В гостях у белки

Секрет на миллион. — Только бабушке и дедушке пока не говори, хорошо? Мы сами им скажем. Потом, — сказала мама. Алёна молчала. Её терзали противоречивые мысли, она не знала, как поступить. Но, ведь мама так просит! Это же мама! Не чужой человек…

— Что это? — спросила я Гошу, разглядывая клетку в его руках, в которой копошилось что-то огромное серое и страшно любопытное. — Да вот, выкинул кто-то. Жалко, замерзнет. Да и восьмое марта на носу. Подарок тебе, короче. Я приблизилась к клетке и едва не заорала от ужаса. Подарок, притараненый Гошей, превзошел все мои даже смелые мечты. На меня бусинками красных глаз смотрел огромный «пасюк», обладатель длинного безволосо розового хвоста и зубов, похожих на башибузукские сабли. — Ты нормальный, нет? У нас ребенку два года, а ты в дом крысу с улицы тащишь. А вдруг она больная? — зашипела я, косясь на невозмутимо разглядывающего меня грызуна. Перед глазами встали картинки из книги про чуму и образ доктора, одетого в клювастую маску. — Завтра к айболиту свожу, но выкинуть не дам. Сдохнет животинка, — безоговорочным тоном сказал муж и поставил клетку на холодильник, чтобы мелкий тогда Димка не смог дотянуться. Ночью я встала попить воды и услышала копошение со стороны холодильного агрегата. Отогревшаяся крыска стояла на задних лапах, сложа передние в молящемся жесте. Пушистое пузо трогательно отсвечивало розовым, она улыбалась. «Ну надо же», — подумала я и сунула сквозь прутья кусочек моркови. Грызун принял подношение и, как мне показалось, поклонился. — Куда это ты потащил Кларису Павловну? — спросила я Гошу, поймав его рано утром в дверях с клеткой в руках. — Кого? — не понял муж, с тревогой глянув в мою сторону. — Куда, спрашиваю, ты понес мой подарок, оглоед? — повторила я по слогам. — В ветеринарку. Ты ж велела. С каких пор тебя склероз ломает? — пожал плечами благоверный. — С тех пор, как я в нее влюбилась. Мы с ней полночи чаи гоняли с морковью и за жизнь терли, — мое признание выбило из Гоши остатки серьезности, и он разразился сотрясающим стены смехом. Кларисой Павловной я назвала крысу неслучайно. Была у меня в университете педагог, ну копия моей новой приятельницы: и внешне и по повадкам. — Я хотел ее Ларисой назвать, — вздохнул благоверный и достал из клетки зверя. — Гоша, это же банальщина, — фыркнула я и протянула руку. Клариса Павловна принюхалась, но от своего спасителя не ушла. Прижалась к нему теплым боком и запищала. С этого дня она передвигалась по квартире, только сидя у Гоши на плече, за что тот тут же получил погоняло «Капитан Флинт». — Гиди, гиди, пакитан Флинт писел, — азартно шепелявил Димка, показывая на отца пальцем. Так мы и зажили: я, Гоша, Димка и Клариса Павловна. Через неделю картина повторилась. — Что это? — вопрошала я, глядя на огромный сверток из Димкиного одеяла в руках любимого мужа, воняющего нечистотами так, что у меня заслезились глаза. — Вот нашел, — ответил муж, аккуратно, словно ядерную боеголовку, опуская на пол куль, — умрет от голода, — закончил Гоша и развернул одеяло. На полу лежал огромный пес породы боксер, больше похожий на супнабор моего советского детства. Мяса под кожей не наблюдалось вообще, только ощетинившийся частоколом ребер остов, который назвать собакой язык у меня не повернулся бы. Существо дышало, ходя освенцимными боками, и я поняла, что он теперь тоже наш. — Гоша, у нас маленький ребенок, — вздохнула я и пошла варить бульон , отправив мужа в аптеку за спринцовкой. Благоверный старатанул так, что пыль под ногами заклубилась. — Где же ты нашел бедолагу? — вливая из спринцовки в пасть, похожую на чемодан, куриный бульон поинтересовалась я. — В мусоропроводе, — заиграл желваками Гоша. — Услышал, стонет кто-то. А там он. Убил бы тварей, если бы нашел. Пса мы назвали Баксом. Истратив на его лечение сумму величиной в бюджет маленького государства, мы получили в личное пользование шкодливого полудурка, а Димка закадычного друга и приятеля по всевозможным шалостям. Бакс до конца не выправился. Рахит выгнул все его кости странными дугами, потому и передвигался он непонятно: хромал на все четыре лапы и был похож на лилипута-горбуна, по ошибке засунутого в собачье тело очень красивой шоколадной расцветки с трогательными белыми носками на конечностях. Спустя неделю в нашей квартире не было ни одного непомеченного угла, и совсем исчезли обои в прихожей. Пес скучал, когда оставался один. — Нюська, Клариса Пална умирает, — рыдал у меня над ухом Гоша, а я думала, что это сон, и никак не могла проснуться. — Вставай, бездушная ты женщина, — надрывался любимый, сдергивая с меня одеяло. — Вскочив, как ошпаренная, я кинулась к холодильнику, на котором так и прижилась клетка крыски Клариски. Старую, правда, Гоша выкинул, купив своей любимице розовый дворец с трубами для лазанья, домиком, колесом и еще кучей других приблуд, которые неблагодарная свинья, тьфу, то есть крыса, сожрала сразу же после новоселья, превратив красивые финтифлюшки в разноцветную пыль. Клариса Павловна лежала на боку и тяжело дышала, откинув в сторону лысый хвост. — Спаси ее. Нюська, видишь, из нее лезут какие-то черви, — рыдал Гоша, показывая пальцем. — Это твои первые внуки, — заржала я, разглядывая приплод. Одиннадцать прозрачно-розовых уродцев, похожих на червяков. — Спасибо тебе, любимый. Подарок на восьмое марта ты мне преподнес — огонь просто. Роды мы принимали весь остаток ночи. Вернее, как принимали. Сочувствовали и наблюдали. Свалились в кровать под утро и забылись тяжелым сном. — Вставайте, лядители, — спустя пятнадцать минут разбудил нас Димка. — Я лесил, хацу пипугая. Плямо чичас, или буду леветь, — угрожающе насупился маленький шантажист и сморщил личико, готовясь разразиться оглушающим ревом. Попугая породы корелла сын назвал Гошей. Через неделю новый Гоша бодро болтал на языке Димки, произнося — не бездумно, кстати — «Куда пясел» или «Бакс дуляк». По-другому говорить он так никогда и не научился. Гоша, человек, был уже не капитаном флинтом. — Я похож на городского сумасшедшего, — жаловался муж, выводя на прогулку колченогого Бакса. На одном его плече гордо восседала Клариса Павловна, на другом полный тезка лопочущий на детском суахили. Бабки, сидящие на лавке, крутили пальцем у виска, глядя вслед крупной фигуре моего мужа, остальное население двора старалось моего мужа избегать. Мало ли, что там у него в голове. Крысята выросли, обзавелись рыжей, зачесанной на бок челочкой и черными усишками. — На Гитлеров похожи, — восхищался Гоша, разглядывая «внуков». Димка красил Баксу губы безумно дорогой помадой, подаренной мне коллегами, ею же рисовал круг вокруг пса. «Как в Вие», — пояснил сын, испаряясь. В конце концов гитлерята выросли и разбежались по квартире. Как уж они выбрались из клетки — загадка из разряда теоремы Ферма. Гоша ловил их три дня. Поймав, сложил в банку и отнес в зоомагазин, из которого его погнали к ветеринару за справками о здоровье. Ветеринар заломил за бумажки такую цену, что у мужа отпала челюсть. С трудом вернув ее на место, Гошик спросил: — А без справок нельзя? — Можно, — ответил «Айболит». — В унитаз и смыть. Зря он это сказал. Гоша такого не прощает. Короче, справки мой муж получил, дав крысятам дорогу