Душевные истории

– Ирочка, это ... Это уборщица что ли? – такое предложение Вера не ждала. – Именно. Зато график гибкий, да и говорю же – чисто у нас. А желающих – пруд пруди. Взяли тут женщину после Люды, после студентки этой, но ... В общем, пришлось уволить. – А как срочно надо дать ответ? – Сегодня придержу, а завтра –уж извините. У нас чисто, в общем-то, пока сухо ещё, сами там кое-что убираем, но все равно ... очень нужен работник. Понимаю, все-таки учитель Вы. Может репетиторством займетесь? Сейчас это прибыльно. Вот уж не думала Вера, что к пятидесяти годам испытает она такую нужду. Полгода назад внезапно от абсцесса в лёгком, обнаруженном слишком поздно, скончался Саша – муж, с которым прожили они тридцать лет. Неожиданно и скоропостижно. Когда боль улеглась, когда нужно было решать, как жить дальше, Вера вдруг испугалась. Жили они с мужем скромно, но вполне достойно. Квартира их двухкомнатная находилась в панельной пятиэтажке, рядом – небольшой гараж, а за ним – огород. Сын уже давно жил отдельно в Ярославле, в их областном центре. Недавно родилась у него вторая дочка. Он работал, выплачивал ипотеку за свою квартиру. Сноха в отпуске по уходу за детьми находилась уж четвертый год. Вера преподавала географию. Пять лет назад обратилась к ней завуч – мол, племянница заканчивает географический, позвольте чуток Вашей нагрузки ей отдать – надо молодым помогать. Девочку эту Вера знала, когда-то закончила она их школу. Как не уступить? Уступила. И сейчас нагрузка Ангелины Михайловны превышала хилую нагрузку Веры Николаевны. Даже ставки у Веры не было. Пока был жив муж, Вера этому даже радовалась. Ездила к сыну, помогала снохе с внучкой, занималась хозяйством. Муж зарабатывал неплохо, даже сбережения небольшие были. Кто ж знал, что практически все они вскоре уйдут на его похороны. В августе пошла она к директору – просить нагрузку побольше. Но, увы, второму географу тоже требовались деньги. Но всё ж пошла директор навстречу, понимая нелегкое положение, передала ей классное руководство седьмого класса. А это на тот момент – плюс пять тысяч. Правда, и забот добавлялось значительно. Наверное, Вера сама виновата – поздно хватилась, пронадеялась на авось, храбрилась, что справится, что денег ей вполне хватит. Жила в ней какая-то уверенность, такая, какая зарождается внутри каждой женщины, живущей за надёжным плечом. Никак было не привыкнуть к мысли, что помощи теперь ждать неоткуда. Поехала по ближайшим городским школам она тоже уж поздно – нагрузка уже была распределена, географы не требовались. Съездила в районо, и в ближайший поселок, но и там не получилось. А далеко ездить смысла не было – дорога тоже не бесплатна. ЕГЭ географии выбирали немногие, часов репетиторства особо не предлагалось. Вот именно в этот момент и разговорились они с соседкой. Ира работала в офисе медицинско-юридической компании совсем рядом с домом: пару дворов пройти и перейти на другую сторону трассы. Шел конец октября. Вера распределила первую зарплату: квартплата, продукты, чуток на лекарства, транспорт ... И вроде должно было хватить. Но ... В школе сдавали на подарок завучу, в подъезде – на новые счётчики, да и в деньги, отложенные на продукты, Вера не уложилась. Заняла у сына. Понимала – ему самому нелегко сейчас, но сын есть сын – дал денег безоговорочно. А вот Вере от этого было не легче. Как же дальше жить она будет? Теперь и простой поход в парикмахерскую надо планировать заранее. Предложение Ирины поначалу Веру шокировало. Ну, как это? Высшее образование, педагогическая категория, стаж ... Какая уборщица? Но ее зарплата была не намного больше прожиточного минимума. А тут ... Простая уборка ... Ни тебе подготовки к урокам, ни бесед с родителями, ни неугомонных учеников. С кем посоветоваться? Позвонила Наташе. Ее лучшая подруга, по стечению судеб, была и первой женой ее старшего брата. Старшая дочь Наташи приходилась Вере родной племянницей. Но Наташа давно жила во втором браке в доме за городом. Вера частенько ездила к ней. – Вер, а ты попробуй. Уволишься, если не пойдет. Чего ты? – Да как-то ... Сама понимаешь. Учитель, и вдруг ... – Любой труд благороден. Я тоже юридический закончила, нотариус. А вот уж какой год поросят держу. И ничего... Придя из школы, в прихожей она включила свет, посмотрела в зеркало. Морщинки меж бровей, синие подглазины, бледность кожи. "Боже, как сдала я в последний год!" – подумала и набрала номер Ирины, обещала прийти в офис на собеседование прямо сейчас. Офис их находился в торговом комплексе, на третьем этаже – одно крыло. Тут находились и другие компании: торговые, туристические и прочие. Прекрасный ремонт, ламинат, плитка. Директор приветливая, простая, немолодая уже женщина. Всего скорей – они ровесницы. – Нам самое главное, чтоб работать было приятно. А Вы уж сами смотрите: можете вечером, можете рано утром до нашего прихода убираться. Пять кабинетов, туалет, коридор. Охранник внизу, он общий на здание – ключи Вам даст. Строго проверяйте, чтоб все было закрыто, особенно входная в офис дверь. Пойдёмте, покажу Вам все. И таким лёгким и приятным было это трудоустройство, что как-то Вера Николаевна и не стала выспрашивать подробности. Она ходила вслед за директором, кивала, слушала внимательно, как прилежная ученица воспринимала информацию. – Вот тут и перчатки, и химия, и технический Ваш уголок. Деньги на средства даст Инночка, она, типа, бухгалтер наш. А вот закупать будете сами, хорошо? Технический уголок находился в углу туалета. И Вере понравилось, что швабры тут целых три – есть широкая, есть крутящаяся и даже швабра с самоотжимом. Удобные ведра. В общем, всё современное, какого и дома-то у нее не было. – Когда приступать, Лилия Алексеевна? – Вера решила попробовать. – Хорошо б уже сегодня. Но давайте с завтрашнего дня. Утром Инна вас оформит. Она у нас и кадровик тоже. Вот уж не думала Вера Николаевна, что от работы уборщицей она будет получать удовольствие. А вышло именно так. Сотрудников здесь было человек двенадцать, но Ира говорила, что в офисе постоянно находятся человек семь. Остальные – в разъездах и отпусках. Два кабинета из пяти почти постоянно пустовали. Кушали сотрудники в кафе, здесь стоял кулер. Пол мылся легко и быстро, все мусорные ведра были с пакетами, и мусора копилось совсем немного, в основном – бумаги. Два унитаза сверкали белизной, Вера натягивала перчатки, аккуратно их протирала, заливала химией. Вот и вся работа. Она с удовольствием опрыскивала пальмы, стоящие в конце коридора, вытирала широкие листья монстеры на подоконниках. С сотрудниками Вера не встречалась. По всем вопросам звонила Инне – приятной девушке, с которой сразу нашла общий язык. – Инна, а цветы не поливать? – Нет-нет. За цветы у нас Светлана отвечает. А то зальем. –Да? Я тоже очень цветы люблю. А окна? Как часто надо мыть окна? – Не нужно. Мы весной перед пасхой их сами моем изнутри, а снаружи – всем зданием вызываем мойщиков, они и моют. Не волнуйтесь, уж все заметили, что очень чисто у нас. И все очень довольны. Довольна была и Вера Николаевна. Ей нравилась даже сама вечерняя ее прогулка. В семь она выходила из дома, брала ключ у охранника или охранницы. Спокойно убиралась, расхаживала по офису, как хозяйка, смотрела в высокие окна на вечерний город. Она уже успела познакомиться и даже немного подружиться с Татьяной – педагогом на пенсии, а теперь охранницей. Они уже поболтали, рассказали друг другу о своей жизни. – Да, мы вот тут сутки – через трое. А я думаю, чего я всю жизнь так не работала? Столько нервов с этими студентами оставила! Ох..., – вздыхала Татьяна. Первая зарплата Веру удивила. Она позвонила Инне. – Здравствуйте, Инна. Тут ошибка какая-то. Я получила в полтора раза больше минималки. Сейчас деньги пришли. Но я ж даже не полный месяц... –Нет, никакой ошибки нет. Есть премия за чистоту. И не я это решаю. Только со следующего месяца аванс и под расчет будет – двадцать пятого и шестого, имейте в виду. Понимаете, предыдущая уборщица даже не каждый день убирала, а Вы... А в общем, премия тоже зависит не только от этого. Ещё и от заработка компании. Премия распределяется меж сотрудниками. Вера была довольна очень. Удивительно, но эта зарплата превысила педагогическую. И никакой тебе суеты, педагогической документации, онлайн-отчетов и задач, подготовки и особой ответственности за кипучий детский народец. Однажды вечером, когда она уже домывала коридор, позвонили. Вера посмотрела на экран – разговор будет неприятным. – Вера Николаевна, здравствуйте, – тон официальный, звонила мама Игоря Разуваева, – Можем поговорить? –Да, конечно. –Вы должны меня понять. Я – мать. Вы же знаете нашу проблему, и почему-то совсем не принимаете мер. Я буду вынуждена идти к директору и жаловаться в прокуратуру. – Ну, почему не принимаю? Я говорила с Ольгой Филлиповной, разговаривала с Игорем, надеялась, что он поймет свои ошибки, исправит поведение. –Он? Да при чем тут он? Она ж возненавидела его. Она взъелась на него и теперь на уроки не пускает. –Что Вы имеете в виду, Алла Александровна? День сегодняшний? Но он же явился без сменной обуви, без формы. А в спортзал у нас без сменки никак нельзя. Тем более в твердых туфлях. – Он переобулся, но она его все равно не пустила. – Алла Александровна, я говорила с учителем. Не знаю, что Вам рассказал Игорь, но дело было так: он пришел на урок без формы и без спортивной обуви. Его развернули, тогда он демонстративно разделся до трусов, надел уличные кроссовки с комьями налипшей грязи и пришел в зал. Как Вы понимаете, сорвав урок, испортив его ход. Ему очень хотелось посмешить одноклассников. – Она унизила его при этих самых одноклассниках, назвала клоуном! Вы знаете, что было с ним дома? Не знаете. А я знаю. Это как я должна воспринимать? Я буду жаловаться на публичное оскорбление и унижение! Так я этого не оставлю! – Алла Александровна, может мы соберёмся все месте: Вы, я, Игорь и Ольга Филлиповна. По-моему, просто нужно поговорить. –С ней мне не о чем разговаривать! Это не учитель, а я не знаю кто... А на Вас, на Вашу поддержку, я надеялась. Но видно ... Ладно. Завтра приду к Вашему директору. До свидания, – родительница отключилась. И вот, вроде, что такого уж слишком гнетущего в этом разговоре, но Вера не спала ночь. Так всегда – конфликты с родителями учеников выводили из себя. Игорь вообще был сложным. Лидер, вел за собой класс. Не раз срывал уроки и у Веры Николаевны: если он не хотел работать, значит делал так, чтоб не работали все. Вера злилась, но находила пути хоть как-то доводить материал. Когда терпение кончалось, приходилось писать и докладные, разговаривать с матерью. Учебный процесс, конечно, страдал. Чего уж... Но таковы были нюансы работы педагогической. В последнее время бесконечно напрягали их какими-то онлайн-опросами, которые непременно должны пройти все родители класса, онлайн-задачами, которые сдать нужно "вчера", и требованиями постоянного размещения материалов на сайтах. Все это занимало массу времени. Вера убирала офис за пару часов, приходила домой и до двенадцати готовилась к урокам, выполняла другие, казалось, совсем лишние, не педагогические, а какие-то административные поручения. Эта история с Игорем была одной из многих, закончилась она тем, что по договоренности с администрацией школы, в целях улаживания конфликта, Игорь вообще перестал ходить на уроки физкультуры. Мама его все "уладила". Почти вся зима была снежной. Город завалило снегом, не успевали расчищать. А настроение Веры, несмотря на усталость, было вполне себе приподнятым. Она ещё больше сдружилась с Татьяной. После уборки вечерами они гоняли чай в комнате охранников, коротали рабочее время Татьяны. Обе были одиноки, обе –молодые бабушки, жили неподалеку, уже побывали друг у друга в гостях. Только Татьяна пенсионеркой уже была, а Вера педкарьеру начала позже, пенсию ещё не заслужила. В тот пятничный вечер Вера Николаевна вышла на работу в офис чуть раньше, нужно было зайти в хозяйственный, кое-что прикупить. Она уже по договоренности со Светланой подкармливала цветы, которые очень любила, и сейчас спешила заняться и этим. Взяла ключи у охранника и не заметила, как от торгового центра за ней по лестнице поднялись две женщины. Входную дверь в офис, она не закрывала. Отпирала и запирала сразу только кабинеты. Она переоделась, взяла ведро, направилась в кабинет, чтоб заняться цветами, протереть подоконник, как вдруг услышала: – Вера Николаевна! Так это правда? В коридоре стояла Алла Александровна и Женя – мама Ромы Веденеева из ее же класса. Жене было неловко, она прятала глаза. – Ой! Здравствуйте! Вы о чем? И как вы тут ..., – Вера начала понимать, о чем сейчас говорит Алла... –Ну, теперь понятно, почему у нас не класс, а не пойми что, – Алла ухмылялась, качала головой, поднимала брови. Вера Николаевна поставила ведро, начала натягивать перчатки. Они ей сейчас были ни к чему, но это вышло как-то само собой. – И почему же? – спросила Вера Николаевна. – Да вот почему, – Алла махнула на ведро, – Вам не до класса, я смотрю. Это ж надо! Учитель, и вдруг ... Я вообще не поверила, когда мне сказали. Зачем Вы, Вера Николаевна, тогда взяли наш класс? Думать над ответом на этот вопрос было бессмысленно. – Извините меня. Мне работать надо, – ответила Вера. – Это Вы извините нас, Вера Николаевна, – ретировалась Женя. –Ну, до чего мы дожили. Учителями поломойки работают, – услышала Вера, когда закрывала за ними дверь. Ясно, что теперь вся школа будет говорить только об этом, а в родительском чате разгорится дискуссия. Надо как-то обговорить это с детьми. Странно, но вечер, проведенный в уборке, благотворно повлиял на нервы. Цветы, которые подкармливала, благодарно качали ветками, пол сверкал, отражая свет ламп, удручающие мысли уходили, стирались. Будь, что будет. А с детьми она поговорит в понедельник. Она уже начала обдумывать текст речи. Но в воскресенье ей уже звонила директор школы. – Вера Николаевна, это правда? Слухи тут... – Правда, Елена Леонидовна. – Господи! Зачем? Вы что не могли сказать, что нуждаетесь? – Я говорила Вам в начале года. – Ну мы ж добавили Вам классное руководство. И что? Вы ж понимаете, что такое престиж профессии учителя? Престиж школы, наконец... Вам надо было посоветоваться, может придумали б что-нибудь. – Помните Вы как-то говорили на педсовете, что профессия наша уж не входит в число престижных, Елена Леонидовна. А вообще, у нас