В гостях у белки
Библиотека
— Что это? — спросила я Гошу, разглядывая клетку в его руках, в которой копошилось что-то огромное серое и страшно любопытное.
— Да вот, выкинул кто-то. Жалко, замерзнет. Да и восьмое марта на носу. Подарок тебе, короче.
Я приблизилась к клетке и едва не заорала от ужаса. Подарок, притараненый Гошей, превзошел все мои даже смелые мечты. На меня бусинками красных глаз смотрел огромный «пасюк», обладатель длинного безволосо розового хвоста и зубов, похожих на башибузукские сабли.
— Ты нормальный, нет? У нас ребенку два года, а ты в дом крысу с улицы тащишь. А вдруг она больная? — зашипела я, косясь на невозмутимо разглядывающего меня грызуна. Перед глазами встали картинки из книги про чуму и образ доктора, одетого в клювастую маску.
— Завтра к айболиту свожу, но выкинуть не дам. Сдохнет животинка, — безоговорочным тоном сказал муж и поставил клетку на холодильник, чтобы мелкий тогда Димка не смог дотянуться.
Ночью я встала попить воды и услышала копошение со стороны холодильного агрегата. Отогревшаяся крыска стояла на задних лапах, сложа передние в молящемся жесте. Пушистое пузо трогательно отсвечивало розовым, она улыбалась.
«Ну надо же», — подумала я и сунула сквозь прутья кусочек моркови. Грызун принял подношение и, как мне показалось, поклонился.
— Куда это ты потащил Кларису Павловну? — спросила я Гошу, поймав его рано утром в дверях с клеткой в руках.
— Кого? — не понял муж, с тревогой глянув в мою сторону.
— Куда, спрашиваю, ты понес мой подарок, оглоед? — повторила я по слогам.
— В ветеринарку. Ты ж велела. С каких пор тебя склероз ломает? — пожал плечами благоверный.
— С тех пор, как я в нее влюбилась. Мы с ней полночи чаи гоняли с морковью и за жизнь терли, — мое признание выбило из Гоши остатки серьезности, и он разразился сотрясающим стены смехом.
Кларисой Павловной я назвала крысу неслучайно. Была у меня в университете педагог, ну копия моей новой приятельницы: и внешне и по повадкам.
— Я хотел ее Ларисой назвать, — вздохнул благоверный и достал из клетки зверя.
— Гоша, это же банальщина, — фыркнула я и протянула руку. Клариса Павловна принюхалась, но от своего спасителя не ушла. Прижалась к нему теплым боком и запищала. С этого дня она передвигалась по квартире, только сидя у Гоши на плече, за что тот тут же получил погоняло «Капитан Флинт».
— Гиди, гиди, пакитан Флинт писел, — азартно шепелявил Димка, показывая на отца пальцем. Так мы и зажили: я, Гоша, Димка и Клариса Павловна.
Через неделю картина повторилась.
— Что это? — вопрошала я, глядя на огромный сверток из Димкиного одеяла в руках любимого мужа, воняющего нечистотами так, что у меня заслезились глаза.
— Вот нашел, — ответил муж, аккуратно, словно ядерную боеголовку, опуская на пол куль, — умрет от голода, — закончил Гоша и развернул одеяло.
На полу лежал огромный пес породы боксер, больше похожий на супнабор моего советского детства. Мяса под кожей не наблюдалось вообще, только ощетинившийся частоколом ребер остов, который назвать собакой язык у меня не повернулся бы. Существо дышало, ходя освенцимными боками, и я поняла, что он теперь тоже наш.
— Гоша, у нас маленький ребенок, — вздохнула я и пошла варить бульон , отправив мужа в аптеку за спринцовкой. Благоверный старатанул так, что пыль под ногами заклубилась.
— Где же ты нашел бедолагу? — вливая из спринцовки в пасть, похожую на чемодан, куриный бульон поинтересовалась я.