в жизнь. Клариса Павловна прожила у нас два года. Гоша колотил ломом промерзшую землю и тайком вытирал слезы. — Гош, может, не мучайся? Заклеим тело в коробку и в мусоропровод выкинем? — предложила я. — Думай, что говоришь, женщина. Я друзей в помойку не выкидываю, — ответил муж. У нас было много животных после этого: хомяки, черепахи, рыбки, попугаи, кошки, собаки. Они умирали — это естественно, но даже рыбок Гоша хоронил и хоронит. А если занят, то копать приходится мне. — Ты похожа на похоронную команду, — смеется он, видя, как я в очередной раз хватаюсь за лопату. Бакс тоже издох, прожив с нами долгие семь лет. Он умер не своей смертью. Пса зарезал пьяный подонок, от которого Баксюша пытался защитить свою хозяйку, то есть меня. Я до сих пор оплакиваю храброго мальчишку, изуродованного волей каких-то живодеров, оставивших его умирать, но не растерявшего при этом благородства и огромной любви ко всему человечеству. Наша дочь, как и Гоша, тащит в дом различную, несчастную, брошенную живность. А я радуюсь. Мои дети растут добрыми и сострадательными людьми. Сейчас в нашем доме живут знакомая вам уже Падла, хомяк Мандаринка, рыбка Флэппи, мыши Сплинтер и Кукис. И, поверите, в доме тепло и уютно. Я не люблю чистых до скрипа домов, в которых нет душ, радости и смеха. Желаю всем полного дома счастья. И пусть так будет всегда. Автор: Инга Максимовская

Моя Лаура. Екатерина Шитова. Глава 2. #мояЛаураШитоваубелки

КЛУША Пашка, который уже множество раз убегал из детприёмников, здесь, в детском доме, наконец-то, сдался и утихомирился. Он, как робот, выполнял все предписанные правила, и никто не мог предположить, что в его мутной голове уже созрел план мщения. Он говорил себе: — Вот только подрасту, вот только мышцы подкачаю, вот только математику подтяну, будь она неладна! С математикой у него действительно не ладилось. Эта математичка — клуша натуральная! То старшая дочь придёт к ней на перемене, и они потихонечку о чём-то шушукаются. То младшую приведут ей к окончанию последнего урока, и она идёт с ней домой, по пути заходя на качели, в киоск за пирожками, или играет с ней на лужайке в мячик. Пашка учился хорошо, только с математикой не ладилось, и, когда учительница подходила к нему, чтобы узнать, в чём у него затруднение, он становился как дикобраз, выставивший лес иголок. —Не нужна мне ваша помощь! Он сам не осознавал, в чём дело, но всё чаще и чаще проводил параллель между учительницей математики и своей матерью, которая подбросила его, шестилетнего, пьющей шалапутной бабке, а сама уехала куда-то с очередным ухажёром. Жили они с бабкой впроголодь, ходили в тряпье. Сердобольные соседки приносили обноски, девчонки обзывали недоноском, мальчишки его вообще за человека не считали. И он, получив однажды двойку по чтению, шёл, размазывая слёзы по щекам, и твердил: «Вот выучусь, стану учителем, всем буду двойки ставить!» А потом внезапно умерла его непутёвая бабка. Ох, и помыкался же он! Но никак не хотел жить в детдоме! Где он только не ютился, с кем только не делил ночлег! И даже сейчас, ложась спать, он представлял себя то на чердаке, то в подвале, то в канализационном люке… Как только дневные заботы уходили на второй план, тут же приходили мысли о матери. Он никак не мог ответить себе на вопрос: «Почему она его бросила?» Он помнил мать смутно, но представлял её молодой, высокой, красивой и пахнущей духами. Она прижимает его к своей груди крепко-крепко, потом треплет за щёки и говорит: «Подожди, сыночек, ещё чуть-чуть, и я тебя заберу». Но время шло, а она его даже и не искала! — Как можно забыть о своём ребёнке? – думал Пашка, и представлял себя совсем маленьким мальчиком, и ему этого мальчика становилось нестерпимо жалко, и обидно за него, и хотелось отомстить за поруганное и растоптанное чувство надежды на любовь, справедливость. Может, у неё уже есть другие дети, как у нашей математички, и он, Пашка, больше ей не нужен? Сегодня опять была стычка на уроке математики! Она, «Клуша», подошла опять со своей помощью! «Как она не понимает? - выходил из себя Пашка. - Не нужна мне её помощь! Ненавижу математику, ненавижу женщин! И буду им всем мстить, страшно!» Он только не знал ещё как, но страстно желал мщения. Он даже с сочувствием смотрел репортажи о преступниках, и всех их оправдывал. Ведь там часто говорили, что их обижали в семье, им не с кем было поговорить, у них не было настоящих друзей. Всё как у него. Он уже примерял на себя судьбу арестанта, ведь после отмщения, возможно, ему придётся жить в колонии. Вот и сегодня, после окончания уроков с такими же тяжёлыми мыслями он взял ранец и собрался идти в детдом. Вдруг кто-то окликнул его. Он оглянулся и увидел её, «Клушу». Она стояла, держа под мышкой стопку тетрадей, это была их контрольная. «Неужели двояк? - промелькнуло у Пашки в голове. - Ну, и наплевать!» - но нехотя остановился. Учительница сказала: «Подожди, Паша!» Голос её был до того домашний, что мог расположить к себе даже дерево, не то что не знающего ласки подростка. Он остановился, и от волнения проглотил слюну, которая неизвестно откуда появилась, и мешала сосредоточиться. Взгляд его был настороженным и колючим. Учительница подошла, дотронулась до Пашкиного плеча, и сказала: — Паша, мне с тобой поговорить надо, сядь, пожалуйста. Пашка дёрнул плечом и возразил математичке: — Ставьте свою двойку, мне ваших поблажек не надо! На лице этой красивой и доброй женщины отразилось сожаление, которое удивило подростка. Он в своей среде привык на грубость получать ещё большую грубость. Но учительница терпеливо переждала его вспышку и, ласково улыбнувшись, сказала: — Да нет, у тебя не двойка выходит, а твёрдая четвёрка! Проблема в том, что я вижу, что ты мог бы учиться на «пять» и обогнать многих в классе, если бы немного позанимался дополнительно. В институт сможешь на бюджет поступить. Хочешь в институт-то? Пашка обалдело хлопал своими длинными ресницами, не понимая, кто будет платить за эти дополнительные занятия, а учительница сказала: — Ну, вот, и хорошо, завтра после уроков придёшь ко мне домой, и начнём. Пашка слышал, что математичка занималась репетиторством, но чтобы он — к ней?!!! — Нет, я к вам не пойду, - Пашка стал пятиться к стенке, тогда Маргарита Фёдоровна сказала: — Зря! Математика очень нужна при поступлении, а кто ещё тебе предложит бесплатные занятия? Так что, решай! — А зачем я вам сдался, чтоб учить меня бесплатно, из жалости, что ли? Мне Вашей жалости не надо! — Ну, Паша, это уже другой разговор. Сядь, я тебе что-то расскажу. Они сели за первую парту и «Клуша» поведала: «Видишь ли, моя мама была сиротой. Её родители, мои бабушка с дедушкой, на войне погибли. Училась она неплохо, но один учитель заметил у неё талант музыканта, и стал заниматься с ней, не жалея ни сил, ни времени! И она стала очень хорошей пианисткой. Вот и я хочу помочь тебе так же. Не ожидал Пашка такого поворота, теперь и отказываться как-то неудобно. Оказывается, что это больше учительнице надо, чем ему. И он согласился. Математичка в первый же день сказала ему: — Ты же Паша знаешь, у меня сыновей нет, а муж всё время по командировкам, так что, если я попрошу тебя в чём-нибудь помочь, ты же мне не откажешь? — Конечно, нет! Я