любой труд в почте. Я же не ворую, не спекулирую. Я просто честно подрабатываю. – Кем? Уборщицей? Боже, Вера! Вы слышите себя? Вы – географ с высшей категорией! Вам же цены нет, а Вы... – Есть мне цена, Елена Леонидовна. Она в ведомостях по зарплате. А с подработкой я вздохнула спокойно, теперь могу хоть внучкам подарки купить. И процессу моему рабочему педагогическому это никак не мешает. Нет конфликта интересов. – Не мешает? Нет конфликта? Ну, не знаю. Объясняться с родителями и учениками сами будете. Запретить Вам не могу, но знайте – не одобряю! Да и никто б не одобрил. В каждом практически классе есть мамочка, которая всецело всей душой на стороне учителя. Если это искренне – учителю повезло. Вере повезло не очень: родительница Светы Комаровой была и ее молодой коллегой – учителем математики. –Это правда? – в последнее время все начинали именно с этого вопроса. Видимо, в представлении людей уборщицами бывают исключительно асоциализированные личности. Вера Николаевна всегда ухоженная, всегда с красивой прической, скромно, но прилично одетая, никак не ассоциировалась с этой профессией. – Правда, правда, Ань. – Да? А я думала врут. Правильно, с нашей-то зарплатой мы все скоро разбежимся. Вера Николаевна, что там творится в чате. Вы не представляете! Уже и дети знают. Но многие на Вашей стороне, и я, конечно. А Разуваева рвет и мечет... Через десять минут Вера знала все подробности. Вечером в воскресенье позвонила она Наталье. Та звала в гости, муж ее был на вахте. Наташка всегда могла дать дельный совет. Они сидели на уютной кухне. – Вер, забей, мой тебе совет. Тебе нравится эта работа? – Ну, любая работа – это прежде всего работа, и по определению на диване лежать лучше, но мне нравится, Наташ. Мне нравится смотреть на чисто убранный проветренный кабинет, на влажную зелень, и даже на чистые унитазы. Трудно поверить, да? – Ну, почему... – Понимаешь. Я прихожу – вижу беспорядок, знаю, что нужно сделать. Есть точная задача, и точный результат. Это совсем не то, что в школе. Там никогда не знаешь, чего ждать, как бы ты не вкалывал. А тут... – Я тебя понимаю, Вер. Так вот послушай: никто не имеет права тобой руководить, указывать, как тебе жить. Это только твое решение. И оправдываться ты не обязана. И это был тот самый совет, который помог. А собственно – почему она должна оправдываться? Это только ее личный выбор. И в понедельник, в начале классного часа, она просто и очень легко сказала. – Ребят, помимо работы в школе, я подрабатываю уборщицей в юридическом офисе. Так мне легче справится с финансовыми трудностями после смерти мужа. Очень рада, что нашла эту работу. Так вот вам задача. В этом офисе – пять кабинетов. Два налево, три – направо. Один, самый последний – со второй комнатой. А в самом начале коридора – туалет. Как вы думаете, что мне напоминает такое расположение, и как я эти помещения называю? Дети чуток подумали, покидали версии. Они умные. Они догадались. Это континенты. Два налево – Америка, смежный кабинет – Евразия, ниже Африка и Австралия, а туалет – Антарктида. Было весело. Дети советовали в Африке включать кондиционер, а в туалете за унитазами поискать пингвинов. Если и было напряжение, оно мигом ушло. Оправдательные речи не пригодились. Что там говорят о ней коллеги в школе, она не спрашивала. Утерялся ли авторитет среди родителей – не интересовалась. – Какая ж мудрая твоя подруга, Вер. Ведь прям в точку попала. Ты никому ничего доказывать не должна, – поддержала ее Татьяна. –Да. Я старшей внучке куртку с шапкой на весну оплатила, Тань. Подарок ко дню рождения ей купила – игру. Сноха подсказала. Это ль не радость! Да и им полегче. – Вот и славно. Так держать, подруга. А цветок у нас, смотри-ка. В кои-то веки – расцвел. Твоими ведь стараниями. Весна пришла внезапно. Обрушилась оттепелью, половодьем улиц. Заканчивалась сложная третья четверть, не без проблем. Проблемы были у всех, но было неприятно, когда директор подчёркнуто демонстративно, не обращаясь ни к кому, однажды вдруг сказала: – Педагогика, это вам не полы мыть! Тут анализировать надо. Все поняли, о ком она. Вера промолчала. А в офисе ее неожиданно и очень красиво поздравили с Днём рождения. Днём позвонили, наговорили кучу приятного, предоставили выходной. А когда пришла на работу на день следующий, обнаружила сюрприз: шары с надписями, цветок в горшке и коробка, перевязанная голубым бантом – замечательный блендер. Уборка в этот день шла особенно легко. Для хороших людей, чего б не постараться. И деньги тут уже не при чем. А на следующее утро, перед сменой раздался звонок от Татьяны. – Вера Николаевна, тут с Вами поговорить хотят. Чего это она на "Вы", подумала Вера. Но трубку взял кто-то другой. – Здравствуйте, Вера Николаевна. Я начальник отдела из "Азимута". Нам тут сказали, что Вы – географ по образованию. Ее спросили об учебном заведении, о стаже работы, и пригласили на собеседование. И она пришла. Ее звали работать в турагентство, им нужен был, ни много ни мало –ведущий специалист. И она, как никто другой, подходила на эту должность. Сезон летний туристический уже набирал ход, нужно было решать быстро. – Ну, что там у вас, Вера Николаевна? Заходите, хотела уж Вас вызывать, – директор была чем-то раздражена,– Что Вы со своей Разуваевой никак не разберётесь?! Она опять прокуратурой грозит. Теперь уж Анна Борисовна ее обидела – тройку выдающемуся математику сыну поставила за четверть. – Да, я знаю. Она звонила мне. Выдающимся математиком похоже считает его только она сама. Анна Борисовна считает по-другому, да и все проверочные работы с ней согласны. – И что делать будем. Знаете, что она сказала? Повторю: "Если нашим классом руководит поломойка, что взять с такой школы?!" Представляете? – Елена Леонидовна, вот как раз об этом я и пришла поговорить. Вам придется заменить меня прямо сейчас. Я увольняюсь. – Что-о? И куда уходите? Неужели ... Через две недели Вера Николаевна пришла в турагентство. Вскоре и тут зацвели цветы. Зарплата зависела от проданных туров, но превышала учительскую значительно. Потому что и в это дело Вера вложила всю душу, работала честно, по совести и призванию. Дело мастера чистоты она не оставила. Здесь все было рядом. Просидев целый день в турагентстве на стуле, было приятно и полезно, перейти в другое крыло, переодеть халат и пройти широкой шваброй по континентам. А на следующее лето они с Натальей по горящей путевке уже летели в Италию. А вскоре – с Татьяной в Турцию. Она помогала сыну с ипотекой, приобрела им со снохой недорогой тур. Вера смотрела на себя в зеркало и улыбалась – лёгкий загар ей очень шел. Исчезли синие подглазины, появился блеск в глазах. – Здравствуйте! Ой! Вера Николаевна, это Вы? Перед ней сидела Алла Разуваева. Пришла за путёвкой. – Здравствуйте, Алла! Да, я. Присаживайтесь. –И что? Вы тут главная? –На данный момент – да. Куда хотите отправиться? –В Турцию бы. Ох, Вы так хорошо выглядите! ... Ой, Вера Николаевна, все вспоминаем Вас с Игорем. Вы вот настоящий педагог были, педагог от Бога. А потом нашему классу так не повезло! Так не повезло с классным руководством! Просто наказание какое-то. Не класс, а бедлам. И кто идёт в педагогику? Кого берут! Вере было это не интересно – "эта песня хороша. ...." – Мы отвлеклись. Посмотрите, вот тут туры, которые Вас могут заинтересовать, но я б предложила вот это, – она подвинула рекламный лист, – И по цене, и по сервису. Мы сами там отдыхали ... – Вера Николаевна, а что Вы так и работаете там? – она махнула в сторону юридического офиса, – Ну, моете? – Да. Мою, – Вера откинулась на кресло, – Алла, если Вас не устраивает моя кандидатура менеджера, я позову другого. – Ну, что Вы, что Вы... Устраивает. Просто никак не могу понять. Вы такая представительная женщина и ... Вера повернула к ней монитор. – Давайте смотреть туры. Ей было совершенно безразлично мнение этой женщины. Она просто очень любила оба свои занятия. Автор: Рассеянный хореограф.

«Купите его, пoжалуйста… мaма может умеpеть». Рёв мотоциклов почти зaглушил её голос, нo Игoрь Резников всё равно услышaл. На oбочине cтояла девочка в слишкoм большой куpтке, в стоптанныx ботинкaх, с картонкoй в руках и овчаркой, которая не отходилa от неё ни нa шаг. Hа картoнке былo написано нeровно, по-детcки: «Продам Дюкa». Но Игоря оcтановила нe эта надпись. Его останoвили eё глаза — красные, oпухшиe, слишком взрослыe для тaкого маленькогo лица. Он снял тёмные очки и слез с мoтoцикла. Оcтaльные ребята из кoлонны пpоехали ещё несколько метров, пpежде чeм заметили, что иx старший оcтaлся позади. И когдa Игорь спросил, зачем она продаёт собаку, девoчка крепче сжала ошейник и опустила голову. «Мaма два дня ничего не елa. Скaзaла, если продaть Дюкa, хватит хотя бы нa хлеб». Есть фразы, которые бьют сильнeе кулака. Оcобенно когда иx говорит ребёнок так спокойно, будто уже давнo понял прo жизнь больше, чем должен был. У неё дpожали губы, но денег она не взяла. Даже когда Игорь достал купюpы. Она только мoтнyлa головой: «Нет. Мама cказала, милостыню брать нeльзя. Только еcли вы правдa заберёте Дюка». И вот тут y него внутри чтo-то oборвалось. Потомy что этo былa не проcтo бедность. Не просто голод. Это было то самое упрямое чeлoвечеcкое достоинство, которое держится дaже тогда, когда в домe yже нечем кормить ребёнка. Чeрез несколько минут вся их мотоколоннa eхала за девочкoй к старому вагончику на окpаине пoсёлка. Внутри, на узкой кровати, лeжала бледная женщинa с сyхими губами и жаром. Дюк сорвался к ней сpазy, заcкyлил, ткнyлcя мордой в руку. Игоpь сделал шаг, поднял глаза — и замер. У разбитого окна виселa стaрая фотография. Нa ней эта женщина улыбaлaсь рядом с мужчинoй в фоpмe. Игopь узнaл его мгнoвeнно. Сергей Бeлоусов. Егo друг. Его брат не по крови. Тот самый человек, который однaжды вытащил его живым оттудa, откуда живыми обычно нe вoзврaщаются. А когда вдовa пoчти бeз сил прошептaлa, что сводный бpат Сергeя забрал дoм, стpаховку, машину и даже инстpументы из маcтерской, покa онa лежaлa в больницe, в вагончике стaлo так тихo, что cлышно былo только тяжёлoе дыхание ребёнка. Игорь посмотрел на Дюкa. Hа девочку, которая ужe почти решилась отдaть единствeнное живое сущeство, что ещё oхpаняло иx дoм. A потом — на cвoих людей. До полудня у ворот тoго сaмoго домa стoяли уже cорoк мотоциклов. И когда человeк, укpавший у сeмьи всё, откpыл дверь, прoизошло то, o чём пoтом ещё долго шептались по всему посёлку. Нo всё решилось в пeрвые неcкoлько сeкyнд — по eго лицу, по взгляду Игоря и пo тому, ктo вдруг вышел из-зa спин байкеpов послeдним. Вы бы смогли зaхлопнуть двеpь, увидев это? ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ [ [👇] ] [ [👇] ] [ [👇] ] ПОЖАЛУЙСТА , НАЖМИТЕ НА ССЫЛКУ НИЖЕ (НА КАРТИНКУ) [ [⬇] ]

«Здеcь вoздух чище, вaм нa пoльзу!» — муж ocтaвил жену c двoйней у pуин. Ηo oн не дoгaдывaлcя, ктo живёт зa зaбopoм — Βыгpужaемcя, пpиехaли. Олег деpнул pучник и демoнcтpaтивнo зaщелкaл зaмкaми двеpей. Сoфия c тpудoм paзлепилa глaзa. От дoлгoй тpяcки пo гpунтoвoй дopoге гуделo вcё телo. Ηa зaднем cиденье, в oбъемных aвтoлюлькaх, зaвoзилиcь и cинхpoннo зaкpяхтели cынoвья — Степaн и Μиpoн. Им былo вcегo две недели oт poду. Сoфия выглянулa в oкнo, oжидaя увидеть oбещaнный мужем зaгopoдный дoм, и зaмеpлa. Зa пыльным cтеклoм мaшины тopчaл пoкocившийcя штaкетник. Зa ним — пoчеpневший oт cтapocти бpевенчaтый cpуб. Κpыльцo пpocелo, шифеp нa кpыше пopoc гуcтым cлoем cизoгo мхa, a вмеcтo cтекoл в paмaх бoлтaлacь пoжелтевшaя пленкa. — Олег… — Сoфия oбеpнулacь к мужу, чувcтвуя, кaк пеpеcыхaет вo pту. — Этo чтo? Κудa ты нac пpивез? Супpуг paздpaженнo выдoхнул, cтapaтельнo избегaя cмoтpеть ей в глaзa. Он тopoпливo выбpaлcя из мaшины, oткpыл бaгaжник и пpинялcя вытacкивaть cумки, бpocaя их пpямo нa пoжухлую тpaву у кaлитки. — Сoня, дaвaй без cцен, — oн пoпpaвил вopoтник бpендoвoгo пoлo, неpвнo oзиpaяcь пo cтopoнaм. — Ηopмaльный учacтoк. Дед мoй тут жил кaк-тo, не жaлoвaлcя. Ηу дa, кpacкa cлезлa, кpыльцo пoдпpaвить нaдo. Делo нaживнoе. Тебе cейчac c мaлышaми пpиpoдa нужнa. Здеcь вoздух чище, вaм нa пoльзу! А в гopoде oдни выхлoпные гaзы. — Олег, ты в cвoем уме? — Сoфия выбpaлacь нapужу, зaбыв нaдеть кoфту. Βетеp тут же зaбpaлcя пoд легкую футбoлку. — Я пocле выпиcки еле нa нoгaх cтoю! Тут дaже двеpей нет нopмaльных! Где я буду мыть детей? Где вoду гpеть? Олег зaхлoпнул бaгaжник тaк cильнo, чтo кpoccoвеp кaчнулcя. — Слушaй, я вcё oбъяcнял! У меня пpoект гopит, зaкaзчики нa телефoне кpуглые cутки. Я дoлжен зapaбaтывaть! А пaцaны кpичaт нoчaми. Я не выcыпaюcь, нa плaнеpкaх туплю. Ты хoчешь, чтoбы меня увoлили? Я мaкapoны пpивез, гpечку, вoду в бaклaжкaх. Πpиеду в cуббoту, пpивезу еще. Спpaвишьcя. Он нелoвкo мaхнул pукoй в cтopoну мaшины, где плaкaли cынoвья, дaже не пoпытaвшиcь пoдoйти к ним. Зaпpыгнул нa вoдительcкoе cиденье и pезкo cдaл нaзaд. Κoлеca взметнули oблaкo cухoй земли, ocыпaв cумки. Сoфия ocтaлacь oднa. Тишинa дaвилa нa уши. Тoлькo меpнo гудел ветеp в щелях cтapoгo дoмa дa нaдpывaлиcь в мaшине пpocнувшиеcя oт шумa млaденцы. Онa не знaлa тoгo, чтo нaчaлocь еще дo poдoв. Κoгдa Сoфия cуткaми нaхoдилacь пoд нaблюдением вpaчей, Олег вдpуг пoнял, нacкoлькo ему кoмфopтнo в пуcтoй квapтиpе. Ηиктo не пpocит coбpaть кpoвaтку, не жaлуетcя нa caмoчувcтвие. Β oдин из тaких вечеpoв oн зaехaл в кoфейню вoзле oфиca. Тaм и пoзнaкoмилcя c Ритoй. Ухoженнaя, pезкaя, c идеaльным мaникюpoм и дopoгим пapфюмoм, oнa быcтpo дaлa пoнять, чегo хoчет. Узнaв o cкopoм poждении двoйни, Ритa уcмехнулacь: «Чужие пеленки мне дapoм не cдaлиcь, Олежкa. Решaй вoпpoc, инaче мы пpocтo пpиятнo пpoвели вpемя». Олег, пpивыкший к легкocти и избегaющий любых тpуднocтей, быcтpo нaшел выхoд. Увезти неудoбную жену в деpевню Κлючи, где из цивилизaции — тoлькo aвтoлaвкa пo четвеpгaм. Сoфия пеpетaщилa люльки нa кpыльцo. Дocки пoд нoгaми угpoжaюще пpoгнулиcь. Βнутpи дoмa пaхлo cыpocтью и зacтapелoй пылью. Ηa пpoдaвленнoм дивaне вaлялcя куcoк oтвaлившейcя штукaтуpки. Степaн зaплaкaл гpoмче, тpебуя еды. Зa ним пoдтянулcя Μиpoн. Сoфия oпуcтилacь нa пеpекoшенный тaбуpет. Руки дpoжaли. Онa дocтaлa из cумки бутылoчки, cмеcь, нo тут же пoнялa: кипяткa нет. Стapaя печь пocpеди кoмнaты выгляделa тaк, cлoвнo paзвaлитcя, еcли в нее cунуть cпичку. Дa и дpoв нигде не былo. — Зaмеpзнут же, — пpoшептaлa oнa, пытaяcь укутaть плaчущих детей в oдин плед. ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ [👇] [👇] [👇] ПОЖАЛУЙСТА , НАЖМИТЕ НА ССЫЛКУ НИЖЕ (НА КАРТИНКУ) [⬇]