— В мусоропроводе, — заиграл желваками Гоша. — Услышал, стонет кто-то. А там он. Убил бы тварей, если бы нашел.
Пса мы назвали Баксом. Истратив на его лечение сумму величиной в бюджет маленького государства, мы получили в личное пользование шкодливого полудурка, а Димка закадычного друга и приятеля по всевозможным шалостям. Бакс до конца не выправился. Рахит выгнул все его кости странными дугами, потому и передвигался он непонятно: хромал на все четыре лапы и был похож на лилипута-горбуна, по ошибке засунутого в собачье тело очень красивой шоколадной расцветки с трогательными белыми носками на конечностях. Спустя неделю в нашей квартире не было ни одного непомеченного угла, и совсем исчезли обои в прихожей. Пес скучал, когда оставался один.
— Нюська, Клариса Пална умирает, — рыдал у меня над ухом Гоша, а я думала, что это сон, и никак не могла проснуться. — Вставай, бездушная ты женщина, — надрывался любимый, сдергивая с меня одеяло.
— Вскочив, как ошпаренная, я кинулась к холодильнику, на котором так и прижилась клетка крыски Клариски. Старую, правда, Гоша выкинул, купив своей любимице розовый дворец с трубами для лазанья, домиком, колесом и еще кучей других приблуд, которые неблагодарная свинья, тьфу, то есть крыса, сожрала сразу же после новоселья, превратив красивые финтифлюшки в разноцветную пыль.
Клариса Павловна лежала на боку и тяжело дышала, откинув в сторону лысый хвост.
— Спаси ее. Нюська, видишь, из нее лезут какие-то черви, — рыдал Гоша, показывая пальцем.
— Это твои первые внуки, — заржала я, разглядывая приплод. Одиннадцать прозрачно-розовых уродцев, похожих на червяков. — Спасибо тебе, любимый. Подарок на восьмое марта ты мне преподнес — огонь просто.
Роды мы принимали весь остаток ночи. Вернее, как принимали. Сочувствовали и наблюдали. Свалились в кровать под утро и забылись тяжелым сном.
— Вставайте, лядители, — спустя пятнадцать минут разбудил нас Димка. — Я лесил, хацу пипугая. Плямо чичас, или буду леветь, — угрожающе насупился маленький шантажист и сморщил личико, готовясь разразиться оглушающим ревом.
Попугая породы корелла сын назвал Гошей. Через неделю новый Гоша бодро болтал на языке Димки, произнося — не бездумно, кстати — «Куда пясел» или «Бакс дуляк». По-другому говорить он так никогда и не научился.
Гоша, человек, был уже не капитаном флинтом.
— Я похож на городского сумасшедшего, — жаловался муж, выводя на прогулку колченогого Бакса.
На одном его плече гордо восседала Клариса Павловна, на другом полный тезка лопочущий на детском суахили. Бабки, сидящие на лавке, крутили пальцем у виска, глядя вслед крупной фигуре моего мужа, остальное население двора старалось моего мужа избегать. Мало ли, что там у него в голове.
Крысята выросли, обзавелись рыжей, зачесанной на бок челочкой и черными усишками.
— На Гитлеров похожи, — восхищался Гоша, разглядывая «внуков».
Димка красил Баксу губы безумно дорогой помадой, подаренной мне коллегами, ею же рисовал круг вокруг пса.
«Как в Вие», — пояснил сын, испаряясь.
В конце концов гитлерята выросли и разбежались по квартире. Как уж они выбрались из клетки — загадка из разряда теоремы Ферма. Гоша ловил их три дня. Поймав, сложил в банку и отнес в зоомагазин, из которого его погнали к ветеринару за справками о здоровье. Ветеринар заломил за бумажки такую цену, что у мужа отпала челюсть. С трудом вернув ее на место, Гошик спросил:
— А без справок нельзя?