и сам хотел спросить, может как-то отблагодарить Вас за уроки? — Нет, не отблагодарить, а просто помочь по-человечески, как я тебе. Пашке стало неудобно за свои слова, и он торопливо заверил учительницу, что она может на него всегда рассчитывать. — Ну, вот и ладненько. Они занимались, делая перерыв на чай, а вечером он возвращался в детдом, но уже не чувствовал себя совсем брошенным. Ребята ему говорили: «А ты хотел бы, чтоб математичка стала твоей мамой!» Он поворачивался к собеседнику и крутил пальцем у виска. Но эти вопросы смущали душу подростка. А потом, когда наступили каникулы, и многие дети разъехались по своим родственникам, Пашка жил у Клуши на даче, играл с её девчонками, ходил с ними в лес за ягодами. Он уже не ершился, как прежде, и ему всё больше и больше не хотелось думать о своей учительнице математики, как о «Клуше», потому что её нежная забота о дочках, которая раньше царапала его самолюбие, перешла и на него. Когда он решал бесчисленные уравнения, вычерчивал синусы и косинусы, она подходила к нему, обнимала за плечи и, заглядывая в тетрадь, одобрительно с улыбкой кивала: «Молодец-то ты какой!», Пашкино сердечко обдавала тёплая волна нежности, и ему хотелось прижаться к её пахнущему пирожками переднику и сказать: «Мама», но он же не сумасшедший, он же помнил, кто есть кто. Со старшей дочерью Клуши Любой у них были натянутые отношения, казалось, что девочка ревнует Пашку к матери, а Пашка при каждом удобном случае старался её уверить, что он здесь только до осени, а там и духа его не будет. Общаясь со старшей, он всегда помнил, что математичку зовут Маргарита Фёдоровна. С малышкой всё было по-другому: она чуть что, цеплялась за его руки и тащила то играть в мячик, то запускать змея, то просила почитать ей сказку: «Видишь, Паша, маме некогда», - и Пашка уже почти чувствовал себя членом семьи. Но однажды грянул гром среди ясного неба. Отзанимавшись, поев оладышков с мёдом и напившись душистого чая, Пашка ждал, чем же займётся семейство, и какая роль будет отведена ему. Он бы с удовольствием поиграл в волейбол со старшей, но маленькая Лиля, подняв свои ангельские глазки, с полной уверенностью избалованного ребёнка спросила свою мать, не ожидавшую такого поворота: «А можно мы с братиком пойдём на качели? Пашка смутился, растерялся и во все глаза смотрел на учительницу. К тому времени он перестал быть колючим, его оставили мысли о мщении, у него появилась крохотная надежда, что он кому-то нужен, что он хоть изредка, по праздникам будет запросто приходить в этот тёплый дом. А учительница смотрела то на Пашку, то на свою малышку. Пашка сильно покраснел и стал бормотать: «Ну, какой я тебе братик, у тебя, вон сестра есть, а я скоро опять в детдом пойду, в свою комнату», - и, втянув голову в плечи, беспомощно посмотрел на свою учительницу. А Лиля пояснила: — Это соседки меня всё время спрашивают: «А это твой братик?», а я им и говорю: — Пока ещё не братик, но скоро будет братиком. Пашка, покраснев до корней волос, осипшим от волнения голосом произнёс: — Так не бывает, - а сам ждал, что скажет учительница. А она вдруг и говорит: — Ты нам, Паша, стал как родной, мы даже и не представляем, как мы жили без тебя. Скоро наш папа приедет из командировки, он, наверное, будет рад, что в доме ещё один мужчина появился, а то какое-то девичье царство, хоть будет с кем в шахматы сыграть. При упоминании о шахматах сердце у Пашки сжалось, ведь он даже не знал, как фигуры называются, а перспектива играть вечерами со взрослым мужчиной была очень заманчивой, и он, оправившись от неловкого разговора, стал соображать, где бы ему этой непростой игре научиться... Во дворе, где был детский дом, стояла лавочка, и по вечерам там сидели пожилые дядьки, такие степенные, передвигали разнокалиберные фигуры. Всё, он пойдёт к ним и научится, а потом, когда приедет их «папа» — это слово тоже сладко таяло у Пашки в сознании и отзывалось тёплой волной в сердце, он сядет с ним за шахматную доску, и они будут играть, а женщины будут лепить пирожки. Но тут его мысли прервала старшая, спросив: «А ты в шахматы-то играть умеешь?» Вот есть же такие люди, которые могут легко и без сожаления зарубить на корню любую, самую цветущую мечту! —Научусь! — Ладно уж, бегите на качели, - сказала Маргарита Фёдоровна Лиле и Пашке, - а ты, Люба, останься со мной, поможешь посуду помыть. Пашка метнулся: «Давайте, я помою, а потом схожу с Лилей на качели!» Маргарита Фёдоровна безапелляционно махнула рукой: «Идите, мы сами справимся! - и улыбнулась. Когда дверь за Пашей и Лилей закрылась, и их фигуры промелькнули в окне, Люба подошла, прижалась к маме и, подняв голову, заглянула матери в глаза: - «Мы в ответе за тех, кого приручили?» - Да! Я думаю, что папа меня поймёт и вы тоже! — Я боюсь, что Паша только сейчас такой услужливый и покладистый. Вспомни, каким он был колючим до занятий у нас дома. — Мне кажется, - сказала, улыбнувшись, Маргарита Фёдоровна, - что он давно меня выбрал мамой, и ревновал вас ко мне. А его колкости — это всего лишь защитная реакция на безысходность. — Боже мой, мама, ты неисправимая фантазёрка! Был бы он постарше, защищал бы меня, а то ещё за него заступаться придётся. — Стоп! Ты уже его тоже в братишки записала? Но, вообще-то, у нас нет выбора! У каждого человека должен быть шанс иметь семью, родных. Как же мы его теперь назад отправим? Его мальчишки в детдоме не поймут, скажут: «Ты просто не понравился». Они ведь в каждом сближении видят шанс. А для Паши это будет удар. Мальчишка-то добрый, умный. Ну, а если что проявится нехорошее, воспитывать будем на собственном примере. Спустя шесть лет в плацкарте поезда «Калининград-Москва» ехала семья: Мама и Папа, с ними две дочери, одна с мужем, другая подросток десяти лет, и 18-летний сын, только что закончивший школу с золотой медалью и поступивший в МГУ. Они ехали из Москвы со свадьбы старшей дочери. Никто бы не подумал, что сын у них приёмный, если бы не женщина из соседней плацкарты, сестра мамы этого дружного семейства! Она мне и поведала эту историю, может, потому, что я расположила её к себе песнями под гитару, а маленькая Лиля рассказала мне на ночь новогоднюю сказку собственного сочинения о найденном папой в дремучем лесу несчастном, оборванном и бесприютном подростке, оказавшемся благородным принцем... Татьяна Марюха