Да, у Ленки раньше тоже было так, но с тех пор, как она вышла замуж за Павла, все круто изменилось. Конечно, она тоже ходила по магазинам и покупала подарки и тоже радовалась, что скоро придет новый год и можно будет с его приходом начать "новую" жизнь. Но числа после 20 декабря на Ленку "нападал мандраж". И все из-за того, что ее Паша начинал к ней придираться и аккурат перед новым годом устраивал ей скандалище и гордо уходил к маме с обиженным видом. И так было не только на новый год, так было перед любым праздником. Просто такой "сюрприз" именно перед новым годом был самым обидным для Ленки. Конечно же, потом она бегала мириться к Паше и рано или поздно он ее прощал и ее жизнь снова возвращалась в обычное русло и так было ровно до очередного праздника. Надо ли говорить, что у Ленки всегда было только одно желание - пусть эта праздникобоязнь ее мужа наконец-то пройдет. Но они были женаты уже 8 лет и она все никак не проходила. -Ленка,где будешь встречать новый год? - в этот год, а впрочем, как и в другие года, после 20 декабря ей обычно звонили с таким вопросом друзья. -Дома наверное, - аккуратно отвечала Ленка. -А к нам не хочешь прийти с мужем? Последние несколько лет Ленка отказывалась. Да просто всегда было так: она согласует это все с мужем, настроится, а он потом уйдет к маме, а что делать Ленке? Несколько раз она приходила без него, но тогда подруги задавали неудобные вопросы на которые у Ленки ответа не было. Да ещё Ленка то была сердита, то обижена, то плакала, то наоборот, нервно хохотала. Вот поэтому она и отвечала, что справлять будет дома и делала вид, что она с мужем действительно в эту ночь праздновала этот праздник. Этот год не был исключением. -Ленка, привет, - это была Марина. - Мы на новый год поедем на дачу. Шашлыки будем жарить. Бери своего Пашу и приезжайте! Ну....или без него приезжай. -Спасибо, Марин, но мы будем дома, -ответила на предложение подруги Лена. -Ну как хочешь....Если передумаешь, дай знать. А дальше потянулись дни: 21 декабря, 22 декабря, 23 декабря, 24 декабря, 25 декабря..... Обычно "ссора года" происходила как раз в это время. Но в нет, 25 декабря прошло мирно. Ссоры не было ни 26, ни 27, ни 28, ни 29 и даже ни 30 декабря. "Неужели у меня наконец-то будет самый настоящий праздник, как у всех людей? Неужели я встречу новый год вдвоем с мужем?" - Ленка не верила своему счастью. Наступило 31 декабря и Паша был рядом с ней и ссориться вроде как и не собирался. Наоборот, планировал проводить старый год, встретить новый, а потом пойти гулять с Ленкой. Разве это не чудо? Ну конечно чудо! Ленка с самого утра понаделала всяких салатов, убралась вместе с мужем в квартире и часов в 7 вечера поставила в духовку жаркое. -Паш, ты бы пошел и поспал немного, - предложила она мужу. -Лен, я что, маленький? Ты относишься ко мне, как моя мама! - громко начал говорить муж. А потом из него, как из рога изобилия посыпались разные претензии. "Началось....," - подумала Ленка. -"Неужели он снова сейчас уйдет к своей маме?" - Ленка впала в ступор. Она смотрела на мужа и никак не могла поверить, что сейчас происходит то, что происходило на протяжении всех 8 лет брака и она в очередной раз останется одна....И пришла в себя только тогда, когда за Пашей по-настоящему захлопнулась дверь. Ленка постояла минутку, "переваривая" все, что произошло и в этот момент в ее голове пронеслось: " уже 7 вечера, просто останови его!" Ленка впрыгнула в сапоги, схватила свой пуховик и вылетела из квартиры. Лифт был занят и она побежала вниз по ступенькам, а потом выбежала из подъезда, бросилась в одну сторону, потом в другую, крича: Паша, Паша. Но Паши, конечно же, уже не было..... Ленка вздохнула и побрела домой. Перед своей входной дверью она полезла за ключами в карман и поняла, что в кармане ключей нет. Она покопалась в другом кармане - тоже пусто. Она подвергала ручку двери - закрыто. Ну конечно закрыто! Ведь это она поставила такой замок, который автоматически защелкивается при закрытии двери. "Нужно позвонить Паше. Пусть вернётся и откроет мне дверь," - подумала Ленка. И в этом момент ее обуял ужас: ее телефон тоже остался там, в квартире. А ещё там, в квартире, в духовке, стоит жаркое. И если Ленка не хочет, чтобы вспыхнул пожар, то нужно как-то попасть внутрь. А еще проскочила мысль, что Паша может не ответить на ее звонок, как это было последние лет 5. -Вот....... дожила....., - только и смогла пробормотать Ленка. А потом в голове мелькнула спасительная мысль - нужно позвонить свекрови и попросить, чтобы Паша вернулся со своими ключами и открыл ей дверь. И Ленка решительно нажала на соседский звонок. ................... -Да, да, Вера Евгеньевна! Прошу вас позвоните ему и скажите, что я не могу попасть в квартиру и чтобы срочно ехал домой с ключами. Да, хорошо, жду. К счастью Ленкины соседи были дома и любезно разрешили ей воспользоваться их телефоном, а уж телефон своей свекрови Лена помнила наизусть. Потом потянулись долгие минуты ожидания..... Потом Лена снова набрала своей свекрови. -В смысле? Как у него нет ключей? Как забыл? Лена побледнела. -Да, я поняла. Спасибо. Лена отключилась и отдала телефон соседям. -Спасибо, что разрешили позвонить, - Лена была готова разрыдаться. Она не понимала, что ей нужно делать дальше. -Лен, ну раз ключи там, и твои и Паши, давай вызову мастеров, кто вскрывает двери, - предложил сосед. - Ну надо же что-то делать. Тем более, ты говоришь, что у тебя там жаркое стоит. Вдруг, правда, пожар начнется. Лена закивала в ответ: хоть какое-то решение. -Да, давай. И сосед действительно кому-то позвонил и уже минут через 40 Лена входила в свою квартиру. -Вам нужно будет поменять замок, - сказали мастера. Лена снова кивнула в ответ: в принципе, это было логично. Но не прямо сейчас она будет это делать? Скорее всего завтра или послезавтра. Мастера уехали и Ленка осталась одна и, конечно же, зарыдала. Как же ей было обидно! Она надеялась, что Паша, узнав с какой проблемой она столкнулась, вернётся и поможет ей, но он не вернулся....... -Лен, ну прости, Лен...., - Паша заглядывал Лене в глаза умоляющим взглядом.-Ну я же не знал..... -Как не знал? Все ты знал! Я же сказала твоей маме, что у меня нет ключа, что я побежала за тобой..... -А вот не надо было за мной бегать! - начал было говорить Паша, но сразу понял, что сказал что-то не то и снова стал просить прощения. - Ну, Леночка.....Я больше так не буду.....Я виноват, все осознал, исправлюсь ...... Лена продолжала дуться и молчать. -Лен, ну какой там у нас следующий праздник? 14 февраля? День влюбленных! Давай его отпразднуем. Если хочешь, то с твоими подругами..., -предложил вдруг Паша. -Серьезно?-Лена недоверчиво смотрела на него. -Конечно серьезно, - сказал Паша. -Ну тогда я хочу отпраздновать 14 февраля. Наверняка нас куда-то позовут в этот день либо мои друзья, либо твои и я хочу пойти. -Договорились, - Паша улыбнулся. - Так ты меня прощаешь? -Да, - Лена улыбнулась Паше в ответ и потащила его смотреть на подарок, который она купила ему на новый год. ................... -Ну что, как праздники? -спросила Марина. Лену вытащила в кафе подруга и теперь они сидели за столиком, пили кофе и разговаривали. -Все хорошо, - улыбнулась Ленка. - А у тебя как? -Отлично! Зря ты с нами не поехала. Отдых на природе - это самое то, что надо. Особенно после душного офиса. -А 14 февраля ничего не планируете? Мы бы с мужем к вам присоединились бы, - спросила Ленка. -С мужем? - Марина явно была удивлена. - Ничего себе! Ты хочешь сказать, что ты встречала этот новый год вместе с мужем и он тебе даже что-то подарил? -В смысле что-то подарил? - теперь Ленка была удивлена. - Он мне на праздники всегда дарит подарки. -Да? А какие? - спросила Марина. В этот момент Ленка поняла, что она лукавит. И про себя ахнула. Ведь за все время сколько она знает Пашу, он ей ни разу не подарил ни одного подарка. Она ему - да. Обычно после таких уходов к маме Ленка ему всегда что-то дарила, при этом не абы что, а что-то дорогое. Чтобы вернулся. И в этот раз тоже......И от этого ей стало плохо. -Так вот же! Ленка протянула одну руку Марине, а второй рукой приподняла свои волосы у уха. -Вот, смотри, колечко и сережки. Ленка почувствовала, что краснеет - ведь на самом деле это она сама себе купила этот комплект...... -Красивые...., - сказала Марина. - Давай 14 февраля сходим в кафе с мужьями. Договорились? Ленка кивнула. - Ну и отлично. Я тогда закажу столик, - сказала Марина. .......................... День влюбленных неумолимо приближался. И чем ближе он подходил, тем пытливее и пытливее Ленка вглядывалась в лицо мужа и прислушивалась к его словам и пыталась делать все идеально, чтобы он не смог придраться ни к чему и устроить скандал и уехать к маме. Но Паша вел себя идеально и, казалось, тоже ждал этого праздника. Ленка потихоньку стала расслабляться и купила Паше небольшой подарок. Накануне весь ее офис бурлил. Девушки мечтали о вполне определенных подарках и думали догадаются ли их вторые половинки об их желаниях или нет. Ленка послушала, послушала их разговоры и сказала: -Лучше бы вы им ссылку бы прислали на то, что хотите и все. -Ну....так не интересно. А как же сюрприз? - сказали ей тогда ее коллеги. А Ленка пожала плечами. Она-то точно скинула бы ссылку. Да только, к сожалению, Паше она никакую ссылку сбросить не могла - она боялась все испортить. Да и вообще, ей было не важно подарит он ей что-то завтра или нет, главное, чтобы он ее снова не подвел и пошел с ней в кафе. ..................... Утром 14 февраля Паша вел себя как обычно, а Ленка смотрела на него и все ждала и ждала подвоха. -У нас все в силе? - аккуратно спросила Ленка. - Ты помнишь, что мы сегодня идём в кафе? -Конечно в силе, малыш, - успокоил ее Паша. - И давай свои подарки подарим друг другу вечером. -Давай, - сказала Ленка и улыбнулась: ну надо же, ещё и подарок будет! Ну разве это не здорово? Ленка бежала на работу, как на праздник. Конечно же, многие коллеги ее были расстроены: они получили совсем не те подарки, какие хотели. А Ленка? Ленке было все-равно. Она с нетерпением ждала вечера и была на миллион процентов была уверена, что будет рада любому подарку от Паши. -А я же вам говорила! Надо было просто скинуть ссылки на ваши хотелки и все. И тогда бы такой прекрасный праздник не был бы испорчен, - Ленка пыталась втолковать своим коллегам прописные истины. -Может подумать, что тебе подарили именно то, что ты хотела! - язвительно сказала одна из коллег. -Твой вообще тебе ничего и никогда не дарит. У тебя даже свадьбы не было. Вы просто пришли и расписались. Но Ленка даже не обратила внимание на все эти слова: ну да....так было....но сейчас-то все по другому! -А мне все-равно, что мой мне подарит. Я даже открытке сделанной своими руками буду рада, - и Ленка улыбнулась своей лучезарной улыбкой. Наконец-то рабочий день закончился. Ленка позвонила Паше и спросила: -Паш, ну ты выезжаешь? -Да, Лен, выезжаю. До встречи в кафе. И Ленка выскочила с работы и понеслась к кафе. .............. Ленка стояла около кафе и ждала Пашу. По ее подсчётам он должен был подъехать раньше, чем она, но его не было. Она зашла внутрь и оглядела посетителей - нет, среди них его не было тоже. -Лен, ну вы где? Мы уже на месте, в нашем любимом закуточке, - это Ленка позвонила Марина. -Да, да. Сейчас мы тоже подойдем, - сказала Ленка, но в глубине души она знала, что скорее всего подойдёт только одна она. Ленка вздохнула и набрала мужу. -Але, Паш? Паш, а ты где? Я уже на месте, - Ленка старалась говорить радостным голосом, хотя в ее глазах стояли слезы, бешено колотилось сердце и откуда-то из недр души поднималась обида. -Я у мамы, - холодно ответил муж. -Как у мамы? Мы же договаривались...., - начала говорить Ленка, но Паша перебил ее и стал кричать в трубку, что этот праздник никому не нужен и вообще он не любит праздники и что Ленка знает об этом и могла бы уже к этому привыкнуть и вообще, Ленка не ценит его и она сама виновата во всем. Он много чего ещё кричал, но Ленка уже не слышала, в ее голову полезли разные мысли: Как же можно не любить праздники? Как же можно не радоваться им? Как же можно постоянно наговаривать на свою жену? Она же идеальна! Она же так старается угодить ему и всегда.... всегда старалась....И всегда первая просила прощения....Да даже сейчас она готова побежать к нему и каяться.... Стоп! А что же она такого сделала, что должна просить прощения? Да ничего она не делала....Ну только сильно любила....А так все для Паши, все как он хочет и все, как он говорит.... Да скажи он ей: Лена, я не люблю праздники и не таскай меня никуда. Да она бы не стала этого делать. А так они готовятся, принимают приглашение от друзей, а потом раз...и Ленке надо ехать одной, а потом ещё и прощение вымаливать...И весь этот негатив засовывать куда-то глубоко, глубоко.... "С меня довольно!" - в голове у Ленки что-то щелкнуло. Она отключила вызов на телефоне и приняла неожиданное решение: ей нужен развод. А сейчас она пойдет к Марине и ее мужу и прекрасно проведет время с ними, совершенно не думая о своем муже. Ленка сняла обручальное кольцо и усмехнулась - ведь это она купила эти кольца и себе и Паше. Он все время забывал. А может не хотел? И после свадьбы они летели на отдых, который тоже оплатила она. Да и вообще, Паша ей никогда и ничего не покупал и давал только деньги на продукты и только на себя одного. А она ....а она..... Мда.....она очень удобная жена....очень.... Ну и все, пусть ищет себе новую! Ленка положила кольцо в сумку и вдруг заметила, что рядом с ней стоит какой-то мужчина и держит над ней раскрытый зонтик, а на улице валит огромными хлопьями снег. -Вы так прекрасно выглядите и такая задумчивая, а тут снег....У вас все хорошо? - спросил мужчина. -Да. Все прекрасно, - Ленка улыбнулась и вдруг почувствовала, что ей стало легко - значит решение она приняла верное. -Вы наверное ждёте кого-то, да? - поинтересовался мужчина. -Я вот ждал свою девушку, но она не придет. -Серьезно? Я тоже ждала одного молодого человека, но он тоже не придет, - честно сказала Ленка. -Ого! Тогда предлагаю вам провести этот вечер вместе. -Меня ждут друзья и мы можем присоединиться к ним, если вы хотите, - предложила Ленка. Мужчина кивнул: -С удовольствием. Андрей, - представился он. -Елена. Андрей подал Ленке руку и они вместе зашли в кафе. Автор: Хозяйка дома с Камчатки.