— Можно, — ответил «Айболит». — В унитаз и смыть.
Зря он это сказал. Гоша такого не прощает. Короче, справки мой муж получил, дав крысятам дорогу в жизнь.
Клариса Павловна прожила у нас два года. Гоша колотил ломом промерзшую землю и тайком вытирал слезы.
— Гош, может, не мучайся? Заклеим тело в коробку и в мусоропровод выкинем? — предложила я.
— Думай, что говоришь, женщина. Я друзей в помойку не выкидываю, — ответил муж.
У нас было много животных после этого: хомяки, черепахи, рыбки, попугаи, кошки, собаки. Они умирали — это естественно, но даже рыбок Гоша хоронил и хоронит. А если занят, то копать приходится мне.
— Ты похожа на похоронную команду, — смеется он, видя, как я в очередной раз хватаюсь за лопату. Бакс тоже издох, прожив с нами долгие семь лет. Он умер не своей смертью. Пса зарезал пьяный подонок, от которого Баксюша пытался защитить свою хозяйку, то есть меня. Я до сих пор оплакиваю храброго мальчишку, изуродованного волей каких-то живодеров, оставивших его умирать, но не растерявшего при этом благородства и огромной любви ко всему человечеству.
Наша дочь, как и Гоша, тащит в дом различную, несчастную, брошенную живность. А я радуюсь. Мои дети растут добрыми и сострадательными людьми. Сейчас в нашем доме живут знакомая вам уже Падла, хомяк Мандаринка, рыбка Флэппи, мыши Сплинтер и Кукис. И, поверите, в доме тепло и уютно. Я не люблю чистых до скрипа домов, в которых нет душ, радости и смеха. Желаю всем полного дома счастья. И пусть так будет всегда.
Автор: Инга Максимовская
КЛУША
Пашка, который уже множество раз убегал из детприёмников, здесь, в детском доме, наконец-то, сдался и утихомирился.
Он, как робот, выполнял все предписанные правила, и никто не мог предположить, что в его мутной голове уже созрел план мщения. Он говорил себе:
— Вот только подрасту, вот только мышцы подкачаю, вот только математику подтяну, будь она неладна!
С математикой у него действительно не ладилось.
Эта математичка — клуша натуральная! То старшая дочь придёт к ней на перемене, и они потихонечку о чём-то шушукаются. То младшую приведут ей к окончанию последнего урока, и она идёт с ней домой, по пути заходя на качели, в киоск за пирожками, или играет с ней на лужайке в мячик.
Пашка учился хорошо, только с математикой не ладилось, и, когда учительница подходила к нему, чтобы узнать, в чём у него затруднение, он становился как дикобраз, выставивший лес иголок.
—Не нужна мне ваша помощь!
Он сам не осознавал, в чём дело, но всё чаще и чаще проводил параллель между учительницей математики и своей матерью, которая подбросила его, шестилетнего, пьющей шалапутной бабке, а сама уехала куда-то с очередным ухажёром.
Жили они с бабкой впроголодь, ходили в тряпье. Сердобольные соседки приносили обноски, девчонки обзывали недоноском, мальчишки его вообще за человека не считали. И он, получив однажды двойку по чтению, шёл, размазывая слёзы по щекам, и твердил: «Вот выучусь, стану учителем, всем буду двойки ставить!» А потом внезапно умерла его непутёвая бабка. Ох, и помыкался же он! Но никак не хотел жить в детдоме! Где он только не ютился, с кем только не делил ночлег! И даже сейчас, ложась спать, он представлял себя то на чердаке, то в подвале, то в канализационном люке…
Как только дневные заботы уходили на второй план, тут же приходили мысли о матери. Он никак не мог ответить себе на вопрос: «Почему она его бросила?»
Он помнил мать смутно, но представлял её молодой, высокой, красивой и пахнущей духами. Она прижимает его к своей груди крепко-крепко, потом треплет за щёки и говорит: «Подожди, сыночек, ещё чуть-чуть, и я тебя заберу». Но время шло, а она его даже и не искала!