Обсуждали тут с Самсоновой, как усложнился секс после 40 лет. Вернее, Вика рассказывала, а я слушала и грустила. В молодости же как? Страсть, гормоны, и "ой, только не в меня!!!" А после сорока всё гораздо сложнее. Во-первых, тебе "не шешнадцать, и не первый" (с), а значит, будешь кобениться месяц. Ну, чтоб не думал, что ты лёгкая добыча какая-то. Нет, цветов-подарков в принципе не надо, но всё равно надо. Если ты не мудак. Рестораны, фотобиеннале, выставки Ван Гога, разговоры о поэзии Серебряного века и об Акунине. Ладно, не мудак, допустим. Хороший мужик, можно ехать в гости. И едешь. И с порога начинаешь палить всякие признаки женского проживания на данной территории. Даже если мужик думает, что его бывшая всё вывезла, включая даже магнитики с холодильника - он ошибается. По-любому в ванной будут валяться ватные диски, закатившиеся под стиральную машинку карандаши, а на кухне непременно найдётся кружка с надписью "Мой самец Вова!" И ты такая: Ага, с бабой недавно расплевался. С одной стороны это хорошо, с другой - геморройный мужик. Баба щас посидит-посидит, пятницы дождётся, набухается, начнёт названивать и рыдать "Вова, я в говнооооо, забери меня отсюдааааааа!" - и Вова сорвётся же забирать, потому что чувства ещё не остыли и всё такое. Ну и кружка, опять же. А тебе скажут: Малыш, прости, я всё ещё её люблю. так что нужно быть настороже. Что ещё можно спалить на раз-два? Гору носков под креслом. Значит, привык, что это всё обычно выгребает баба, ругается и стирает. Несамостоятельный мужик. Сраный прям вот даже мужик-то. Ненадёжный. Всего Ван Гога с Акуниным прям перечеркнул разом. Если повезёт - можно найти место, где у мужика лежат лекарства. Потому что лекарства есть у каждого мужика. И ладно, если это анальгин какой, или аспирин. А то, бывает, там такая аптечка, что аж зависаешь как Пентиум один: и от поноса, и от запора, и Виагра, и трихопол с нистатином, и мазь от лишаёв, и свечи от геморроя, и валидола ведро. И всё с ним сразу понятно: желудок слабый, сердечко тоже, про остальное вообще страшно и думать уже. И не стоит, и больное всё. Плюс геморрой, и лишай под вопросом. Вот как с таким отношения заводить? А замужи идти? А никак. Надо валить отсюда под любым предлогом. Кроме предлога: "Что-то у меня голова болит". Этот аптекарь тебя тут же накормит всеми своими валидолами-пирамидонами, которых у него воз и тележка. Так что врать нужно про убежавшее молоко и утюг. Обратная ситуация и с бабой, к которой мужик в гости пришёл. На этом месте мы с Самсоном перечислили все позорные женские провалы, включая лифчик с тройным пушапом, висящий в ванной, крем от варикоза, таблетки от давления, термомаску от целлюлита, шампунь от облысения и парик на трёхлитровой банке. То есть вот закосить под молодую-здоровую-бесцеллюлитную и пышноволосую девочку не получилось однозначно. И всего ведь не предусмотришь. Проколоться можно на чём угодно. Поэтому нормальные люди за 40 предпочитают свидания в гостиницах или на съёмных квартирах. И вот как жить-то вообще? Как семьи создавать? Все ж уже умные такие, прошаренные, глаз намётанный. И никаких тебе загадок: ни в женщине, ни в мужчине. Одно радует: Любовь всё-таки существует. И вот если это она и есть, то плевать тебе и на аптечку его, и на кружку, и на носки. А ему плевать на крем от варикоза и на поролон в твоём лифчике, которого там больше чем в диване. Я не верю в любовь, которая случается в 18 лет, я верю в ту, которая случается после 40. Думаю, объяснять почему - не надо. Лидия Раевская

Моя Лаура. Екатерина Шитова. Часть 10. #мояЛаураШитоваубелки

ОЧКИ В ЧЁРНОЙ ОПРАВЕ Одни метко стреляют, не натыкаются на углы домов. Их мир чёток и полон мелких деталей. У других всё иначе, они не могут разглядеть номер приближающегося троллейбуса, сосчитать медведей на картине Шишкина, отличить жену от посторонней женщины похожей комплекции расстояния более двух метров. Они прислушиваются, принюхиваются, чтобы не совершить ошибку ложной идентификации. Но другого мира они не знают, поэтому довольствуются тем, что имеют. Врач светил в его глаз ярким лучом, смотрел в дно. - Надо хрусталики менять. Не прооперируем, в течение года совсем ослепните. " Обидно сказал как-то - "совсем ослепните"? - Хоть он и не был изощрён в зрении, но слепым себя не считал. Уже через неделю была назначена операция. Решили поставить специальные хрусталики, корректирующие астигматизм делая зрение стопроцентным. Операция прошла излишне успешно и уже на следующий день ему открылся удивительный мир, мир, который был скрыт от него с рождения. Мир муравьиной суеты, мир пчел, мир обсыпанных пыльцой тычинок. Восторг его поначалу не знал предела, но со временем стала появляться и оборотная сторона идеального зрения. С улиц исчезли симпатичные люди, люди, останавливающие на себе взгляд. Хотелось закрыть глаза и не смотреть на прохожих. Но если прохожих можно было не замечать, не замечать людей, деливших с ним жизненное пространство, было намного сложнее. Размытый силуэт расплывшейся жены, давно не вызывавший эмоций, после операции стал удручать. Она и раньше не подвигала к свершениям, а сейчас вызывала депрессию, нежелание жить. Он понял, что фраза: " С лица воду не пить" придумана подслеповатыми, такими, каким был и он сам до замены хрусталиков. Он стал нагружать себя дополнительной работой, стал задерживаться в офисе до полуночи. Самое лучшее время — это когда коллеги уже ушли. Он с теплотой вспоминал КОВИД-ные времена, когда на улицах было много симпатичных людей в масках. Но КОВИД прошёл, оголив неприятные лица, злые ухмылки. Он бесшумно открыл дверь, крадучись пробрался на кухню, чтобы не разбудить её. Но она не спала, заполняла собой пространство маленькой кухоньки. Он не ел с утра, и мучительно хотел залезть в холодильник и восторженным щенком насладиться любым пищевым предметом. Потому, что, когда голоден, не до рябчиков, икры и прочих пищевых изысков. Просроченной шпротине рад будешь. Она сидела за столом в ночной рубашке и потягивала из бокала красное вино. - Садись, проголодался, наверное, - Она поставила на стол тарелку. Навалила туда жареной картошки и кусок мяса прямо из шкворчащей сковородки. Он кивнул головой, а про себя подумал: " Вот если бы она ушла, праздник просто был бы какой-то". Но она не уходила, лишая своим присутствием желания наслаждаться вкусом пищи. - Вина хочешь. К мясу, говорят, красное подходит. А к рыбе - белое. Правда я не знаю, почему. Она налила вина, и он запил им горячий картофельный кубик. - Я давно хотела с тобой поговорить, но ты домой приходишь, когда я уже сплю, уходишь, когда ещё сплю. Вот и решила сегодня дождаться. Знаешь, после твоей операции на глазах нас не стало, не стало вместе. Ты и раньше не особенно жаловал меня своим вниманием, а сейчас и подавно. Ты стал видеть во мне то, чего не видел раньше? Расскажи пожалуйста, мы ведь не чужие. Он занервничал. Ну как расскажешь женщине, с которой живёшь, что короткие волосики на её небритых ногах рождают в нём образ кабана, дикого хрюкающего зверя, весело гоняющегося по лесной поляне за бабочками. Что обкусанные ногти на пальцах не вызывают в нём желания обнять её сзади. Что наполовину выдавленный прыщ на правой щеке вызывает крушение образа женщины, с которой возможно игривое счастье. - Ну ты понимаешь, работы много, проекты, навалилось всё разом, - залепетал он лживым голосом. - Хочешь я побрею ноги, сделаю эпиляцию, схожу к хорошему косметологу, приведу в порядок кожу? Ему стало не по себе. "Она поймала его взгляд, взгляд, скользящий по её телу" - подумал он. - В твоих словах есть смысл. Со старыми хрусталиками и мир и ты были прекраснее, верней не такими жуткими, как теперь. Знаешь, как я этим мучим? Я вижу на твоей коже мельчайшие прыщики, трещинки, дефекты всякие, папилломы или как их там. Он не стал рассказывать про кабана, бегающего за бабочками посчитав это излишним. - И что с этим делать? Ведь даже самая ухоженная женщина не бывает совершенной. Я уверена, что и после нескольких сеансов у профессионала эстетического дела, ты своими хрусталиками всё равно разглядишь