Кто–то останавливался, просил попить. Тогда она выносила кувшин с молоком, хлеб, уговаривала зайти, присесть. Иногда соглашались, но чаще отнекивались, благодарили. «Спешу, мама! — говорили они, кивая на петляющую меж полей дорогу. — Жена ждёт, соскучилась. Да и я более не могу!» Так и говорили ей: «Мама!» Приятно и больно. В груди сразу всё сжималось, на глаза наворачивались слезы. Лидия Егоровна отворачивалась, делала вид, что перекладывает уложенные на столе под навесом яблоки. Не хотела, чтобы её жалели. Ни к чему сейчас это. У людей радость, они несут её в свою избу. А чужое горе пусть их не трогает. — Да что вы, мама! — расстраивался солдат. — Ну, хотите, посижу ещё. А хотите, помогу чем? Дров наколоть? Воду принести или ещё что? — Нет, милый, нет. У меня ж дед есть! Макар Макарович! Муж и помощник на все дела! — с гордостью кивала на дом Лида, где прикорнул, разморенный жарой, на топчанчике её муж, старик Макар. Да и не старик по годам он был, душа только разом состарилась, когда Гришка… «Да полно! Полно! — гонит от себя страшные воспоминания Лида. — Не о том сейчас!» Посидев немного и переведя дух, солдат уходил, а Лидия Егоровна смотрела ему вслед. Идет к кому–то счастье, далеко оно еще, много часов может пройти, прежде чем услышит мать, жена или сестра, как хлопнула калитка, как забрехал у будки дворовый пес, как чьи–то ноги шагают по ступенькам, а рука отпирает дверь. И замрет сердце, остановится на миг, а потом зайдется в рыданиях, вырывающихся наружу слезами, горячими, неуемными, радостными и печальными одновременно. Радость от того, что вернулся, а печаль… Уходил паренек, молодой, волос рыжий или вороной, густой, вьющийся, лицо румяное, с веснушками, в глазах бесята прыгают, шалят. А вернулся мужчина, на голове седина, взгляд строгий, тяжелый от того, что много пережито и забыть это невозможно. Лицо, раньше круглое, соками напитанное, теперь в оспинах и шрамах, бледное, с выступившими скулами. Смотрит солдат на родных, они — на него, и как будто заново знакомятся. Но у них всё впереди, вся любовь, жизнь, надежды — всё там, в новом дне, что расцветит восток нежным выбеленным золотом, выплеснет его на поле, разольет по реке и по душе, проснувшейся сегодня после долгого сна… А Лидия Егоровна, дождавшись, пока проснется муж, усадит его с собой на лавку у дома, привалится к Макарову плечу и расскажет, какой гость приходил, куда пошел, чем она его угощала, и как он отказывался взять с собой узелок с гостинцами. — Ничего, мать, ничего! Вишь, ещё одним мужиком больше стало! Радоваться надо, а ты… Тю! Опять мокрое дело своё затеяла! А ну–ка перестань! Гриша всё равно тут, с нами, поняла? Лида кивала, но… Как же здесь, если не обнять его, не поцеловать в макушку, не позвать к столу, не услышать, как он разговаривает во сне?.. … Иван пришел к ним уже к вечеру, топтался у забора, курил, потом решился, постучал. — Хозяйка! — обратился он к замершей с поднятой рукой Лидии. — Извините за беспокойство, не пустите переночевать? Что–то устал. Иван хотел улыбнуться, как раньше, легко, браво, но к горлу опять подкатило, а перед глазами запрыгали черные точки. Мужчина неловко оперся на забор, зажмурился, тяжело задышал. — Ой! Макар! Макар, поди сюда! Помоги, человеку худо! — запричитала Лида, побежала по дорожке к калитке. — Ну что ж ты, милый! Ты дыши, дыши, родной! И на меня обопрись, вот так… Женщина положила Иванову руку себе на плечо, осела под её тяжестью, чуть не упала, но тут подскочил Макар, обхватил гостя, поволок к лавке. — Мать, неси воды. Да похолоднее чтоб, поняла? Слышь! Тебя как звать, а? — Макар всё смотрел в пустые, блеклые глаза гостя, а тот только мотал головой. В ушах звенело так, что было совершенно не разобрать, что говорит этот старик… — Звать как?! — ещё громче спросил Макар. — Иван, — наугад ответил гость. — Контузия, чтоб её! — Дальше он выругался, зарычал. — Всех наших повалило, всех до единого, а я остался, — горько усмехнулся он, выпятил вперед нижнюю челюсть. Макар видел, как дрожит на этом суровом, каменном лице подбородок, как в унисон ему трясутся руки. — А зачем мне эта жизнь? Зачем?! — закричал вдруг Иван, вскочил, опять закачался. — Господи, ты чего ж так кричишь? Чего Бога гневишь?! — Лида уже стояла рядом, протягивала кувшин, полный ледяной воды. — Ну, полно! Полно! Надо же такое сказать! Не шикай на меня, Макарушка, не шикай! Плохое говоришь, Ваня! Ох! Ладно, в дом идите, уложим, отдохнешь с дороги, потом и поговорим, — распорядилась хозяйка. Ей хотелось тут же снять с Ваньки заскорузлую, в белых разводах от засохшего пота гимнастерку, напарить его в бане до красноты, до того, чтобы каждая пора открылась, задышала, а через неё и душа… А потом дать гостю белую, вышитую по вороту рубаху, штаны широкие, тоже чистые, выглаженные, накормить досыта, и, улучив момент, пока Макар не видит, поцеловать его. Глаза, щеки, лоб — всё поцелуями своими осыпать, как когда–то целовала Гришу своего. Но надо осторожно! Макар, если увидит, ругаться станет, кричать, прогонит. А Лида тогда не выдержит, не сдюжит больше, нет у неё сил… Но и баню, и всё остальное отложили на потом. Пока Ваня грузным медведем лег на кровать, отвернулся к стенке и тут же уснул. Лида постояла немного рядом, послушала, как дышит гость, а потом ушла на улицу, к мужу. Макар сидел на ступеньках крылечка, не высоких и не низких, ладных, как раз матери под шаг, еще с Гришей делали. Между его пальцами сыпалась на деревяшки махорка. Макар ругался, стряхивал её, пытался опять сделать самокрутку, но не выходило. — Давай, помогу, — Лидия уселась рядом, осторожно взяла из рук мужа кисет, бумажку. Сколько вот таких самокруток она ему уже сделала, а сколько ещё сделает? Хорошо бы побольше! — И ты разволновался? На, держи. Погоди, спичку зажгу. — Она ловко чиркнула по коробку, поднесла пляшущий на ветру огонек к мужниной папиросе. — Ну вот. Теперь хорошо. Спину прикрыть? Тянет… — Спасибо, Лидок. Не нужно. Плохо у него что–то, у гостя нашего. Не знаю, что, но, когда человек жить не хочет, это плохо, — покачал головой Макар, кивнул на окошки комнаты, где спал Иван. — Ничего. Ничего! — уверенно, упрямо сказала Лида, погрозила кому–то кулаком. — Вот выспится, отогреем, глядишь, и наладится в голове у него. У всех горе бывает, и выть хочется, и землю ногтями царапать, и от самого себя противно. Но всё проходит. И это пройдёт. Докурил? Пойдём, родной, там ужин готов. Будешь? Макар Макарович посмотрел на жену, кивнул. И вдруг подумал, что, если с ней что–то случится, то он не сможет один. Совершенно не сможет! Его сердце просто разорвется… Иван проснулся ночью, открыл глаза, прислушался, даже пальцем не пошевелил. Привычка. «Оцени обстановку, что вокруг, пойми, потом уж вздымайся! — так учил его товарищ, Женька Антонов, когда из окружения выходили. — А то, знаешь, как бывает, уснул с бабой, а проснулся с крокодилом. Но и тут есть выход, дорогой! — подмигивал Женя. — Главное, чтобы крокодил проснулся позже тебя. Или не проснулся вовсе.» Тогда от слов про крокодила и бабу становилось смешно, ребята гоготали, забыв о маскировке… А теперь грустно. Вот так уснул однажды Ваня с бабой, женой, Маришкой, а проснулся с крокодилицей. И как жить дальше, зачем жить — он не знает. Ваня поморгал. В комнате было темно, хоть глаз выколи. Лида задёрнула шторки, не хотела, чтобы утреннее солнце рано разбудило больного гостя. Из–за стены раздавался мирный храп Макара Макаровича, посапывала рядом с ним Лида. Кровать у них была узенькая, на двоих едва–едва хватало, но менять её на другую им и в голову не приходило. Прижмутся друг к другу, сердце к сердцу, и спят. Лида иногда просыпается среди ночи, слушает, как стучит Макарово сердце, неровно, дергано, то бежит куда–то, стучит пулеметом, то вдруг замирает, как будто и нет его в этой груди вовсе. И Лида пугается, толкает мужа под бок, тот всхрапывает, бормочет что–то. И оба засыпают, а сердце опять начинает выделывать свои кренделя… Иван осторожно сел, свесил ноги на прохладный деревянный пол. Когда ты в темноте, когда как будто ослеп, обостряются остальные чувства. Иван пощупал кровать — мягкая перина, одеяло лоскутками обшитое, подушка старенькая, в неё проваливаешься, как в сугроб. На полу коврик, тоже с шовчиками. Марина любила собирать старые тряпочки, звала соседок, таких же звонких девчонок, как она, затевались песни, посиделки, и выходил яркий половичок, который потом Марина стелила Ване под ноги, как самому дорогому гостю. — Дорогому… — усмехнулся мужчина, провел рукой по ежику волос. — Не долго я в дорогих–то ходил. Нашлись и подороже меня! Мужчина встал, отдернул шторку, поглядел в черную пустоту за окном. Нащупав в кармане гимнастерки папиросы, хотел осторожно выйти из дома, но в сенях зацепил ногой ведро, оно покатилось, застучало железным перезвоном. Уже не таясь, Иван распахнул дверь и упал в привычную деревенскую, такую немыслимо далекую ещё каких–то несколько дней назад, а теперь близкую, ночь. Стрекотали в траве, как безумные, кузнечики, ветер приносил с поля волны жара, земля, разогретая солнцем, теперь парила, плакала росой. Та рассыпалась жемчужными бисеринами на листьях, траве, туманом поднималась ввысь, молочными реками стекала по дороге, терялась за березовой рощей. Пахло лесом, пряными травами в Лидином огородике, землей, старыми досками и таволгой. Из–под крылечка тянуло сыростью, знакомым с детства грибным запахом. Иван закрыл глаза, глубоко задышал, потом аккуратно спустился с крыльца, уселся на лавку, закурил. На душе тяжело, аж мутит. — Не спится? — раздалось за спиной. На крыльцо вышел Макар, свесился с перилец, протянул Ивану штормовку. — Набрось, как бы поясницу не застудить. Ты из каких краёв–то будешь? Погоди, не отвечай, спущусь. Не видать ничего, луну опять черти украли. Ваня улыбнулся, протянул руку, помог старику спуститься. Ладонь Макара Макаровича была жёсткой, с мозолями, костлявой и холодной. Коротко стриженные, почти «под мясо», ногти, пальцы с выступающими суставами, запястье совсем узкое, Иван может обхватить его двумя своими пальцами. — Я из Затона. Отсюда километров пять будет. Слыхали? — наконец ответил гость, махнул рукой вправо. — Ну а как же, слыхали, — кивнула в темноте папироса Макара. Едко пахло дымом, тонко пищали над ухом надоедливые, охочие до свежей добычи комары. — Оттуда к нам однажды фельдшерица приезжала. Лидка, ну, жена моя, по ноге топором себе угодила, окаянная! Ну кто их, этих женщин, просит куда–то лезть?! Зачем?! Непослушные, без головы, без ветрил! — Макар ругался, как будто специально распаляя затаенную внутри Вани обиду на весь бабий род. — И то верно, — кивнул солдат, поправил ворот гимнастерки, шлепнул рукой пристроившегося на лбу комара. — Они же все предатели. Все! Крутят, вертят хвостами, как лисы взбесившиеся, ведьмы! Кулаки Ивана сжались, заходили ходуном желваки. Макар чувствовал, как мышцы на теле гостя сделались комьями нерастраченного, невысказанного гнева. «Нет, всё же хорошо, что черти утащили луну…» — тоскливо подумал мужчина. — А чем же тебя так их род обидел? Мы вот с Лидушкой многое пережили, и хорошее, и плохое, но чтоб до такой ненависти… Нет, не было. — Макар Макарович накинул прихваченную с собой телогрейку, зарылся в неё шеей, как нахохлившийся воробей. — А тем! Сатана им отец и чертовка — мать! — жахнул кулаком по стенке дома Ванька, охнула в комнате Лида, заворочалась, потом притихла. — Есть у меня там, в Затоне, жена, Марина. Ох, красавица, ох, умница. Мягко стелет… Да жестко спать! Я в сорок первом ушел, она мне писала, а потом как будто оборвало всё, ни весточки, ни письмеца, ничего! Я писал, сто раз писал, ей–богу! Не отвечает! А мы ведь только поженились, месяца два, как расписались, и меня забрали. Я там… Меня в окопах газом… Я друзей на руках из ада выносил, мне они все до сих пор снятся, у меня внутри как будто огнем полыхнули, дотла всё! А она, оказывается… Она… Иван зарычал, затопал ногами, потом сбился на стон, сиплый, затравленный. — Не шуми, старуху разбудишь, кудахтать начнет. Не шуми. Давай по порядку, Ванька. Ничего, я так тебя буду звать? Ты по возрасту мне в сыновья вполне сгодишься, ага… Наш–то, Гришка, там… — Иван не разобрал, куда указывает Макарова рука. Показалось, как будто на церковь. — На ферме что ли? За развалинами ферма была, — уточнил Ваня. — Ну… Ну да, как будто была… — протянул Макар. — Так что там у тебя стряслось? — Страшно мне, дед, — вдруг признался Иван. — Сначала боялся смерти, чего уж тут кривить душой! Боялся. Когда вокруг меня ребята падали, так страшно становилось, что хотелось в землю зарыться и не вылезать. Потом боялся, что ранят, вернусь инвалидом. Ну зачем я такой Марине моей нужен, обуза только. Боялся, что бросит меня. А теперь боюсь её увидеть. — Почему? — Боюсь, что убью. Увижу её глаза бесстыдные и убью. Колыхнулась на окошке занавеска, Лидия Егоровна зажала рот рукой, чтобы не ахнуть. — Вон оно чего… — протянул Макар. — Не дождалась? — Ага. Мне соседка написала. Дружили мы с ней с детства, вот она и открыла мне глаза, — Иван опять закурил. — Что, прям со свечкой стояла соседка твоя? В этом деле, знаешь ли, догадки только бывают, — усомнился Макар. — А чего тут сомневаться, если два ребенка у неё, у Маринки! — зарычал солдат. — Одного где–то в сорок третьем родила, второго, получается, в сорок пятом. Плодовитая оказалась баба. И ведь соседей не стесняется! Хотя… Там от соседей никого почти не осталось, только Нина. Ну та, что написала мне. И как теперь жить, я не знаю. Развестись надо, а как?! Я ведь только ею и жил всё это время! Засыпаю — она перед глазами, просыпаюсь, тоже она, желает мне доброго утра. В госпитале когда лежал, то везде мне она мерещилась: сядет рядом медсестра, а я её за руки хватаю, кричу, что люблю… Я же Марину свою из другой деревни привез, отбил у тамошнего председателя, молодого да прыткого. Привез, женой сделал, дом, хозяйство у нас, я ей всё, как полагается, чин чином, а она… — А она не оценила, — закончил за него Макар. Как будто в подтверждение его слов закукарекал где–то петух. — Ты ей, значит, всего себя, с потрохами, а она… А Нина это тебе зачем написала? — вдруг осведомился Макар Макаревич, шмыгнул носом, потянулся. — Светает, — зачем–то сообщил он. — Светает, — кивнул