— Как можно забыть о своём ребёнке? – думал Пашка, и представлял себя совсем маленьким мальчиком, и ему этого мальчика становилось нестерпимо жалко, и обидно за него, и хотелось отомстить за поруганное и растоптанное чувство надежды на любовь, справедливость. Может, у неё уже есть другие дети, как у нашей математички, и он, Пашка, больше ей не нужен?
Сегодня опять была стычка на уроке математики! Она, «Клуша», подошла опять со своей помощью!
«Как она не понимает? - выходил из себя Пашка. - Не нужна мне её помощь! Ненавижу математику, ненавижу женщин! И буду им всем мстить, страшно!»
Он только не знал ещё как, но страстно желал мщения. Он даже с сочувствием смотрел репортажи о преступниках, и всех их оправдывал. Ведь там часто говорили, что их обижали в семье, им не с кем было поговорить, у них не было настоящих друзей. Всё как у него. Он уже примерял на себя судьбу арестанта, ведь после отмщения, возможно, ему придётся жить в колонии.
Вот и сегодня, после окончания уроков с такими же тяжёлыми мыслями он взял ранец и собрался идти в детдом. Вдруг кто-то окликнул его. Он оглянулся и увидел её, «Клушу». Она стояла, держа под мышкой стопку тетрадей, это была их контрольная. «Неужели двояк? - промелькнуло у Пашки в голове. - Ну, и наплевать!» - но нехотя остановился.
Учительница сказала: «Подожди, Паша!» Голос её был до того домашний, что мог расположить к себе даже дерево, не то что не знающего ласки подростка. Он остановился, и от волнения проглотил слюну, которая неизвестно откуда появилась, и мешала сосредоточиться. Взгляд его был настороженным и колючим.
Учительница подошла, дотронулась до Пашкиного плеча, и сказала:
— Паша, мне с тобой поговорить надо, сядь, пожалуйста. Пашка дёрнул плечом и возразил математичке:
— Ставьте свою двойку, мне ваших поблажек не надо!
На лице этой красивой и доброй женщины отразилось сожаление, которое удивило подростка. Он в своей среде привык на грубость получать ещё большую грубость. Но учительница терпеливо переждала его вспышку и, ласково улыбнувшись, сказала:
— Да нет, у тебя не двойка выходит, а твёрдая четвёрка! Проблема в том, что я вижу, что ты мог бы учиться на «пять» и обогнать многих в классе, если бы немного позанимался дополнительно. В институт сможешь на бюджет поступить. Хочешь в институт-то?
Пашка обалдело хлопал своими длинными ресницами, не понимая, кто будет платить за эти дополнительные занятия, а учительница сказала:
— Ну, вот, и хорошо, завтра после уроков придёшь ко мне домой, и начнём.
Пашка слышал, что математичка занималась репетиторством, но чтобы он — к ней?!!! — Нет, я к вам не пойду, - Пашка стал пятиться к стенке, тогда Маргарита Фёдоровна сказала:
— Зря! Математика очень нужна при поступлении, а кто ещё тебе предложит бесплатные занятия? Так что, решай!
— А зачем я вам сдался, чтоб учить меня бесплатно, из жалости, что ли? Мне Вашей жалости не надо!
— Ну, Паша, это уже другой разговор. Сядь, я тебе что-то расскажу.
Они сели за первую парту и «Клуша» поведала: «Видишь ли, моя мама была сиротой. Её родители, мои бабушка с дедушкой, на войне погибли. Училась она неплохо, но один учитель заметил у неё талант музыканта, и стал заниматься с ней, не жалея ни сил, ни времени! И она стала очень хорошей пианисткой. Вот и я хочу помочь тебе так же.
Не ожидал Пашка такого поворота, теперь и отказываться как-то неудобно. Оказывается, что это больше учительнице надо, чем ему. И он согласился.