во мне изъяны. Он кивнул: - А может мне поменять хрусталики на прежние? Тогда всё станет как было раньше. Ну буду щуриться, разглядывая номера и буквы. Зато мир опять замутится и станет меньше раздражать несовершенством деталей? - Но это же опять операция, месяц капанья в глаза антибиотиков, стероидов? - Ты права, не хотелось бы, - он задумался, - слушай, а может попробовать твои старые очки в чёрной оправе со преломляющими реальность здоровущими стёклами? А вдруг они мне исказят мир так, что в нём можно будет счастливо жить. Она принесла очки с надломанным ушком и здоровенными стёклами. И хоть они были исковерканы временем, и по одному из стёкол проходила трещина, очки вернули миру привычные очертания. Более того, сделали его ещё более адекватным, чем прежде. Они открыли ещё бутылку, и перешли с наполненными до краёв бокалами в спальню. Проснулись они только к полудню, забив на истошные звуки будильника. Его жизнь вошла в привычное русло. Радовали суетой прохожие, коллеги милыми улыбками. Он практически не снимал очки. Только изредка, когда людей рядом не было осторожно приподнимал тяжёлую оправу и рассматривал пчелу на цветке, паучка, плетущего сеть, наблюдал за клином летящих на юг птиц. А. Котляр

Отца не было. В меня вошел страх. Я не боялся кого-то конкретного. Не страшился чьего-то нежеланного появления. Меня пугала сама ситуация, при которой я впервые в жизни остался один при включенном телевизоре, позабытый и брошенный. «Не может же быть, чтобы у отца ещё не закончились соревнования», - подумал я, глядя на часы, которые показывали половину двенадцатого ночи. Одинокий и раздавленный я просидел на диване ещё полчаса. Сидя на диване, я заплакал и втянул голову в плечи. Мир, такой привычный и любимый, перестал существовать вокруг меня. Словно воздушный шарик, проколотый иголкой. Из него уходило все, что было для меня главным. Осталась только оболочка – жалкая, бесформенная… Я сидел на диване и беззвучно плакал. «Я должен найти отца», – сказал я себе. Пройдя в прихожую, распахнул нишу и снял с крючка куртку. В прошлом году мама купила мне её на вырост. Куртка до сих пор казалась мне большой. Хотя на самом деле в ней уже не стыдно было показаться на улице. Подняв воротник, я трижды повернул замок против часовой стрелки. Уходя, отец велел запереться на три оборота и не подходить к двери. Сейчас, нарушая запрет и выходя на улицу, я не чувствовал вины. Дверь я прижал к косяку, но закрыть её было нечем. Подъезд был тих, в нем было свежо. Пахло, как и прежде, свежевымытым полом. Но сейчас этот запах не вдохновлял меня скорым появлением на улице. Он был тревожным предвестником моего появления в ночном городе, чего не бывало раньше. Не говоря уже об обстоятельствах, при которых это происходило. Я спустился по лестницам и вышел из дома. Мелкое сито тотчас омыло лицо. Я сунул руки в карманы. Меня не остановил бы и ливень. С непокрытой головой, полный страха, с комком сдерживаемого плача я вышел из двора и направился по дощатому тротуару в сторону школы. Одинокий, никому не нужный, беззащитный и заполненный переживаниями я шел по дороге, ступая сандалиями по доскам. Когда луну закрывали кроны деревьев, я ступал мимо, и тогда нога проваливалась меж досок. Несколько раз я выдирал её силой, срывая сандалию. Всё было плохо. Всё плохо. Ничего хорошего… Подойдя к школе, я не обнаружил света ни в одном из окон. Огромные, словно витражи универмага окна спортзала тоже были черны. Я не знал что делать. Возвращаться домой было выше моих сил. Уходя, я выключил свет в надежде, что вернусь с отцом. Я почему-то был уверен, что так и будет. Но планам моим не суждено было сбыться. И теперь я не знал, как войти в дверь квартиры. За ней – темнота. И если бы просто темнота, я смог бы это пережить. Наверное. Но дверь была не заперта, и теперь я был почти уверен в том, что она не пуста… Не знаю, что подвигло меня двинуться с места. То ли дождь, который вдруг полил как из ведра, то ли шорох гравия за спиной. Этот шорох гравия за спиной… Наверное, все-таки, последнее. Встреча с собакой ночью была бы не испытанием, она стала бы кошмаром. Сорвавшись с места, я побежал за школу. Там, с торцевой стороны здания, была ведущая в спортзал дверь. Отец чаще пользовался ею, а не центральным входом, когда приходил в школу. Вбежав на крыльцо, я поднял руку, чтобы постучать. Невероятность происходящего привела меня к мысли, что это было последнее решение, на которое можно было надеяться, а потому – верное. Но не успел я взмахнуть, как увидел, что дверь открыта. То есть, она не открыта, но и не заперта. Дверь просто прижата к косяку. Как и квартира… Я толкнул дверь и она, скрипнув высоко и гулко, провалилась внутрь и исчезла во мраке. Передо мной было мёртвое, пропитанное неизвестностью огромное помещение, больше которого я за семь лет не видел нигде. Но это было помещение отца. И поэтому я вошел. Звук моих шагов тут же понесся вверх. Чтобы не удариться лицом о волейбольную сетку, добавляя в копилку своих кошмаров ещё один, я выставил правую руку перед собой. И грохот за спиной заставил меня сжаться. Пролегавшая подо мной тусклая полоса проникшего в спортзал света исчезла. Я перестал слышать живой шелест дождя. «Это ветер закрыл дверь», - успокоил я себя и двинулся вперед. Через несколько тысяч шагов я, наконец, коснулся сетки. Я был готов к этому. Но когда это случилось, всё равно вздрогнул. «Это просто сетка. Она не живая». Куда я шёл? Я не знал. Но мне хотелось поскорее расстаться с мыслью, что отец ушел из школы, позабыв запереть дверь в спортзал. Мне хотелось сжиться с иллюзией, что он сидит с тренерами где-то внутри школы. В кабинете, окно которого мне не видно. «Окно горит, - говорил я себе, - просто я его не вижу…» Чтобы войти в школу, мне всего-то нужно было пересечь вторую половину зала и разыскать проход. Глаза мои уже привыкли к темноте, и я видел темный проем. Взгляд мой упал на нечто большое. Тёмное, поставленное в угол зала словно гигантский кубик. Я опознал в этом кубике высокую стопку матов. Часто отец забирал меня на тренировки и садил на эту кучу как на крышу дома. Играл с учениками в футбол, а я лежал на животе, подперев голову руками, и с интересом наблюдал. Но сейчас стопки было две. Одна, по-прежнему высокая, была на своем месте. А вторая, низкая, мата в четыре, не больше, доходила мне до колена. А вот и проход. Я повернулся к нему и вдруг раздался этот звук. Он послышался из угла спортзала, где находились маты. Он был очень похож на глубокий вдох. Не заглуши эхо, я бы распознал его. Но сейчас, в состоянии, когда все неживое кажется живым, я услышал именно вдох. Не соображая, что делаю, я направился к матам. Это был отец. Он спал на маленькой стопке и вокруг него явственно ощущался запах спиртного. Так всегда пахло за столом, когда мы приезжали к кому-нибудь в гости. Отец меня предал. Предательство его заключалось не в том, что он забыл обо мне. Конечно, он обо мне помнил. Он предал меня тем, что впервые в моей жизни отыскалась слабость, одержавшая верх над его, кажущейся мне несокрушимой, силой. Силой, в которую я верил безгранично. Вера моя в безупречность отца, в его несгибаемый дух была им предана. Он спит, раскинув руки, а