекровь, мальчишку себе ещё сгондобили, Феденьку, счастливо жизнь прожили. Мишаня не похож на отца и мать, чернявый. -В бабку пошёл, говорил отец, да в деда Федюню... Автор: Мавридика д.