Математичка в первый же день сказала ему:
— Ты же Паша знаешь, у меня сыновей нет, а муж всё время по командировкам, так что, если я попрошу тебя в чём-нибудь помочь, ты же мне не откажешь?
— Конечно, нет! Я и сам хотел спросить, может как-то отблагодарить Вас за уроки?
— Нет, не отблагодарить, а просто помочь по-человечески, как я тебе.
Пашке стало неудобно за свои слова, и он торопливо заверил учительницу, что она может на него всегда рассчитывать.
— Ну, вот и ладненько.
Они занимались, делая перерыв на чай, а вечером он возвращался в детдом, но уже не чувствовал себя совсем брошенным. Ребята ему говорили: «А ты хотел бы, чтоб математичка стала твоей мамой!» Он поворачивался к собеседнику и крутил пальцем у виска. Но эти вопросы смущали душу подростка.
А потом, когда наступили каникулы, и многие дети разъехались по своим родственникам, Пашка жил у Клуши на даче, играл с её девчонками, ходил с ними в лес за ягодами.
Он уже не ершился, как прежде, и ему всё больше и больше не хотелось думать о своей учительнице математики, как о «Клуше», потому что её нежная забота о дочках, которая раньше царапала его самолюбие, перешла и на него. Когда он решал бесчисленные уравнения, вычерчивал синусы и косинусы, она подходила к нему, обнимала за плечи и, заглядывая в тетрадь, одобрительно с улыбкой кивала: «Молодец-то ты какой!», Пашкино сердечко обдавала тёплая волна нежности, и ему хотелось прижаться к её пахнущему пирожками переднику и сказать: «Мама», но он же не сумасшедший, он же помнил, кто есть кто.
Со старшей дочерью Клуши Любой у них были натянутые отношения, казалось, что девочка ревнует Пашку к матери, а Пашка при каждом удобном случае старался её уверить, что он здесь только до осени, а там и духа его не будет.
Общаясь со старшей, он всегда помнил, что математичку зовут Маргарита Фёдоровна. С малышкой всё было по-другому: она чуть что, цеплялась за его руки и тащила то играть в мячик, то запускать змея, то просила почитать ей сказку: «Видишь, Паша, маме некогда», - и Пашка уже почти чувствовал себя членом семьи.
Но однажды грянул гром среди ясного неба.
Отзанимавшись, поев оладышков с мёдом и напившись душистого чая, Пашка ждал, чем же займётся семейство, и какая роль будет отведена ему. Он бы с удовольствием поиграл в волейбол со старшей, но маленькая Лиля, подняв свои ангельские глазки, с полной уверенностью избалованного ребёнка спросила свою мать, не ожидавшую такого поворота: «А можно мы с братиком пойдём на качели?
Пашка смутился, растерялся и во все глаза смотрел на учительницу. К тому времени он перестал быть колючим, его оставили мысли о мщении, у него появилась крохотная надежда, что он кому-то нужен, что он хоть изредка, по праздникам будет запросто приходить в этот тёплый дом.
А учительница смотрела то на Пашку, то на свою малышку.
Пашка сильно покраснел и стал бормотать: «Ну, какой я тебе братик, у тебя, вон сестра есть, а я скоро опять в детдом пойду, в свою комнату», - и, втянув голову в плечи, беспомощно посмотрел на свою учительницу.
А Лиля пояснила:
— Это соседки меня всё время спрашивают: «А это твой братик?», а я им и говорю:
— Пока ещё не братик, но скоро будет братиком.
Пашка, покраснев до корней волос, осипшим от волнения голосом произнёс:
— Так не бывает, - а сам ждал, что скажет учительница.
А она вдруг и говорит:
— Ты нам, Паша, стал как родной, мы даже и не представляем, как мы жили без тебя.