продолжение мамы, последнее, что у него осталось, стоит перед ним, промокнув до нитки и стуча зубами от холода. Я взобрался на маты и сел рядом. Кто-то из нас должен оставаться сильным. Конечно, я так не думал. Я не умел так думать… Я так чувствовал. А ещё мне хотелось быть рядом и снова и снова думать о том, что я превозмог страх и повел себя как мужчина. Я нашёл его. Сжав руками коленки и ощущая, как холодная одежда на мне становится теплой, я принялся думать, что сказать отцу, когда он проснется. У меня и в мыслях не было упрекнуть. Напротив, я размышлял как сгладить ситуацию. Чтобы он, проснувшись, не ужаснулся. Отец всегда переживал остро, и протрезвление его в спортивном зале рядом с сыном, который ночью прошел путь от дома до школы, поразил бы его в самое сердце. А мне не хотелось, чтобы отец страдал. Мне хотелось, чтобы теперь, когда все изменилось, мы были рядом. Больше я ничего не хотел, потому что не знал, чего можно ещё хотеть. И вдруг в темноте зала что-то изменилось. Я не сразу понял, что. Дождь перестал шуметь по крыше, а в зале стало чуть светлее из-за вышедшей из-за туч луны. Но если бы произошло только это, я бы, напротив, успокоился. Я увидел, как голубая, острая полоска разрезала расчерченный линиями пол. Когда стало ясно, что это приоткрылась дверь с улицы, я сжал колени так, что у меня заболели пальцы. И в этот момент дверь распахнулась настежь. В освещенном лунным светом проходе стоял человек. Я видел опущенный на голову капюшон брезентового плаща, не доходящего ему до колен и бугрящиеся, заправленные в сапоги брюки. Руки его были опущены. Он весь блестел от воды, словно с обернут был в фольгу от гигантской шоколадки… Человек сделал шаг вперед и закрыл за собой дверь. Мы с отцом были в спортзале не одни. В полной темноте. Я хотел сглотнуть, но у меня не получилось. Слюна наполнила рот. Я не знал, что с ней делать. Единственное желание, которое я теперь испытывал, было желание оглушительно закричать. Но проснется ли от моего крика отец?.. Я никогда не видел его в таком состоянии, но в таком состоянии и не раз я видел дедушку. В такие минуты над ним можно было включать уличный громкоговоритель без опаски, что это хоть каким-то образом прервет его сон. Когда до меня донесся шелест потревоженной волейбольной сетки, я прижался спиной к стене. И тут же вспомнил, что именно у сетки глаза мои привыкли к темноте, и я стал различать предметы. Я услышал короткий вздох и понял, что человек, догадавшись, что преградило ему путь, нагибается. Вспомнил и шорох гравия за спиной, когда стоял перед школой… Это была не собака. И если взрослый человек идёт туда, куда идти ему не следует – ночью в спортзал, значит, делает он это не просто так… Мне захотелось подвыть. Коротко, выпуская из себя ужас. И чем медленнее к матам подходил кто-то или что-то, тем хуже я чувствовал себя. Зачем красться в пустом спортзале?.. Он пришёл за мной. Он видит меня… - Папа! – заорал я что было сил. – Папа!.. Слюна вылетела изо рта, заставив меня коротко закашляться. Отец, шевельнувшись, поднял голову. До меня донесся звук тяжелой подошвы, ступившей на деревянный пол совсем рядом. - Папа!.. – схватив отца за воротник спортивной куртки и за ухо, я стал дёргаться всем телом от стены к краю матов. – Папа! Отец вскочил и схватил меня за плечи. - Ты?! Где… Как я…- слышал я его бессмысленное бормотанье. - Папа, там!.. – и я, схватив голову отца, развернул её в центр зала. И в этот момент небо над школой разрезала жирная, ослепительная молния. Окна вспыхнули. Словно снаружи кто-то включил яркий свет. И я увидел стоящего в нескольких шагах от матов человека в блестящем как зеркало плаще… - Что за чёрт?! – проревел отец, вскакивая на ноги. Зал оглушил топот ног бегущего к двери человека. Отец бросился за ним. Молния снова расчертила небо в окнах на вены и капилляры. В ту же секунду я увидел, как убегающий от отца человек грудью врезается в волейбольную сетку. Мрак после яркой вспышки снова лишил меня зрения, но грохот посреди спортзала объяснил происходящее без подсказок. Сетка сбила его с ног, перевернув вверх ногами. До меня донесся омерзительный звук встретившейся с полом головы. Дверь распахнулась. Неизвестный оказался проворнее. Он выбежал в дверной проем, захлопнув дверь перед самым носом отца, и исчез. Отец, вместо того чтобы броситься в погоню, которая, я уверен, увенчалась бы успехом, развернулся и метнулся ко мне. - Сынок… Как ты здесь оказался? – говорил он и нервно гладил меня по голове. Он совершенно не контролировал силу и причинял мне боль. От него пахло спиртным. Но я терпел, понимая, что так нужно. – Кто тебя привел? - Я сам пришел, пап. Он обмяк и сел рядом со мной. Скинул с плеч куртку и накинул её мне воротником на голову. Закутал как маленького и взял на руки. - Это никогда… ты слышишь, сынок? Никогда больше не повторится… Прости… - говорил он мне, неся домой по улице. Я облегченно вдыхал носом аромат покрытых водой яблонь. – Никогда… Я прижимался к нему и шевелил пальцами в его волосах, ощущая в этом непреоборимую потребность. Мы снова были вместе, мы любили друг друга. А большего мне было не нужно. Мы вошли в квартиру, и отец разложил диван. Ещё перед дверью я хотел попросить его лечь рядом, но нужда просить об этом миновала. Он сам хотел быть рядом со мной этой ночью. Повернувшись у стены на бок, я долго не мог уснуть. Знал, что и отец не спит, притворяясь спящим лишь для того, чтобы успокоился я. И так лежали мы долго, прислушиваясь к стуку по подоконнику снова зарядившего дождя. До тех пор, пока я не увидел, как на нашем балконе встает во весь рост человек в плаще. Я привстал на локте и почувствовал, как каменеет мое лицо. Страх, это мерзкое, отступившее и пообещавшее никогда больше не появляться чувство снова окутало меня липкой паутиной. Сжав в кулаке край простыни, я смотрел, как человек, лица которого я не видел из-за капюшона, подносит к лицу руку и прикладывает палец к губам. Не убирая пальца, человек второй рукой потянулся к балконной двери… - Там! – закричал я, хватая отца за плечо. – Там!.. – и я показал ему, вскочившему, где… Стремительно добравшись до двери, отец клацнул шпингалетом и вышел на балкон. Растер ладонями лицо и вернулся. - Там никого нет, сынок. Не бойся. Я рядом. Комната наполовину была заполнена водой. Дом качало, вода билась о стены, как в скверную погоду бьется река о берега. Брызги летели мне в лицо, я стирал их рукой раз за разом, раз за разом… - Сынок?.. - Никогда не уходи… - произнес я и вода, поднявшись до потолка, поглотила меня. Я схватил ртом воздух. Но вместо него в меня хлынула вода. И непомерная тяжесть, накренив кровать так, что голова моя оказалась почти у пола, придавила и обездвижила… ...Почувствовав на лице тепло, я разлепил глаза. Первое, что увидел, было залитое солнцем окно. В нем, чуть качаясь, приветливо махал мне лапами клен. Я облизал сухие губы. И только сейчас увидел, что рядом с кроватью стоит мама. А рядом с ней – женщина в белом халате. - А где папа? - спросил я. - Температура спала. Но вы следите, - сказала женщина и засобиралась. Ничего не ответив, а только погладив меня по голове, мама ушла её провожать. Я вспомнил. Отец ушел месяц назад. Вячеслав Денисов.