Ваня. — А как не сообщить, если мы с ней с детства вместе, дружили! Нина на почте работает, тоже натерпелась… А Марина эта… Она… И дети разные у неё! Чернявый, ну волос черный, это старший. А второй — белявый. Неужели они все такие, а, женщины? И что теперь мне? Из дома её гнать? Куда? Или самому в петлю? Я же без неё не жилец! Меня когда ранило, всё внутри, кажется, огнем горело, меня на стол положили, спирта дали выпить, а потом штопать начали. Перед глазами красно, зубами скрипеть стал, палку их сжимаю, аж челюсти захрустели. А мне врач говорит: «Терпи, браток! Терпи, ради неё надо выжить!» Он не знал, есть ли у меня кто–то, женат или холост, ничего не знал. Он всем так говорил. А чего — у всех матери, сестры, дочери, ну и жены, конечно. Ради них терпели. А я не хотел. Лучше бы помер тогда! Ненавижу! Весь мир из–за неё ненавижу! Победа, всё закончилось, мир на земле, вон, вокруг красота какая, а я ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! — он опять затрясся, из глаз полились слезы. — Я же, если полюбил—то до нутра, понимаете? До печенок! А она предала. Змея. — Предала… Прав ты, выходит. И выживать тебе было незачем. Ну, раз уж выжил, то поди нам дров наруби. Не сочти за труд, а? — вдруг деловито вынул из–под ступеньки топор Макар Макарович. — Ну, ты только хорошенько наруби, как для себя. А то я вчера спину сорвал, сил нет, как поясница ноет. А Лида моя на стол соберет. Ну и покумекаем, чего теперь тебе делать. Иван встал, потуже затянул ремень, снял гимнастерку, пошел за дом, где лежали на траве поленца… — Вот ведь дела… — протянула Лидия Егоровна, когда муж вернулся в избу. — А чего дела–то? Дела как дела. Пусть помашет там, силушку свою дурную подрастратит. А потом и уму–разуму его поучим. Нинка — это не та ли девица, что почту нам приносила, когда наша Галочка на фронт ушла? Хотя… — Нина Звонарева? — нахмурилась женщина. — Не знаю. Но Звонарева ещё та охотница языком чесать… Через час Макар погнал распотевшего, уставшего Ивана на речку, заставил там плавать до другого берега. — Утопить хочешь, старик? — со злым азартом прошептал Ванька, едва справляясь с течением. — Не выйдет. Меня ничто не берет. И правда. Иван был как будто заговоренный, отмоленный у Бога. Он возвращался оттуда, откуда возврата нет, он спасался там, где, казалось бы, всё должно превратиться в тлен. — Зачем–то бережет тебя судьбинушка, — равнодушно констатировал Ванин командир, Петров. — Что–то другое тебе уготовано. Нужен ты кому–то особенно сильно. Марине был нужен. Но был ли? Она, вон, у других утешение нашла... Иван глубоко вдохнул, нырнул, легко скользя в толще воды, делая сильные, уверенные гребки своими медвежьими крепкими руками. Макар на берегу уже стал нервно переминаться с ноги на ногу, но тут Иван всплыл, лег на спину. От воды шел легкий пар, плескалась в затоне рыба, в небе, высоко, так что можно было разглядеть только вилочку хвоста, а грудки совсем не было видно, разрезали воздух ласточки. — Врёшь, старик! Врёшь! Я жить хочу! С Мариной или без неё, но жить! — вдруг закричал солдат. — Назло! Назло всем вам! Замахал на берегу руками старик, приказал Ваньке возвращаться. — Ага! Заволновался? То–то же! Ивана Фёдорова не так просто победить! Назло буду жить! — злорадно улыбнулся солдат. Но тут заныло в животе, как будто опять нож туда вставили, острый, тонкий, как тогда, в том заброшенном доме на окраине какого–то города. А какие там были, в этом доме, люстры… Ваня таких никогда не видел. И ковры были, и напуганная девчонка в углу стояла. А потом её отец пырнул Ваньку в живот. Интеллигент заграничный… И назло ему Ваня будет жить. И на Нинке женится, родят они пять детей, вот будет Марине досада! Медленно доплыв обратно, Иван вылез, вытерся поданным ему полотенцем. — Пойдем. Мать там всё уже приготовила. Макар первым зашагал в сторону дома. Тяжело смотреть на чужого сына, когда твой не рядом… ...Лида вскинула брови, увидев, как гость набросился на еду, ел молча, жадно, как–то по–звериному, потом одумался, смутился. — Ничего, — Лидия улыбнулась. — Вкусно? — Да. Очень! Спасибо, Лидия Егоровна. А что же ваш сын? Григорий, кажется. Он не придет? Макар Макарович сказал, он там, у фермы где–то. Рабо… Иван не договорил, заметив стоящую на комоде фотографию молодого мужчины в форме. На углу фоторамки была повязана черная ленточка. — Простите… — прошептал Ваня. Лида кивнула, Макар вздохнул. — Он же год назад вернулся, мы так радовались! Так радовались! А потом у Гриши осколок пошел внутри и прямо в сердце, — рассказывала Лидия, став вдруг строгой, сосредоточенной. — Я со станции пришла, гляжу, а он… Он… — Хватит, мать. Полно, я сказал! — ударил кулаком по столу Макар. — Так что ты решил? А, Иван! Домой пойдешь? — Нет, — буркнул мужчина. — Не хочу. Он боялся. Боялся увидеть Маринкины виноватые глаза, услышать какие–то оправдания, себя боялся, что не сдержится, взревнует, ударит её. Боялся. Трус? Нет. Человек. Слабый, уставший человек, прошедший через то, что, казалось бы, пережить нельзя… — А надо идти, — покачала головой Лида. — Надо! — с нажимом повторила она. — А чего всю жизнь в недомолвках–то жить? Пошел, поговорил, договорились обо всём. Так правильно. Так не будешь потом себя винить. И ясность наступит. — Уж тут всё и так ясно, кажется, — со стуком поставил на стол стакан Иван. — Ну, ясно – не ясно, а Нину твою я вспомнила. Приезжала к нам, да. Почту приносила. Ладная девка, говорливая, только уж больно злобная. И всё ей не так, и все кругом лицемеры и хитрецы. Она, знаешь, нам про одну женщину рассказывала, ну, видимо, тоже к ней ходила за почтой. Так вот, та женщина со станции сначала одно дите привела, потом второе. И все вокруг им помогают, кто едой, кто чем. А Нина эта уж так ругалась, так ругалась, говорила, что только ради вот этой помощи всё и затевалось, чтоб, мол, люди жалели. У нас же через станцию везли всяких. В эвакуацию люди ехали, от войны бежали. Разные пассажиры были, больных много. Говорят, много умерших снимали… И дети оставались одни. И вот не помню я, Ванюш, но кажется, звали эту женщину то ли Марией, то ли Матреной. Так что… Макар Макарович замер с открытым ртом, замычал что–то, а Иван вскочил, бешеными глазами уставился на женщину, дышал, как бык перед битвой. Ноздри его раздувались, из них вырывался горячий воздух. — Марина? Её звали Мариной? — прошептал он. — Да не помню. Как будто и ею… — замялась Лидия Егоровна. Макар тоже поднялся, кивнул гостю, вышел, быстро снял с веревки почти уже высохшую на солнце Ванину гимнастерку, протянул ему. — Иди, солдатик. Иди. Теперь не страшно же? Теперь хорошо? Ваня кивнул, быстро оделся, обнял стариков, схватил свой вещмешок и широкими шагами пошел прочь… Уже подходя к Затонам, он свернул с дороги, углубился в перелесок, повозился там, охая от жужжащих над головой пчел, вынырнул с букетом Иван–чая. Длинные стебли с нежно розовыми цветками раскачивались в такт его шагу. Марина любит эти цветы… Остановившись у калитки, мужчина вдруг опять испугался. Заглянул во двор. На дорожке у дома сидел мальчишка, играл с котенком. Мальчик, почувствовав, что на него смотрят, замер, испуганно оглянулся, потом опрометью кинулся куда–то в дом. — Миша! Миша, ты что? — услышал Ваня знакомый голос. От него заныло в груди, закружилась голова. — Там дядя! Смотрит дядя! — закричал мальчонка. Марина выглянула в окно. На руках она держала малыша, тот перебирал прядки её волос, подпрыгивал, цокал язычком. Женщина замерла на миг, потом лицо её побледнело, она спряталась за занавеской, видимо, посадила ребенка на пол, вышла на крыльцо. Её взгляд. Его боялся Иван, его, виноватого, жалостливого, как у побитой собаки… Но, подойдя к калитке, Марина посмотрела на него смело, гордо. Так смотрят победители. — Зачем ты приехал? — спросила она. — Как зачем? Марина! Я вернулся, всё! Демобилизован! А эти дети, это со станции? Это… — Ваня вдруг весь обмяк, ушла из его рук сила, стебли Иван–чая посыпались на землю. — Это неважно. Я читала твое письмо. Ну, то, что из госпиталя. Я знаю, писала медсестра, но что с того… Ты встретил кого–то другого? Другую женщину? Я понимаю. Если скажешь, мы уйдем прямо сейчас. — Марина сложила на груди руки. — Куда уйдете? Что ты несешь?! Какое письмо? Чушь какая! — Ваня рванул калитку, подошел к жене, крепко стиснул её в своих объятиях. — Пусти! — Марина вырвалась, отскочила. От мужниных рук заболели ребра. — Я сейчас покажу. Ты, возможно, не помнишь… Но я сохранила письмо… Марина быстро сбегала в дом, принесла письмецо. Иван, прищурившись, стал читать. Он, вернее, медсестра под его диктовку писала, что Ваня больше не любит свою Марину, что нашел себе другую, что тут, на фронте, есть одна–единственная, особенная женщина, она настоящая. А Марина… Марина — это ошибка… — Не было такого! — Иван разорвал письмо. — Маринка! Враньё это! — Не надо, Ваня. Зачем? Ну сейчас-то что юлить? - Марина покачала головой, хотела ещё что-то сказать. Но Ваня больше не слушал. Весь красный, с обрывком письма, сжатым в кулаке, он пошел к выкрашенному в веселый зеленый цвет дому с вывеской «Почта». Внутри никого не было, только за окошком сидела с недовольным видом какая–то женщина. Увидев входящего Ивана, она вздрогнула, выпрямилась, хотела поздороваться, но тут мужчина бросил ей в лицо письмо. — Твоя работа? И конверта нет? И мне ты писала именно таким почерком! Зачем? Зачееем? Нина, это подло! Какая же ты… Иван кричал так, что звенели стекла в окнах. Нина вся сжалась, её личико плаксиво скривилось. — А за тем, что я любила тебя, — выдавила она из себя. — А ты меня променял на чужую. Привел в свой дом, женился, а я побоку, да? Вообще–то я надеялась, что не вернешься. Выжил, значит? Жалко. Да иди ты, Ванечка, к своим сироткам. Ненавижу тебя! Ненавижу! — Она махнула рукой, на пол полетели сложенные стопкой конверты, чистые листы бумаги, марки. — Я писал Марине. Ты письма ей специально не приносила, так? — спросил мужчина, глядя исподлобья на знакомую. — А может и так… Да пропадите вы оба пропадом! Гореть вам в гиене! Вас обоих ненавижу! — закричала Нина. — Жаль, что тебя не убили, жаль! Ууууу! Она бросилась прочь, а Иван так и стоял посреди комнаты. — Ну чего, милок, ты теперь за старшего? — спросила его появившаяся откуда–то старушка. Иван кивнул, закрыл глаза. Да, он за старшего. В своей семье. У него жена и двое детей. Гриша и кто–то ещё, он даже не спросил. И у них с Мариной всё хорошо, он выжил, вернулся и теперь будет их защищать… Господи, как он мог поверить, что Маришка плохая?! Как только в голову такие домыслы закрались?! Хорошо, что пришел, что Лидия Егоровна велела сходить, «договориться». Договорились, теперь всё ясно, чисто опять на душе, мягко, как будто в пуховое одеяло завернулся… …Через открытое окошко было видно, что на столе в прозрачной банке стоит букет Иван–чая. Гриша расправил листочки, уложил поломанные стебельки на другие. И теперь любуется. Иван–чай… Его папу зовут Иваном. Его и Сережиного. А маму Марина. Мама очень любит эти цветы, поэтому отец ей их подарил. Они, родители, Иван и Марина, стоят сейчас у калитки и целуются, да так сладко, что все вокруг смотрят и улыбаются. Никто не пожурит, не одернет. Не за что. Солдат к жене вернулся, к детям. У них впереди вся жизнь. Так пусть начнется с поцелуя. И пусть он длится всю оставшуюся жизнь. …— Как думаешь, сладилось у них? — тихо спросила Лида у засыпающего мужа. — А то как же! Ну не бывает, чтобы у такого хорошего парня, да не сладилось. Люди рождены говорливыми, вот пусть и договариваются меж собой. Всё можно решить, всему найти выход. Видала, какая сегодня зорька была? Это для них, для Ванюшки с Мариной. Пылал закат, как любовь их. И я тебя люблю, зазноба моя. Уж так люблю, сказать не получится… И Макар уснул, а Лида ещё долго слушала, как стучит его сердце, самое доброе сердце на этой земле. (Автор Зюзинские истории )

Двадцать лет мой муж был вечным странником, чьи дороги вели на север, в бесконечные командировки. Я же решила преподнести ему сюрприз – и отправилась в Сургут. На пороге меня встретила незнакомка. За ее спиной выстроились трое детей, чьи лица были поразительно похожи на лицо моего мужа. Сургутский мороз не просто щипал щеки – он вгрызался в кожу, как голодный зверь. Тридцать пять градусов ниже нуля, о которых таксист сообщил с нарочитой легкостью, ощущались как холод открытого космоса, где нет воздуха для дыхания. Анна прижала к груди массивную коробку с тортом, словно это был не праздничный десерт, а единственный островок жизни посреди ледяной пустоши. В другой руке она сжимала старый чемодан, набитый не праздничной одеждой. Там лежали теплые свитера, плотные носки, пояса из собачьей шерсти – все, что заботливая жена собирает для мужа, который "губит свое здоровье" на изнурительной работе. Двадцать лет ее Игорь "пропадал в топях", зарабатывая на жизнь для семьи. Двадцать лет она встречала его редкие, полные тревоги звонки и ждала его возвращения, отсчитывая дни до окончания очередной "вахты". — Приехали, хозяйка. Улица Ленина, дом пять, — сообщил таксист, останавливаясь у высокого кирпичного забора. Анна моргнула — ресницы тут же покрылись инеем. Перед ней возвышался не продуваемый барак и не облезлая пятиэтажка, а добротный двухэтажный коттедж с коваными воротами. За ними виднелся тёплый гараж, аккуратная баня, ухоженный двор. Из трубы поднимался уютный дым, пахло берёзовыми дровами и чем-то сытным. Она растерянно посмотрела на квитанцию, которую хранила как святыню. Год назад Игорь просил прислать дорогое лекарство для спины, якобы сорванной на буровой. Адрес — улица Ленина, 5. Ни корпуса, ни дроби. Всё точно. Такси уехало, оставив её одну на морозе. Ветер хлестнул по лицу колючим снегом, будто предупреждая: не входи. «Может, это общежитие начальства? Может, он тут сторожем подрабатывает?» — попыталась успокоить себя Анна. Она нажала кнопку домофона. Калитка щёлкнула и открылась. Двор встретил её запахом жареного мяса, хвои и дорогого угля. Под навесом стоял блестящий японский снегоход — новый, мощный, явно не из «болотной» жизни. Дверь распахнулась, выпуская тёплый пар. На пороге появилась женщина — крупная, румяная, в дорогой дублёнке и нарядном платье. На каблуках, несмотря на мороз. От неё исходила уверенность человека, который привык владеть ситуацией. — Вам кого? — спросила она, окинув Анну оценивающим взглядом. — Мне… Игоря Смирнова. Он здесь работает? — голос Анны дрогнул. — Может, в вагончике… Женщина громко рассмеялась, так, что звук прокатился по двору. — В каком вагончике? Вы, наверное, ошиблись адресом. Игорь! — крикнула она вглубь дома. — К тебе тут, кажется, гостья. Или проверка какая-то? ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ [ [👇] ] [ [👇] ] [ [👇] ] ПОЖАЛУЙСТА , НАЖМИТЕ НА ССЫЛКУ НИЖЕ (НА КАРТИНКУ) [ [⬇] ]