Скоро наш папа приедет из командировки, он, наверное, будет рад, что в доме ещё один мужчина появился, а то какое-то девичье царство, хоть будет с кем в шахматы сыграть.
При упоминании о шахматах сердце у Пашки сжалось, ведь он даже не знал, как фигуры называются, а перспектива играть вечерами со взрослым мужчиной была очень заманчивой, и он, оправившись от неловкого разговора, стал соображать, где бы ему этой непростой игре научиться...
Во дворе, где был детский дом, стояла лавочка, и по вечерам там сидели пожилые дядьки, такие степенные, передвигали разнокалиберные фигуры.
Всё, он пойдёт к ним и научится, а потом, когда приедет их «папа» — это слово тоже сладко таяло у Пашки в сознании и отзывалось тёплой волной в сердце, он сядет с ним за шахматную доску, и они будут играть, а женщины будут лепить пирожки. Но тут его мысли прервала старшая, спросив: «А ты в шахматы-то играть умеешь?»
Вот есть же такие люди, которые могут легко и без сожаления зарубить на корню любую, самую цветущую мечту!
—Научусь!
— Ладно уж, бегите на качели, - сказала Маргарита Фёдоровна Лиле и Пашке, - а ты, Люба, останься со мной, поможешь посуду помыть. Пашка метнулся: «Давайте, я помою, а потом схожу с Лилей на качели!» Маргарита Фёдоровна безапелляционно махнула рукой: «Идите, мы сами справимся! - и улыбнулась. Когда дверь за Пашей и Лилей закрылась, и их фигуры промелькнули в окне, Люба подошла, прижалась к маме и, подняв голову, заглянула матери в глаза:
- «Мы в ответе за тех, кого приручили?»
- Да! Я думаю, что папа меня поймёт и вы тоже!
— Я боюсь, что Паша только сейчас такой услужливый и покладистый. Вспомни, каким он был колючим до занятий у нас дома.
— Мне кажется, - сказала, улыбнувшись, Маргарита Фёдоровна, - что он давно меня выбрал мамой, и ревновал вас ко мне. А его колкости — это всего лишь защитная реакция на безысходность.
— Боже мой, мама, ты неисправимая фантазёрка! Был бы он постарше, защищал бы меня, а то ещё за него заступаться придётся.
— Стоп! Ты уже его тоже в братишки записала? Но, вообще-то, у нас нет выбора! У каждого человека должен быть шанс иметь семью, родных. Как же мы его теперь назад отправим? Его мальчишки в детдоме не поймут, скажут: «Ты просто не понравился». Они ведь в каждом сближении видят шанс. А для Паши это будет удар.
Мальчишка-то добрый, умный. Ну, а если что проявится нехорошее, воспитывать будем на собственном примере.
Спустя шесть лет в плацкарте поезда «Калининград-Москва» ехала семья: Мама и Папа, с ними две дочери, одна с мужем, другая подросток десяти лет, и 18-летний сын, только что закончивший школу с золотой медалью и поступивший в МГУ.
Они ехали из Москвы со свадьбы старшей дочери. Никто бы не подумал, что сын у них приёмный, если бы не женщина из соседней плацкарты, сестра мамы этого дружного семейства! Она мне и поведала эту историю, может, потому, что я расположила её к себе песнями под гитару, а маленькая Лиля рассказала мне на ночь новогоднюю сказку собственного сочинения о найденном папой в дремучем лесу несчастном, оборванном и бесприютном подростке, оказавшемся благородным принцем...
Татьяна Марюха
Обсуждали тут с Самсоновой, как усложнился секс после 40 лет. Вернее, Вика рассказывала, а я слушала и грустила.
В молодости же как? Страсть, гормоны, и "ой, только не в меня!!!"
А после сорока всё гораздо сложнее.