#белыйшумальбинануриубелки 1. — От остановки — пять минут, район зеленый и тихий, соседи спокойные. Сантехника, газовая плита, холодильник — все исправное, мебель есть, посуда тоже. Заезжай и живи, — бодро стрекотала сотрудница агентства «Уютный уголок», предлагая Галине снять квартиру на улице Дробышева. Кто был этот Дробышев, Галя понятия не имела, но, по всей видимости, не такой уж выдающийся гражданин, если его именем назвали крошечную кривую улочку на окраине города. Квартира находилась в двухэтажном кирпичном доме послевоенной постройки. Из удобств имелись туалет и раковина с холодной водой, а вот горячей воды и душа не было. Проблему с мытьем каждый жилец волен был решать по-своему: хочешь — устанавливай душевую кабину и подключай бойлер, хочешь — в баню ходи по субботам, а хочешь — с тазиком упражняйся. Мебель в квартире была древняя: недостаточно старая для антиквариата и музея, но вполне созревшая для свалки. Посуда примерно такая же. Одно правда: до остановки близко, сел на автобус — и минут через двадцать на работе. Отрабатываешь зарплату, которой только и хватит, что на эту однокомнатную конуру с кухней, где двоим тесно. Однако Галя была оптимисткой. Осмотревшись, она бодро сказала себе, что и в таких местах люди живут. Все выходные драила квартирку: окна, полы, светильники, мебель в комнате, кухонные шкафы, крошку-холодильник и плиту. Подклеила отстающие от стены обои, убрала на антресоли старые кастрюли, треснутые тарелки, чашки с отбитыми ручками и выцветшие шторы, больше похожие на половые тряпки (выбрасывать из квартиры ничего не разрешалось). Расставила на полках свою посуду, книги, милые сердцу сувениры и фотографии, повесила занавески, кухонные прихватки и полотенца. Квартира стала выглядеть обжитой и уютной. — Бедненько, но чистенько, — вслух прокомментировала Галина и посмотрела на старинный черно-белый снимок в рамке со стеклом, который сняла со стены и убрала на дальнюю полку шкафа. — Надеюсь, вы не сердитесь. Женщина, причесанная по моде сороковых годов, с поджатыми губами, темными, как чернослив, глазами и острым носом, смотрела строго, даже сурово. Это, видимо, и была прежняя хозяйка квартиры. Наследники (какие-то дальние родственники) после ее смерти решили не продавать, а сдавать доставшееся им жилье. — Зато не в общаге, все свое, — сказала по телефону лучшая подруга Настя. — На следующей неделе приду, отметим новоселье. — Вот не жилось тебе дома, ютишься в коробке, — вздохнула мама. Дома — это в деревне, почти в ста километрах от города. Мама надеялась, что после окончания финансово-экономического института дочь вернется в родные пенаты, выйдет замуж за Петю Прохорова, который давно по ней сохнет, детей родит. Все как у людей. И работу можно найти — на почте, например. Там и вакансия есть. Но Галя готова была жить где угодно, лишь бы не в медленно умирающей Осиповке, да еще и рядом с Прохоровым, который двух слов не мог связать без мата. К новому жилищу Галина привыкла быстро. Она вообще всегда умела жить в предлагаемых обстоятельствах и не жаловаться. Приноровилась готовить на малюсенькой кухне, не обращала внимания на грозный рык холодильника, находила вполне удобным раскладывающийся диван и мыла по вечерам голову над раковиной, вскипятив чайник. — Жить можно, — вынесла вердикт Настя, которая пришла в субботу вечером с вином и тортом, чтобы отметить новоселье. Говорила она чуть снисходительно, с видом и интонацией королевы, забежавшей на минутку в босяцкую лачугу: Насте повезло родиться в городе, так что мыкаться по съемным квартирам необходимости не было. К тому же зимой у нее планировалась свадьба с симпатичным (хотя, на Галин взгляд, чересчур слащавым), прекрасно образованным и, как считала Настя, перспективным парнем с хорошим будущим. Родители обещали подарить молодоженам квартиру. Да, Насте везло во всем, но Галя не завидовала. Хотя, конечно, тоже хотела и жениха, и собственное жилье, и прочие блага. «Ничего, все впереди», — успокоила она себя, запирая за подругой дверь. Но вот именно сегодня впереди не ждало ничего хорошего: началась гроза, а потом отключили электричество. Ни почитать, ни в Интернете посидеть: телефон, как назло, разрядился. Спать ложиться было рано, только-только стало темнеть, и Галина, убрав со стола и перемыв посуду, пошла в комнату, села в кресло, думая, чем себя занять. Рядом с креслом стояла тумбочка, а ней — старинный радиоприемник. Забранный в желтовато-коричневое дерево корпус, круглые ручки, ряд белых, похожих на куски рафинада, квадратных клавиш, спрятанный под тканью динамик — радиоприемник был громоздким, как танк, и казался динозавром, по ошибке попавшим в наши дни из далекого прошлого. Галина провела пальцами по корпусу, нажала на пару клавиш, повертела ручки, представляя, как давным-давно хозяйка этой квартиры пыталась поймать нужную волну, и была она тогда молодой, как Галя сейчас, и вовсе не такой строгой, как на той фотографии, а смешливой, полной надежд и планов. Внезапно раздался тихий треск. Галя испуганно отдернула руку от радиоприемника и встала с кресла. Из динамиков неслись шорохи и шипение, сквозь которые пробивался тихий свист. «Он же в розетку не воткнут», — в смятении подумала Галя. Сумерки сгущались, и ей стало страшно: она не понимала, как древний, наверняка сломанный аппарат, молчавший, должно быть, несколько лет, а то и десятилетий, вдруг заработал сам по себе, даже не будучи подключенным к радиоточке. В этот момент в кухне зажегся свет: дали электричество. «Слава Богу», — подумала Галя, которая никогда ни в какого Бога не верила. Она убедила себя, что радиоприемник ожил из-за какого-то перепада, или некие волны повлияли (в физике Галина была не сильна). Готовясь ко сну, она постаралась выбросить непонятный инцидент из головы, но уже когда легла в постель и погасила лампу, поняла, что ничего еще не закончилось. Старчески закряхтев, радиоприемник вновь принялся шипеть, хрипеть и свистеть, как больной астмой, и сквозь эту какофонию звуков вдруг прозвучало то, что заставило Галю похолодеть. Человеческий голос! Женский голос, который пытался пробиться через помехи! Звучал он то дальше, то ближе, таял, но не умолкал. Галя зажгла свет и села в постели, с опаской глядя на приемник. Сначала был просто страх, но потом, поняв, что ничего ей не угрожает, девушка чуть успокоилась и стала вслушиваться в слова, которые поначалу не удавалось разобрать. Галя подошла ближе, приложила ухо к динамику. «Рай… Лес… робы…», — вот что ей слышалось. Женский голос твердил это раз за разом, но никакого смысла в