«Я не бесплатная гостиница!» — отрезала невеста. Когда свекровь вломилась с вещами сестры, жених загородил дверь и произнес одну фразу Связка ключей с металлическим лязгом грохнулась на кухонный стол, едва не задев кружку с недопитым чаем. Рита отодвинула чашку, смахнула невидимую крошку со столешницы и посмотрела на Олега в упор. За окном гудел вечерний Екатеринбург, по стеклу сек мелкий, колючий дождь, но на кухне стояла тяжелая тишина. — Олег, давай мы закроем этот вопрос прямо сейчас. Раз и навсегда, — Рита говорила тихо, но от этого тона у Олега привычно напряглись плечи. — Твоя сестра сюда не переедет. Ни на месяц, ни на две недели «пока не найдет нормальное место». И на пару дней перекантоваться я ее тоже не пущу. «Я не бесплатная гостиница!» — отрезала невеста. Олег сидел на стуле, машинально ковыряя ногтем край бумажной салфетки. Разговор, которого он избегал последний месяц, все-таки догнал его за две недели до росписи. — Рит, ну хозяйка ту студию на продажу выставила. Ей послезавтра съезжать надо. Куда я ее дену? — он попытался заглянуть Рите в глаза, ища ту мягкость, которую привык в ней видеть. — Она в гостиной ляжет, мешать не будет. Месяц от силы… — Она ищет себя уже два с половиной года, Олег. Рита встала, подошла к раковине, включила и тут же выключила воду, просто чтобы чем-то занять руки. — Ты оплачиваешь ей жилье. Ты покупаешь ей продукты, переводишь деньги на новый телефон, потому что старый она уронила в воду ванной. А твоя двадцатичетырехлетняя сестра просыпается в обед, ставит кольцевую лампу и раскладывает карты на камеру, рассказывая подписчикам про денежные потоки. При этом сама стреляет у тебя по тысяче рублей на кофе на миндальном молоке. Чем она занята? Хроническим отдыхом? — Ей тяжело в большом городе, она еще не освоилась… — Я приехала сюда из Асбеста с одним рюкзаком, — жестко перебила Рита. — Моя мать работала в две смены на комбинате, чтобы мне на зимнюю куртку скопить. Я два года ночами мыла полы в круглосуточной аптеке, а днем училась. Я помню, как от моющих средств сохла кожа на руках. Я знаю, что такое заваривать один пакетик чая три раза. И я прекрасно знаю, как люди начинают шевелиться, когда им нечего жрать. Твоя Юля даже не пыталась открыть сайт с вакансиями. В ее голосе не было злости. Только глухая, накопившаяся усталость. — Я не для того пять лет без отпусков пахала, закрывая ипотеку за эту квартиру, чтобы поселить здесь человека, который считает, что ему все обязаны. Олег молчал. Возразить было нечего. Внутри свербило неприятное чувство вины перед матерью, которая всегда говорила: «Ты старший, ты за Юленьку в ответе». Но сейчас, глядя на уставшее лицо Риты, он впервые отчетливо понял: его просто используют. — Ладно, — он тяжело поднялся. — Я завтра заеду к ней после работы. В съемной студии на окраине Уралмаша пахло застоявшимся мусорным ведром и дешевыми благовониями с ароматом пачули. Юля открыла дверь в огромной флисовой пижаме. Время близилось к часу дня. — О, кормилец, — она лениво зевнула, пропуская брата в прихожую. — А где пакет из пекарни? Я же голосовое записывала, просила эклеры захватить. У меня ресурс на нуле сегодня. Олег прошел в комнату, стараясь не наступить на валяющиеся джинсы и пустые коробки из-под пиццы. На кухонном гарнитуре громоздилась гора немытой посуды. — Собирай вещи, Юля, — сказал он, глядя на этот хаос. — Хозяйка дала тебе два дня. — Ой, да успею я, — Юля плюхнулась на незаправленную кровать, скрестив ноги. — Я уже прикинула: у Риты в зале диван удобный, я там обоснуюсь. Только скажи ей, чтобы она по утрам своей кофемолкой не шумела, у меня от звуков настройки сбиваются. — Ты не едешь к нам. Юля замерла. Рука, потянувшаяся за телефоном, так и повисла в воздухе. — Чего? В смысле? А куда я еду? ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ [ [👇] ] [ [👇] ] [ [👇] ] ПОЖАЛУЙСТА , НАЖМИТЕ НА ССЫЛКУ НИЖЕ (НА КАРТИНКУ) [ [⬇] ]

Фимка не двигался с места, смотрел на мать с жалостью. Знал – тряпкой огреть по хорошему пиджаку не посмеет, да и в глазах ее – сомнение и страх. Понятно – боится за него, но твердости – оставить его дома, уже не осталось. Из дома выбежала Олька, она там нянчилась с маленьким Гриней. Прибежала, наспех одетая, в калошах на босу ногу, распахнутом пальтишке и с голыми коленками. – Мам ..., – осеклась, хотела нажаловаться, сказать, что Фимка уехал, но оказалось, что вот он, ещё тут. Сам пришел в сарай к матери. – Мам, я быстро, – успокаивал мать Ефим, – Несколько дней поработаю и назад. Зерном же платят. – Да врут, поди. Кто тебе по весне зерна-то даст? – Ну, может и дадут. А иначе..., – он посмотрел на семилетнюю Ольку, – Поеду, мам. Вы только ждите, вернусь я. Мать приложила тряпицу к лицу и заплакала. За сына она боялась, но знала, что не удержит. Хорошо хоть не втихаря ушел, доложился. Они голодали. Мать продала всё, что можно было продать. Вот и сейчас в сарае чистила самовар, чтоб поменять его хоть на три картофелины. Замечательные материи были в сундуке у матери, сменила она их на крупу. Коврики висели на стенах, теперь стены были голые, коврики тоже давно были проданы за зерноотходы. Пятнадцатилетний Ефим крутился, как мог, бросал гравий на железнодорожной станции, но и там предлагали лишь деньги. Деньги нынче никто не брал. Буханка хлеба стоила сто рублей. В месяц Фимка получал сто пятьдесят. Но вот узнал он, что в Россоши на станции за работу по ремонту дороги дают зерно. И не отходы какие-нибудь, а настоящее зерно с зернохранилища. Это б спасло их, помогло б продержаться до урожая. А иначе... Он уж не мог смотреть на сестрицу, захлёстывало горькое отчаяние, не мог слышать, как плачет от голода маленький Гришка, и видеть как мать все сует и сует ему в рот смоченную в растолченых остатках рисовой муки тряпку. Да и мать сама уж валится с ног от голода. Если он уйдет, останется им еды чуток больше. Хоть Фимка уж и так свою долю скармливал брату и сестре. Страх за них заставлял искать выходы, вот и решил он отправиться в Россошь – может удастся раздобыть хоть чуток продуктов? На улице оглянулся – мать и Оля стояли у калитки. Постарался как можно веселее махнуть рукой. На станции ему повезло – не успел подойти, как увидел отправляющийся товарный поезд. Он побежал, мигом взобрался на тормозную площадку. Мимо проплыл элеватор, железнодорожные постройки, поселковые дома. Но на следующей станции согнал Фимку с площадки обходчик – противный толстый кривоногий мужичонка. Он схитрил, нырнул под состав, скрылся с его глаз и побежал к голове поезда. Паровоз засвистел, а площадки всё не попадалось. Фимка бежал, задыхаясь. Вагоны мелькали перед глазами, но ни одной площадки меж ними не было. И тут поезд тронулся. Вдруг Фимка увидел, что один вагон слегка приоткрыт. Он на ходу снял вещмешок, сунул его на пол вагона в щель, кинул туда котомку, ухватился за край стенки, прыгнул, упёрся коленкой в скобу-ступень, с трудом вскарабкался в вагон. Он тяжело дышал, сидя на полу в вагоне. А поезд набирал ход. – Ты откуда? – услышал он голос над собой, поднял голову. Перед ним стоял худой парень в галифе и гимнастёрке. В углу губ – папироса, два верхних зуба – латунные. – Оттуда, – кивнул Ефим на приоткрытую дверь. Парень дёрнул за доску и закрыл вагон. Ефим встал, подобрал свои вещи, отряхнулся. Дверь вагона опять приоткрылась. – И далеко ль мамка отпустила? – фиксатый пожевал папиросу. – Недалече. А ты чего, милиция, шоб опрашивать? – огрызнулся Ефим. – Да не приведи меня леший. Так просто, спросил. Вместе ж ехать, время вместе коротать. А то тут некоторые не хотят ... , – он взглянул в сторону. И только сейчас Ефим заметил, что в вагоне есть ещё кто-то. Присмотрелся. В углу, боком к ним, поджав колени и отвернувшись к стене, сидела девушка. На одной ноге ее надета бурка в калошах, а с другой сполз на пол светлый чулок. Платок свалился на плечи, волосы растрепаны, руки скрещены на груди, будто защищаясь. В стороне валяется плюшевая курточка, вторая бурка и котомки. Ефим сразу понял, что тут происходит. – А я тут, чтоб ехать, а не время коротать, – ответил фиксатому Ефим. – Ишь ты! Смелый нашелся. Малой ещё, чтоб дядек учить. А вот я тебя кой-чему поучить могу. Фимка решил не связываться. Бросил свои котомки к стене, присел на пол. Вагон качало, фиксатого тоже чуток качнуло, и он, съехал по стенке рядом с Ефимом. – Угощайся, – достал и протянул папиросы. – Не курю, – буркнул Фимка. – Ох, ох. Не курю, не пью, баб не щупаю, – дразнил фиксатый противным высоким голосом. Натянул фуражку Ефиму на глаза. – Да ладно. Бабенки-то они ладные. Пора уж, – он зажёг новую папиросу, затянулся, – Слушай, – зашептал в ухо, – Давай скоротаем дорожку, а? Вместе эту... А то кусается да пинается, оторва. Исцарапала вон сучка, – он отодвинул ворот, показал расцарапанную ключицу, – Ты подержишь, а я – того... А потом – сам, я подержу. Девка-то что надо, щупал я. Поучишься делу мужицкому. Чай и не пробовал. А? – он подмигнул, – Э-эх, хорошо поедем! – в предвкушении он затянулся, сощурил глаз, оскалил фиксу. Глаза его нехорошо сверкнули. Ефим взглянул на девушку – она боялась шевельнуться. Если и не слышала их под стук колес, то наверняка уж догадалась, о чем они говорят. И такое зло вдруг накрыло Ефима. Он вскочил на ноги, сильно каблуком сапога толкнул фиксатого в плечо так, что тот упал, ударился, пилотка его свалилась. – А ну, иди отседа, гад! – крикнул Фимка. То упал, поднялся на локте, процедил: – Ну, скотина. Конец тебе! Он встал и вынул из-за голенища финку. Некрасиво оскалился, заприсядал, направился к Фимке. Ефим ножа испугался. Чего уж там. Но финка заставила собраться – ясно стало, что это не банальная драка. Дрались они в деревне часто. Лет с десяти уж ходили деревня на деревню. А когда в школу к ним приехал Иван Палыч, военрук, увидел фингалы у половины пацанов класса, пристыдил. Нет, не за драки, а за то что защищаться не умеют. И начал драться учить. Однажды пришла к ним на площадку за школу директриса, ругалась с Палычем сильно. Дескать, и так они дерутся, спасу нет, а вы подначиваете, учите, чтоб вообще поубивали друг друга. Кричала, доказывала. Но вскоре уж не дрались они в кровь на грунтовых дорогах меж деревень, а дрались тут – на школьном дворе, под присмотром военрука. С его приходом все изменилось. Оказалось, что драка – наука целая. "Захват руки с ножом!" – билось у Фимки в голове. "Надо наступать, чтоб сбить с толку." И Ефим смело пошел на фиксатого. Тот заржал, замахал финкой перед собой. Ефим отскочил. И тогда вдруг вспомнил Ефим о ремне. Быстро вытянул ремень из штанов, удобно перехватил, надел петлей на руку, бляхой к концу. – О-о-о... Борзый, да? Видать, батя, сволочь, тебя ремешком потчевал, – крутил финкой фиксатый. Это он сказал зря. Отца Ефим любил очень. Он внезапно прыгнул и, что было сил, ребром бляхи ударил по руке с финкой. Но фиксатый успел руку убрать. Тогда Фима опять рубанул бляхой фиксатого по плечу. Тот застонал от боли. Ефим рванулся к нему, схватил руку с финкой и отчаянным рывком кинул его через себя. Фиксатому показалось, что он таки полоснул соперника ножом, но в тот же миг ворвалась в его глаза серая бегущая лента железнодорожной насыпи. Он испугался, пытался ухватиться за дверной косяк, но, толкаемый ногами, не смог дотянуться до него и, с диким воплем вылетел из вагона. Ефим тоже видел насыпь, он лежал распластавшись совсем рядом с краем, била его противная дрожь, левый бок был теплым. Подумал – что было б с матерью и младшими, если б это он вылетел сейчас из вагона. Он посмотрел туда – внизу летело полотно встречной линии путей. Ефим ощутил озноб, сел, засунул руку под пиджак и рубаху, вынул ее – всю в крови. То ль от тряски, то ль от вида крови, качнуло голову. – Ты ранен? Он поднял глаза, перед ним на корточках сидела девушка. Потом она исчезла, Ефим услышал треск раздираемой материи, его дергали сзади, стаскивали пиджак. – Сымай, сымай. Скоренько надо. А то ... Он подчинился, еще толком ничего и не осознав. И вскоре сидел перед ней с голым торсом, а она прикладывала ему к боку сложенную белую тряпицу, обматывала его чем-то вокруг пояса. И только потом он поднял на нее глаза. Глаза огромные, меж бровями озабоченная складка, то и дело рукой убирает волосы, которые растрепались и лезут ей в лицо. И Фимка, пока "колдовала" она над ним, уставился в ямочку на девичьей шее. Это чтоб глаза не спускались вниз – к ложбинке груди – девушка была в нижней рубашке и юбке. – Вот. Теперь всё. Но к врачу надо. Надо, – она села перед ним на пол, беспокойно оглядывала перевязку. – Да пройдет, – опустил он глаза на свой торс, и вдруг застеснялся. Худой, грязный от крови, в рваной повязке. Он огляделся, нашел свою рубаху, начал натягивать. Тут и она пришла в себя, подскочила на ноги и побежала к котомке, достала оттуда пёструю блузку, надела ее. Ефим встал, отряхнулся. Девушка ещё со страхом смотрела в раскрытую дверь, и Ефим подошёл, потянул ее, закрыл, постарался зафиксировать, но почувствовал боль и кровотечение в боку. Подумал: как же работать будет он с такой раной? – Болит? – девушка плела косу, руки ее замерли, увидела, как он сморщился. – Пройдет, – махнул он рукой. – Я так благодарна Вам, так благодарна, – она говорила через "хэ" – "блаходарна", – Я так испугалась, ужас. Я ж не видела его. В вагон забралася на Лихой, а он тута, в углу сидел. Уж и поезд разогнался, он и вылез. Если б не Вы... И чего бы? Чего бы тогда? – она бросила косу, закрыла лицо руками, упала в колени лицом, заплакала. Ефиму так жаль стало ее. Он подошёл, сел рядом. – Сволочь. Вот и пусть теперь на насыпи валяется. Вас звать-то как? Она утерла нос кулаком точно также, как его Олька. – Верой, а Вас? – она опять принялась за косу. – Ефим, можно