Во-первых, тебе "не шешнадцать, и не первый" (с), а значит, будешь кобениться месяц. Ну, чтоб не думал, что ты лёгкая добыча какая-то. Нет, цветов-подарков в принципе не надо, но всё равно надо. Если ты не мудак. Рестораны, фотобиеннале, выставки Ван Гога, разговоры о поэзии Серебряного века и об Акунине.
Ладно, не мудак, допустим. Хороший мужик, можно ехать в гости. И едешь. И с порога начинаешь палить всякие признаки женского проживания на данной территории. Даже если мужик думает, что его бывшая всё вывезла, включая даже магнитики с холодильника - он ошибается. По-любому в ванной будут валяться ватные диски, закатившиеся под стиральную машинку карандаши, а на кухне непременно найдётся кружка с надписью "Мой самец Вова!"
И ты такая: Ага, с бабой недавно расплевался. С одной стороны это хорошо, с другой - геморройный мужик. Баба щас посидит-посидит, пятницы дождётся, набухается, начнёт названивать и рыдать "Вова, я в говнооооо, забери меня отсюдааааааа!" - и Вова сорвётся же забирать, потому что чувства ещё не остыли и всё такое. Ну и кружка, опять же. А тебе скажут: Малыш, прости, я всё ещё её люблю.
так что нужно быть настороже.
Что ещё можно спалить на раз-два? Гору носков под креслом. Значит, привык, что это всё обычно выгребает баба, ругается и стирает. Несамостоятельный мужик. Сраный прям вот даже мужик-то. Ненадёжный. Всего Ван Гога с Акуниным прям перечеркнул разом.
Если повезёт - можно найти место, где у мужика лежат лекарства. Потому что лекарства есть у каждого мужика. И ладно, если это анальгин какой, или аспирин. А то, бывает, там такая аптечка, что аж зависаешь как Пентиум один: и от поноса, и от запора, и Виагра, и трихопол с нистатином, и мазь от лишаёв, и свечи от геморроя, и валидола ведро.
И всё с ним сразу понятно: желудок слабый, сердечко тоже, про остальное вообще страшно и думать уже. И не стоит, и больное всё. Плюс геморрой, и лишай под вопросом.
Вот как с таким отношения заводить? А замужи идти? А никак. Надо валить отсюда под любым предлогом. Кроме предлога: "Что-то у меня голова болит". Этот аптекарь тебя тут же накормит всеми своими валидолами-пирамидонами, которых у него воз и тележка. Так что врать нужно про убежавшее молоко и утюг.
Обратная ситуация и с бабой, к которой мужик в гости пришёл. На этом месте мы с Самсоном перечислили все позорные женские провалы, включая лифчик с тройным пушапом, висящий в ванной, крем от варикоза, таблетки от давления, термомаску от целлюлита, шампунь от облысения и парик на трёхлитровой банке. То есть вот закосить под молодую-здоровую-бесцеллюлитную и пышноволосую девочку не получилось однозначно.
И всего ведь не предусмотришь. Проколоться можно на чём угодно. Поэтому нормальные люди за 40 предпочитают свидания в гостиницах или на съёмных квартирах.
И вот как жить-то вообще? Как семьи создавать? Все ж уже умные такие, прошаренные, глаз намётанный. И никаких тебе загадок: ни в женщине, ни в мужчине.
Одно радует: Любовь всё-таки существует. И вот если это она и есть, то плевать тебе и на аптечку его, и на кружку, и на носки. А ему плевать на крем от варикоза и на поролон в твоём лифчике, которого там больше чем в диване.
Я не верю в любовь, которая случается в 18 лет, я верю в ту, которая случается после 40.
Думаю, объяснять почему - не надо.
Лидия Раевская
Фильтр
загрузка
Показать ещёЛевая колонка
О группе
https://lyl.su/57vh
Сообщество, в котором публикуются расказы как начинающих авторов, так и профессионалов. От свежего, до слегка забытого. От классики до хоррора.
- Администратор:
- Новосибирск
Скрыть информацию