сказанном не было. Речь о рае — том, куда попадают праведники? А лес и роба — это что, про заключенных на лесоповале? Тарабарщина какая-то. Шипение и голос смолкли так же неожиданно, как и зазвучали. Сгинули, и воцарилась тишина. Сломанный радиоприемник снова превратился в бесполезную груду деталей, каковой всегда и был. Галя опять легла, но долго не могла заснуть, пытаясь понять, что произошло, стремясь разобраться, что означает этот набор слов. Ответ пришел из небытия — оттуда же, откуда явилась и загадка. Когда она стала засыпать, находясь на зыбкой границе между явью и сном, в голове вдруг прояснилось, и Галя отчетливо поняла: не «рай», а Рая! Она вскочила с кровати и подбежала к шкафу, в одном из ящиков которого лежали пожелтевшие документы, оставшиеся от прежней владелицы квартиры. Галина их не трогала, а сейчас принялась перебирать и почти сразу нашла то, что искала. Аттестат о среднем образовании, диплом об окончании медицинского училища, медицинская карточка — все эти документы были выданы на имя Раисы Лесниковой. Раи! А вот тебе и «лес» — Лесникова! Выходит, этим вечером с Галей пыталась поговорить умершая хозяйка квартиры! А загадочное «робы» — это же часть слова «Дробышев», название улицы, на которой находится дом! Голова закружилась от свалившегося на нее осознания того, что она только что контактировала с женщиной, которая одиноко жила в этой квартире и скончалась много лет назад. Почему это случилось? Не потому ли, что Галя, касаясь приемника, представляла себе его прежнюю владелицу? Чего призрак хотел от нее? Или это был вовсе не призрак, который не сумел покинуть место, где жил при жизни? Возможно, Раиса Лесникова, которая теперь обитает в загробном мире, пыталась достучаться до Галины оттуда, куда все мы уходим, умирая? Уснула Галя под утро, слишком взбудораженная, чтобы спать. Страха почти не было — только жгучее любопытство и осознание, что она, сама того не желая, оказалась причастной к великой тайне бытия: жизни после смерти. Следующий день не принес новых потрясений, но зато поздним вечером в понедельник радиоприемник снова включился. Теперь женский голос звучал сквозь шум более ясно, как будто его обладательница подошла ближе. Слова на этот раз были другие. Раиса Лесникова настойчиво повторяла: «кошки», «три» и еще — «верь». Этот ребус разгадать не удалось, как Галя ни старалась, вертясь всю ночь без сна. «Верить» хотелось, но во что? Кошек поблизости не было, а число три не вызывало ровно никаких ассоциаций. Придя на работу с гулкой, чумной от недосыпа головой, Галя попыталась сосредоточиться на работе, углубившись в документы. И вот тут-то нашла разгадку. Не «кошки», а Кошкина — это фамилия заказчицы. На третьей странице отчета, который готовила для нее Галя, была ошибка — грубая, ужасная; не заметь ее Галя, разразился бы скандал. «Верь», — говорила Раиса, но призывала вовсе не верить, а проверить данные! Еле отойдя от шока, Галина переделала отчет, позже получив за него похвалу от начальника отдела. Это было невероятно, но покойная хозяйка квартиры помогла Гале с того света. Придя домой, Галина сделала две вещи. Достала фотопортрет Раисы, который до этого убрала с глаз долой, и вернула на законное место. — Спасибо, — сказала она, глядя в глаза женщины на снимке, — большое вам спасибо. Ей показалось, что взгляд Раисы стал теплее, но это, конечно, была иллюзия. Второе, что решила сделать Галя, — попробовать задать прямой вопрос. Спросить было о чем: на прошлой неделе ей предложили работу в компании «Виктория» — молодой, но перспективной, зарплата после испытательного срока будет на двенадцать тысяч больше, чем Галя получала сейчас. Место, где она работала, Гале нравилось, однако таких денег ей платить не стали бы, разве что через несколько лет, а тут — уже сегодня. А еще предполагалась возможность повышения в должности в ближайшем будущем. Вроде бы все хорошо, но Галю что-то смущало. Как раз завтра предстояло очередное собеседование, куда Галина хотела успеть сходить в обеденный перерыв, чтобы не отпрашиваться, не врать, куда и зачем она идет. — Стоит ли мне соглашаться на новую работу? — спросила Галя, подойдя к радиоприемнику. Коснулась клавиш, бережно повернула ручку. Долгое время ничего не происходило, а после послышалось уже знакомое гудение, что-то засвистело, зашуршало, и женский голос явственно произнес: «Лариса. Угол. Плач», повторив это еще несколько раз, словно желая, чтобы Галя запомнила правильно. Девушка запомнила, а еще каким-то чутьем поняла, что сейчас искать отгадку бесполезно: она сама найдет Галю. Так и вышло. Подойдя к зданию офиса «Виктории», заходить в дверь Галина не стала. Вместо этого зашла за угол. Там оказался тихий дворик, куда сотрудники выходили покурить, поболтать, выпить кофе в хорошую погоду. Галя почти не удивилась, увидев сидящую на лавочке девушку. Та плакала, уткнувшись в платочек. Галя подошла ближе, села рядом, попыталась успокоить рыдающую девушку, тут и выяснилось, что она — сотрудница «Виктории». Устроилась три месяца назад и сто раз пожалела. Оказывается, во время испытательного срока тут платят копейки, а когда он заканчивается, сотруднику говорят, что работал он плохо, обещанной зарплаты не достоин. Из милосердия увольнять не будут, однако платить станут примерно те же крохи. А не хочешь — уходи. Свято место пусто не бывает. Продолжение следует... Альбина Нури. https://vk.com/nuri_albina

Тайна пропавшей сосисы (По одноимённому мему) Абиснительная ха ха ха. Абисняю. Эсли никчемни положил себе штота вкусни на тарелащку, то не надо поворащиваться к тарелки жеппи. Ето же елементарни правила. Особенно эсли там лежит сосисощка. Всём известно, щто сосисощек надо даже привязывать к тарелощке или продавливать чем нить тяжёлым. Например, собой. Если быстро не засунуть сосисощку изнутри себя, то она вскочит и каааак убежит!!!! И обязательно засунется в рот кошищке. Даже эсли животноэ против етаваетава нападени. Всём кошищкам известен етот факт из жизни сосисощек, поетому они и прящутся сегда под столом и закрывают лапами входное отверсти. И только никчемни вещно хлопают глазами, а потом арут:"ГИДЕ АНА?! Тока што же тут лежала!". Што же вы за создани такие, што дажы за едулещкой не можете уследить! Тпуй на вас кошичкинами слюнями два раза. Надеюсь, я понятно псе абиснил. А отпещатки на тарелке ето коварни сосисощка меня подставила. Не верьте ей. Пака. Подпись адин анонимни кот. Не ваш, тощно не ваш. Пысы. А как сосисощки бегают без ножек, читайте кошищкину циклопедию, стр. 345, глава "Сосисощки и прочие коварни". ЗОЯ АРЕФЬЕВА