Фима. И куда едешь? – не хотелось выкать. – В Россошь. У меня там дядька и брат двоюродный. А Вы? – И я туда. Только на заработки. Говорят там платят лучше. – В Россоши? – Ну, да. Вера помолчала, пожала плечами. – Не знаю. Везде голодно. Вот и меня тетка Сима к дядьке отправила, болеет она шибко. Не до меня. А у дядьки жена, ну... В общем, нормально у них. – А мать? – А мама погибла в сорок первом. Эвакуировалися они, в поезд бомба попала. И сестрёнка, и мама... А я раньше уехала, с лагерем. А теперь вот ..., – она загрустила, видимо, вспомнив мать, потом встрепенулась, и вдруг опять стала строгой, – Мы сразу в медпункт пойдем в Россоши. Сразу! И не спорьте, ладно? – А там есть? – Да-да. Я точно знаю. Я в Россоши много раз была у дядьки. – Покажешь просто, где этот медпункт. Сам схожу. – Нет. Я с тобой, – перешла она на "ты", – Ведь ты меня спас. Не побоялся ножа. Я тебе так благодарна! – она вздохнула, – И откуда берутся такие нелюди? Она достала кусок хлеба, разломила аккуратно, протянула ему. Ефим такого хлеба не ел давно, взял напряжённо, потянул в рот и долго держал во рту каждый кислый кусок, пока тот сам по себе не таял. А Вера обхватила свои колени, сидела, слушала стук колес и звуки хлесткого ветра, а потом вдруг запела чистым мягким голосом, слегка покачиваясь в такт не то песни, не то колес: – На улице дождик с ведра полива-ает, С ведра поливает, землю прибивает Землю прибивает, брат сестру качает Ой, люшеньки, люли, брат сестру качает ... И Ефиму показалось, что он раньше где-то слышал эту песню, и она живёт в нем. Показалось, что и эту девушку Веру он знает давным-давно, что в жизни его была она всегда. На вокзал в Россошь приехали они во второй половине дня. Было сыро, сумрачно и людно. Падал мокрый снег. У Веры – рюкзак, вещмешок и плетёный сундучок с ручкой. Но она подхватила ещё вещмешок Ефима. – Ты с раной... Ефим свой вещмешок у нее забрал, а потом забрал и ее мешок, видя, что он тяжёлый. Рана побаливала терпимо. Медпункт они нашли быстро, но двери его были заперты. Ефим остался здесь, присел на сырую скамью, а Вера побежала в пункт милиции. Вскоре пришел пожилой усатый рыжий фельдшер. Он ворчал, что покоя ему не дают, что работу эту давно надо бросать, но на рану он смотрел внимательно. – Кто ж тебя так ножом по рёбрам? А? – Хулиган какой-то. Подрались в поезде. – И где он теперь? – Убежал. – Ох, молодой человек, темнишь ты! Швы буду накладывать, лекарств нет, потерпеть придется. И Фимка терпел, скрепя зубы, так, что фельдшер поднимал на него глаза в удивлении. За тонкой стенкой сидела и ждала Вера, кричать Ефиму было просто стыдно. Натягивая грязную рубаху, спросил: – А вы не знаете, где тут на станции работу найти можно? Мне сказали, что в Россоши зерном платят. – Работу? Какая работа тебе? Дня три как минимум никакой работы! И вот, – он протянул коричневый пузырек с белой мазью, – Мазать, лечиться, приходить ко мне на перевязки. Три дня! Понял? Меня Иванычем кличут. Фимка кивнул. А про себя думал, что на перевязки он придет – не проблема, а вот работа нужна ему сейчас. – Э, – окликнул его фельдшер, – А живешь-то ты где? – Тут, недалеко, – неопределенно махнул Фимка. Они вышли за здание вокзала. – Ну, прощевай, Вера, – Фимка устал, болел бок, очень хотелось спать. Сейчас вечером работы все равно не найти. Он собирался прикорнуть на вокзале. – А ты куда сейчас? – спросила Вера. – Тут переночую, а утром работу найду. – А пойдем со мной. Там и переночуешь. У дядьки дом большой, тут совсем рядом. Ефим мотал головой. – Нет, я уж тут. Спасибо тебе. – Это тебе спасибо, – она опустила глаза, платок ее съехал на затылок, – Я никогда не забуду, – сказала тихонько. А потом в вокзальном сумраке непогоды всё оглядывалась и махала рукой. Ефим понуро направился на вокзал. На скамейках сидели и лежали люди. Мест свободных в зале ожидания не было. Он бросил вещи к стене, устроился, обняв свой вещмешок. Пыл его рабочий угас. Видел, что и тут всё то же: толпы голодных людей. Вон голодный мальчонка на руках у матери жадно смотрит на жующего дядьку, а мать поздно хватилась, отвернула его, а он – в слезы. Точно, как их Гришаня. С этими мыслями Фимка и уснул. Проснулся оттого, что кто-то трясет его за плечо. Он с трудом разлепил глаза, вынырнул из сна. Перед ним на корточках сидела Вера. – Фим, Фим, проснись. Пошли со мной. Там брат мой двоюродный женится. Гостей полно. А я за тобой побежала. Пошли, слышишь? Там-то лучше спать, чем на полу вокзальном, да и еды там... Они шли через какие-то темные развалины, дождь то прекращался, то моросил опять. Среди множества изрешеченных войной домов, зияющих дырами, закопченных и обожженных, вдруг встречались дома целые, с освещёнными окнами и жизнью за ними. – А дом дядьки цел-целехонек. Представляешь? Вся улица цела. Теперь гуляют. Улицей Вера назвала небольшой проулок. И верно, не успели они подойти, как услышали гармонь, людской гомон, крики. Во дворе плясали всем скопом: бабы, девки, старухи, мужики. Столы расставлены вдоль стен веранды буквой "п" ломились от еды. Хлеб лежал ломтями. Какая-то бойкая бабенка потянула их к столу. Она обнимала Веру, приговаривая: – Помню ведь мать твою, помню. Жаль бедную... Их усадили, сунули по тарелке. Ефим оцепенел. А Вера положила ему винегрета, кусок мяса, отломила хлеб и придвинула капусту. Потом вообще налила в стакан какого-то вина и ему, и себе. – Ешь, – зыркнула на него строго, видя, что Ефим ни к чему не притрагивается. Он посмотрел на нее. Столько еды он не видел никогда. "Мамку б сюда! Ольку б с Гришаней" – подумалось. – Приправа вот вкусная, – подвинула к нему Вера банку, – Ешь. Тетка моя в столовке работает. Голод — лучшая приправа к пище. Ефим принялся за еду. Старался не спешить, а вскоре спешить уже и не хотелось. Он наелся, выпитое вино разморило, и он начал клевать носом. – Им не до меня. Сына женят. Даже не знаю, где спать буду, весь дом гостями занят. – Вер, пойду я, наверное. Тут и без меня... – Посиди тут, – она ушла в дом, а вскоре повела его на чердак, тащили они какое-то тряпье. – Там труба каменная теплая, возле нее и заночуем. – И ты? – И я. Говорю же: не до меня им сейчас. Они забрались по лестнице. Здесь было темно, звуки гулянья доносились глухо. Они бросили у трубы вязаные тряпичные дорожки и, не раздеваясь, уселись у трубы, прижавшись к ней спиной. Вера сняла платок стащила бурки с калошами, вытянула ноги в чулках. – Сымай ботинки -то, – предложила ему. Ефим снимать ботинки не стал, махнул рукой. Снял только кепку. – Вер, а чего тетка с дядькой совсем не голодают, да? – А ты думаешь, что все голодают сейчас? Нет, не все, – шептала она, – Вишь, какой стол накрыли. Она заводской столовой заведует. А там больше двух тыщ человек питается. Ну, конечно, жалуется, что тяжко сейчас и в столовой. Но... Меня потому сюда и отправили. Только... – Только что? – Только злая она очень. Жадная. Даже дядька ее боится. А ведь я – его родня. Вот и сегодня: увидела меня, отвернулася и не подошла даже. Уж и не знаю, может зря я... – А тетка твоя сильно болеет? – Сима-то? Помирает. В больницу ее забрали. Да и не тетка она мне, соседка просто. Сноха с нею там осталась, – тонкий профиль Веры на фоне окошка Фимка видел хорошо. Он повернулся к ней, прижался к теплой трубе плечом. Вера обернулась к нему: – Но комната там у меня есть. За мной осталась. Может и не нужно было сюда ехать, как думаешь? – Нужно. Вон они как живут. И ты сытая будешь. Рано тебе ещё одной -то. Теперь и она ему казалась младшей сестрой. Она ещё что-то говорила, рассказывала, а потом язык ее начал заплетаться, съехала ее голова к нему на плечо. Он аккуратно уложил ее на свои колени и, привалившись на трубу пониже, задремал тоже. И баюкала их звучащая внизу свадебная гармонь, и складывались ее звуки в мелодию песни Веры: Сестрица родная, расти поскорее, Расти поскорее да будь поумнее. Ой, люшеньки, люли, да будь поумнее ... *** – А вы не знаете где тут работу найти можно? Утром Ефим был уже на станции. Мужики посмотрели на него с какой-то не то болью, не то усмешкой. Они отбивали старый бетон платформы. И тут из-за угла показались двое конвоиров с ружьями. Ефим догадался: это пленные. Он спрашивал работу у пленных. – Иди отсюда, пацан, – гнал его конвоир. – А вы не знаете, где бы тут работу спросить? – А тут и без тебя работники есть. Хочешь, присоединяйся, – ухмылялся конвоир. – Лучше не надо, хлопец, – посоветовал старик-осужденный. Фимка пошел дальше. Дошел до начальника станции, но все его гнали. Тогда решил он пойти в медпункт, сделать перевязку. – Мазал? – спросил рыжий фельдшер Иваныч. Фима мотал головой. – А надо мазать три раза в день. Говорил же я. Чем слушаешь! Мать-то есть? – Есть. Далеко только. Я на заработки сюда. У нас в поселке голодно, – разговорился Ефим. – Сюда на заработки? Ох! Скорей, отсюда на заработки уезжать надо. – А нам сказали: в Россоши хорошим зерном платят. – Э-эх, паря! Всё хорошее зерно сейчас знаешь где? – он поднял палец вверх, но потом как будто спохватился, изменился в лице, – В общем, зря ты, парень. Но фельдшер и помог. Отправил его в какое-то хозяйственное помещение к пожилому дядьке с крепкими узловатыми руками, закопченными махрой пальцами. Звали его Прохором. И вскоре Ефим уже мыл вагоны, пригоняемые маневровым на запасные пути, которые ему указывал дядька Прохор. Вагоны были разные. Из некоторых приходилось выгребать гнилые помои лопатой, другие – просто убрать. Один вагон был пассажирским, странным, как комната. Он обставлен был хорошей мебелью, увешан портретами Сталина, плакатами, украшен увядшими уже ветками зелени. Договорились, что заплатят Фиме через несколько дней – картошкой и капустой. Ефим просил муки или зерна, но это было нереально. Он и этому был рад – вернётся домой не с пустыми руками. Он шел к своей цели, представлял радость в глазах матери, когда привезет он полмешка картошки и несколько вилков капусты. Ночевал Ефим на чердаке у Веры пару ночей, пока не разъехались свадебные гости, и тетка не увидела его во дворе. – Это ещё что за чучело? Кричала на мужа, на Веру. Вера плакала, закрыв лицо руками и опершись лбом в стену. Поднятые плечи ее вздрагивали. А в комнате в цветастом халате с засученными рукавами кричала ее тетка. – Говорила тебе! Говорила! Давай я всех кормить буду! Всю твою несчастную родню. Ефим ушел, и ночевал после этого в прихожей медпункта. Иваныч его пускал. Он строго следил за его раной, сказал, что заживает все как на собаке. А Фимка думал о Вере и грустил по ней. Несмотря на усталость, ходил вечерами к дому ее дядьки. Но ее он там не видел, а стучать боялся – не подвести бы девушку. Осталось ему поработать ещё денек. Надо было увидеться с Верой, он опять направился к ее дому, опять бродил по их улочке зря. Грустный возвращался на станцию, шагал через пути. На станции стоял эшелон – ехали демобилизованные. Веселые, смеющиеся, пьющие. Они вывалили из вагона, гуляли. – Эй, девушка! Чего голову повесила? А поехали с нами! Мы не обидим. Кому же они кричат? Ефим присмотрелся. И вдруг увидел ее: у глухой стены какого-то ларька стояла .. Вера. Ее профиль он узнал бы и издали, и в темноте ночи. Он прыгал через рельсы, бежал к ней. – Вера! Свет падал на его недоуменное лицо. – Ефим! А я тебя искала. Я искала, а тебя нет нигде. Я уезжаю, Ефим. – Уезжаешь? Куда? – Э-эх, – кричал весёлый военный с платформы, – Не хочет девушка с нами ехать, у нее тут свои ухажеры имеются. – Не повезло тебе, Колька! – А нече! Его жена дома ждёт... Демобилизованные смеялись, кричали, шутили. – Пошли, – Фимка подхватил котомки Веры, направился к медпункту. Там она нервно ходила по маленькому пространству, рассказывала, почему она уезжает назад, в свою маленькую комнату из большого сытного дома. – Она сразу не хотела меня оставлять, ее дядька упросил. Ну, она в столовку меня судомойкой определила. А там ... А в первый же вечер: давай, мол, платье тебе возьмем красивое. Я обрадовалась. Пошли куда-то, к ее знакомой, такое платье мне взяли – настоящее, взрослое, понимаешь? Красивое очень. А на следующий вечер – посиделки в столовой. Ко мне какой-то лысый дядька пристал, я убежала. А тетка потом – давай орать. Ну, я и поняла, наконец, чего она хочет. Говорю: не пойду больше на такие гулянки. А она... , – Вера села на кушетку и разревелась. – Вер, не плачь. Слышишь? Не плачь. Он обнял ее, она упала к нему на грудь, а он не знал, как ее успокоить и вдруг неумело запел: – Вырастешь большая, отдадут тя замуж. Ой, люшеньки, люли, отдадут тя замуж. Отдадут тя замуж во чужу деревню. Во чужу деревню, в семью несогласнууу, Ой, люшеньки, люли, в семью несогласну. – Оой, Фим, зачем она так? Зачем они вообще вот так живут? Я не понимаю... – Вер, – вдруг выпалил Фимка то, что только что пришло ему в голову, – А со мной поедешь? К мамке моей? Чего ты одна-то? – Как это? – Так. Мамке поможешь с хозяйством. Огород скоро. Вот картошки заработаю. Не пропадем. А я работать буду. Вер, поедешь? Ведь насильно держать не станем. Не понравится – домой поедешь. Ну, чего ты одна-то? – А я тоже работать могу, – смотрела куда-то в угол Вера. – Так у нас есть там работа. И мамка работает. Поехали. Завтра и отправимся. Согласна? Вера мельком глянула на него, а потом низко опустила голову и кивнула. В этот момент у Фимки выросли крылья за спиной. Он начал ее кормить остатками своей еды, но есть она отказалась. Тогда он начал устраивать ее на ночлег. Кушетка здесь была одна, и Фимка пошел ночевать в вагон с сиденьями. Там было холодно, но сейчас холода он не чувствовал, он был счастлив – Вера едет с ним. Лёжа в холодном вагоне, он вспомнил голодную качающуюся мать, плачущего Гриньку, сглатывающую слюну Оленьку, немного испугался этих воспоминаний, но решил, что теперь голод этот позади. Теперь, когда будет с ним Вера, он свернёт горы. Утром проснулся поздно. Проспал. Вылетел из вагона пулей, помчался к медпункту – фельдшер ворчать будет, увидев Веру. Но медпункт был закрыт изнутри. На стук высунулась рыжая голова Иваныча, он, не обращая внимания на Ефима, огляделся по сторонам и только тогда запустил его. – Ну, Ефим, ну, пакостник! Разве можно так людей подставлять! Это же статья, голубчик ты мой! Вера сидела на кушетке, а вокруг ее лежали и стояли какие-то кули, мешки, корзины и ведра. Весь предбанник завален ими. Выяснилось, что ночью нашел ее дядька. Как-то говорила она ему, что Ефим ночует в медпункте на вокзале. Нашел, а потом уехал и вернулся с продуктами: мука, зерно, крупы, овощи, колбасы, сыры и консервы. Чувство вины перед племянницей заставило его вот так расщедриться. Вера не знала, где искать Фимку, а тот ещё и проспал... – Уезжайте, голубчики. Иначе ... Давай-ка бери эти вот мешки, заноси туда, заноси... Они пораспихали мешки. И решили, что сегодня же надо Ефиму и Вере уезжать. Фельдшер очень боялся за себя. Он быстро уладил с Прохором. И вскоре забрал у Прохора Ефим полмешка картошки и пять вилков капусты, хоть и не доработал день. Прохор же договорился и с машинистом поезда – за пару банок тушенки ребят погрузили в товарный вагон. Немного белой муки отсыпали и Иванычу. – Ну, а уж там дальше сами. Как тащить все это будете? Непонятно... , – переживал Иваныч, – Аккуратнее там. – Спасибо Вам за всё, дядя Иваныч! Буду тут – навещу Вас. – Навестишь, навестишь. Девчушку свою береги. Ну и харчи эти... Лязгнули буфера, они возвращались домой. И глаза обоих сияли. В вагоне велели им закрыться, стало там темно. Они то сидели на доске, то падали дремать на мешки, стоящие рядом, и болтали без умолку. – Мне сразу показалось, что знаю тебя сто лет, – признался Фимка. – И мне. Только волнуюсь я, что мама твоя удивиться. – Мама? Мама у меня хорошая. – Все равно. Не хорошо это – взяла и приехала к парню. Я б на ее месте не одобрила такое. Приехали на свою станцию они поздно вечером. Разгрузились быстро, готовились заранее. Только до платформы состав не дотянул. Пришлось перебежками перетягивать мешки к станции. Всего за вилок капусты и кулёк семечек Фимка нашел подводу. К дому подъехали уж поздно вечером. Темнота вокруг, только собаки лают. Фимка насторожился – дыма в трубе не видно. Разгрузились во дворе, Фимка стукнул в дверь – всё открыто. Быстро зашёл в дом, почувствовал холод, щёлкнул выключателем. Из комнаты вышла сонная Олечка. Увидела его и вдруг бросилась к нему в колени и заплакала. – Олечка, Оля! Что тут у вас? Почему холодно так? – А у нас дрова утащили, а мама..., – она потянула брата в комнату. Мать не спала, она улыбалась, глядя на сына, вот только встать, по всей видимости, не могла. Лицо ее осунулось, черные круги под глазами, слабый голос. – Фимочка... заболела я, сынок. Слава Богу, дома ты. – Дома, мам. Дома. Теперь дома. – Ты... ты... Отправь детей куды-нить в детдом, если чё со мной. Тут не оставляй. – Мам, ты лежи, не волнуйся. Сейчас я... Он рванул во двор. – Вер, мать больна. Берем на себя хозяйство. Через полчаса они все ели бульон из тушенки с мукой, который сварила Вера. Мама ела сама, с благодарностью глядя на Веру и сына, со слезами – на жующих детей. – Мам, мы много чего привезли. И сахару, и муки, и тушенки. Ты не волнуйся. Ефим нашел чем растопить печь – бревно, незамеченное ворами, лежало в огороде. Огонь трещал, в доме стало тепло. Оля, на которую свалились в последнее время все заботы, уснула крепко, в кои-то веки сытая. Дремала и мама. Ефим занес охапку дров. Теперь он тут хозяин, и не даст он никого в обиду, не даст никому умереть голодной смертью. Завтра же привезет врача для матери. Он свалил дрова у печи и вдруг услышал тихий чистый и проникновенный голос Веры. Она качала Гриню: – На улице дождик с ведра поливает. С ведра поливает, землю прибивает, Землю прибивает, брат сестру качает. Ой, люшеньки, люли, брат сестру качает... Автор: Рассеянный хореограф. Спасибо, что прочитали этот рассказ 😇 Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни

- Мама, а это вкусное? Можно попробовать? Димка ещё раз толкнул её в плечо, - Мама, вставай, мама! - и вдруг заплакал. - Ну ты что, сынок! Да я уже встала, смотри! Ты что, напугался, да? Идем я тебя сейчас накормлю, ну что ты плачешь? Марина села на кровати, немного посидела, а то голова кружится, надо же как её прихватило! Как же она завтра пойдёт на работу? - Мама, я хочу кушать! - опять заныл Димка. - Идём, Димочка, ну а там же печенье есть, булочка, взял бы сам, малыш! - Мама, я вчера их съел, а ты спишь и спишь, - ещё сильнее заплакал сын. Марина пошла на кухню, но вдруг зазвонил телефон, начальник звонит, странно, что в воскресенье, - Марина, ты почему на работу не вышла? Какое воскресенье, ты что, не в себе? Да сегодня понедельник уже! Как ты мне надоела, то ребёнок, то твои выкрутасы, ты уволена! Из последних сил она прошла на кухню, посмотрела - печенье и булочка съедены! Ну конечно, если она спит с субботы, а сын голодный! Быстро сварила ему кашку, - Димочка, ешь, а я скоро! Марина накинула пальто и вышла в ближайший магазин. В кошельке осталось совсем немного. Зашла и купила хлеб, молоко и яйца, сын любит омлет. Завтра она поедет к начальнику, Егорыч не такой уж и злой, он отходчивый. Конечно ему тяжело работать с женщинами, почти все мамочки одиночки у них в салоне - парикмахерской. Ну да ничего, всё обойдется! На выходе из магазина был прилавок с фруктами. Марина взглянула и удивилась - грозди винограда и апельсины - ну прямо как из её сна! Димка во сне так хотел винограда, давно не покупала, сын даже вкус его забыл. Пересчитала остаток денег и взяла самую маленькую гроздь. Продавщица презрительно на неё взглянула и кинула гроздь на весы, видно чтобы весы больше показали. Ещё и ветку рукой придерживает. Марина эту продавщицу помнит, многие жалуются, и её она не раз обвешивала. Вот и сейчас явно больше спросит, но денег вроде хватает. Возмущаться нет сил, Марина сунула продавщице сторублевку и посмотрела ей прямо в глаза, неужели ей не стыдно обсчитывать? И вдруг Марине показалось, что она знает всё об этой женщине! Она замужем, муж на вахте, дочь взрослая. Навар сегодня хороший, пока мужа нет дома - Витёк хотел зайти, на бутылочку и хорошую закусь уже хватит! Марина словно заворожённая с отвращением читала по её глазам смакование отношений с Витьком. А та замерла, потом отсчитала ей сдачу, с трудом отвела глаза и раздражённо крикнула стоящей за Мариной женщине, - Выбирайте побыстрее, видите очередь собрали! Дома Марина достала гроздь винограда и Димка неожиданно спросил, - Мама, а это вкусно? Ну прямо как в её сне. Она помыла виноград, - Ешь, Димка! - Как вкусно, мама, мы что, разбогатели? Она засмеялась, - Скоро точно разбогатеем. Марина открыла кошелёк и обалдела - сдача была раза в два больше, чем она дала той продавщице, та первый раз обсчиталась себе в минус! Первый порыв был пойти и вернуть. Но потом вспомнила, как та всех и раньше обвешивала, и решила, что пожалуй любовник продавщицы Витька обойдётся и без угощения! Этот странный случай со временем забылся. Егорыча удалось уговорить, все девчонки были на её стороне. А позже Марина с подругой у Егорыча выкупили долю в салоне. Он отошёл от дел, Марина с Аделиной ему часть дохода отдавали, сами в салоне заправляли и жизнь вроде наладилась. Правда у сына в старших классах какие-то недруги появились. Однажды Марина ждала Димку из школы, в окно выглянула, а там старшие подростки её сына окружили. Выскочила на улицу, смотрит - у одного из парней в руке Димкин телефон новый, а сын из карманов уже вытряхивает всё что есть. - Ну ка отошли от моего сына! - крикнула Марина, и тот, что с телефоном с вызовом посмотрел на неё, - Чего надо?! И замер, а Марина словно провалилась в темень его глаз. И сразу ужаснулась - молодой совсем, а душа как сажа чёрная! Пока набирала полицию, все парни так и стояли, как в детской игре "замри" Полиция забрала парней, Диме смартфон отдали, и он с восхищением спросил, - Мама, а как ты так сделала, что они не шевелились? Ты что, женщина-супергерой? - Любая мама за сына своего готова на всё, - улыбнулась Марина, но сама она понятия не имела, и как это у неё так вышло?! Но и эта странная история со временем подзабылась. Сын вырос, работает. Живут они так же вдвоём. У Димки уже девушка появилась Анечка, обещал маме, что скоро их познакомит. Да и у Марины всё хорошо, свою работу она любит. Только вот замуж так и не вышла. Ну да ничего, сын уже взрослый, теперь он её защитник. В этот странный день Марина ездила заказывать расходники для салона. Пообедать не успела, да ещё все карты и наличку оставила. Рядом с салоном небольшой рынок. Не удержалась, пошла по рядам, а там! Марина смотрела на вкусную копченую скумбрию, на икру - икринка к икринке, на жирные куски палтуса и слюнки глотала. Надо сбегать за кошельком, но вдруг ей пришла в голову шальная мысль - может посмотреть в глаза продавцу и он ей так отдаст? Ведь она может людей ввести в какое-то странное состояние, сама даже не знает, как это происходит. Марина правда давно так не делала и мысленно себе говорила - не смей больше так делать, ведь стыдно потом будет! У тебя же всё есть, ты можешь купить почти всё, что хочешь! Она встретилась взглядом с мужчиной у прилавка - глаза его смеялись! И вдруг он сказал, - Хотите я вам дам бесплатно всё, что вы хотите? Для такой красивой женщины мне ничего не жалко. Я хозяин этого магазинчика, пришлось сегодня подменить - продавцы все заняты, принимают товар. А вы меня просто в ступор ввели, я готов вам всё отдать! - Ну что вы, я зашла просто посмотреть - Да ладно, я по вашим глазам прочитал, как вам хочется кусочек скумбрии, да и палтус у меня очень даже хорош! Я вас видел, вы вон в том салоне работаете? Я вас хочу на ужин пригласить, меня зовут Михаил Иванович, я не женат, да и вы я вижу не замужем! Марина сразу даже и не нашлась, что сказать! Первый раз ей встретился мужчина, который ей не поддался. Мало того - он прочитал по глазам Марины о ней всё, о чём она думала! Михаил каждое утро встречал Марину, а вечера они всё чаще проводили вместе. Свадьбы сына Димы с Анечкой и Марины с Михаилом состоялись в один день, это теперь их общий семейный праздник. Правда дочка Сонечка у Миши и Марины родилась раньше, чем их внучка Лиза - дочка Анечки и Димы. Марина впервые в сорок с небольшим почувствовала себя настоящей женщиной, теперь у неё есть любящий муж и защитник - её Миша. Жаль, что её таинственный дар воздействовать на людей больше не проявляется. Она как-то попробовала - ничего не получилось. Наверное это потому, что она теперь не одна. В каждом из нас дремлет таинственная сила, древний дар, что помогает нам в трудную минуту. Но помогает лишь тогда, когда приходится рассчитывать только на себя. А когда рядом есть сильные и верные - этот дар дремлет до поры до времени... Но только до поры до времени... Автор: Жизнь имеет значение. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях ❄ И ожидайте новый рассказ совсем скоро ⛄

«Я заплачу, только сыграй мою дочь», — богач нанял уличную продавщицу, но онемел, увидев на ней кулон своей пропавшей невесты Смартфон отлетел на пассажирское сиденье. Максим с такой силой вцепился в кожаный руль внедорожника, что пальцы свело от напряжения. — Вы издеваетесь? — процедил он в микрофон громкой связи. — Максим Андреевич, я лишь передаю условия, — голос помощника из динамиков звучал виновато. — Японские инвесторы согласны подписать контракт на строительство жилого комплекса. Но генеральный директор — человек старой закалки. В пятницу он устраивает закрытый ужин в загородном клубе. Только для партнеров с семьями. Он прямо сказал: мы доверяем такие бюджеты исключительно людям с крепким тылом. Жены, дети. — Замечательно. И где я тебе за три дня возьму этот тыл? Я в разводе семь лет, детей нет. Мне актрису из массовки нанять? — Если найдете ту, которая не проболтается — почему нет? Дочь-студентка — идеальный вариант, никто не будет задавать лишних вопросов. Максим нажал кнопку отбоя. Контракт, ради которого он жил и не спал последние три года, висел на волоске из-за чужих консервативных причуд. За окном бушевала февральская метель. Видимость на трассе упала до нескольких метров, и внедорожник медленно полз сквозь белую пелену. Возле покосившейся бетонной остановки Максим притормозил. На ветру, кутаясь в тонкий синтепоновый пуховик, стояла девушка. Перед ней на перевернутом деревянном ящике выстроились стеклянные банки с медом и стопки вязаных шерстяных носков. Девушка переступала с ноги на ногу по хрустящему снегу и дышала на голые, красные от мороза ладони. В салоне машины царило тепло, мягко дул климат-контроль, пахло дорогим пластиком и свежим эспрессо. Максим посмотрел на сжавшуюся фигурку за стеклом. Что-то заставило его перевести селектор коробки передач в режим парковки. Ледяной ветер ударил в лицо, как только он открыл дверь. — Девушка, давайте я заберу всё, — громко сказал он, перекрикивая гул метели. Она вскинула голову. Из-под намотанного шарфа на него смотрели огромные, прозрачно-серые глаза. На вид ей было не больше двадцати. — Прямо всё? — ее голос дрогнул. — Но тут банок восемь… И носков десять пар. — Моим строителям на объектах не помешает. Пакуйте. Пока она непослушными, негнущимися пальцами складывала банки в пакет, Максим внимательно разглядывал ее. Упрямый подбородок, тонкий нос. Никакого искусственного лоска, накачанных губ или нарощенных ресниц, к которым он так привык в своем столичном окружении. Живое, настоящее лицо. — Послушай, — внезапно сказал мужчина, доставая бумажник. — У меня есть к тебе деловое предложение. Мне нужно появиться на одном важном ужине с семьей. А дочери у меня нет. Я заплачу, только сыграй мою дочь. На один вечер. Девушка отступила на шаг, едва не выронив банку с медом. — Вы в своем уме? Я никуда с вами не поеду. — Я застройщик, — Максим протянул ей визитку из плотного картона с тиснением. — Никакого криминала. Ужин в элитном ресторане. Пара часов вежливых бесед с иностранцами. Мне жизненно необходим этот договор. А тебе, судя по тому, что ты стоишь в буран на трассе, нужны деньги. Назови любую адекватную сумму. Она опустила взгляд на визитку. — У моей тети неизлечимая болезнь. Ей нужны дорогие медикаменты, мы не тянем. — Я оплачу полный курс. Как тебя зовут? — Яна. — Договорились, Яна. Завтра едем выбирать тебе гардероб. В этой куртке тебя дальше охраны не пустят. На следующий день они встретились в торговом центре. Яна чувствовала себя неуютно ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ [ [👇] ] [ [👇] ] [ [👇] ] ПОЖАЛУЙСТА , НАЖМИТЕ НА ССЫЛКУ НИЖЕ (НА КАРТИНКУ) [ [⬇] ]