Истории из жизни

Василий попытался сплавить безухого нашей соседке, но тётя Шура и собака Матрёшка рассмеялись ему в лицо. Два дня кот только пил и спал, на третий унёс со стола бутерброд с колбасой и сожрал его, чавкая, у печи. Булку тоже съел. Разве что чай не успел выпить. Василий, осерчав, выставил наглеца на крыльцо, но вскоре раскаялся и пошёл звать его домой. Кота не было. В саду не было, за баней не было, к соседям не приходил. Вася вернулся домой и обнаружил, что кот безмятежно дрыхнет на кровати. Назвали его Рыло. В первые две недели Рыло ел всё. Он ел белый хлеб и хлеб ржаной, пастилу из яблок и клюкву в сахаре, соленые огурцы и вареную картошку. Он сожрал месячный запас сухарей. Василий, уходя, стал запирать его в комнате, где не было никакой еды, однако вскоре выяснилось, что для кота и для Василия понятие "никакой еды" имеет разный смысл. Рыло добыл связку сушеных грибов и утащил газеты, предназначенные для растопки. Когда хозяин вернулся, кот лежал, опутанный нитками из-под боровиков, словно жирная мохнатая русалка в сетях рыбака, и жевал "Ленинскую смену". Так продолжалось три недели. К концу месяца Василий плюнул, отыскал рюкзак, посмотрел расписание автобусов и поехал в райцентр. Там он закупил мороженой рыбы и куриных потрохов, а для себя – карамель "Гусиные лапки". Вечером перед котом был торжественно поставлен минтай. Рыло поднял брови. На его безухой роже потомственного каторжника отразилось вежливое недоумение. Василий подождал час, подождал два, затем, нечеловечески ругаясь, нарезал коту печёнки. Кот понюхал свой ужин, отложил салфетку, сухо поклонился и ушёл. Чуть позже Вася заметил, как он грызёт в углу карамель. – Вы его не выгнали, Василий? – спросил мой папа, выслушав этот драматичный рассказ. – Не, – флегматично сказал Вася. – Где ещё такого дурня найду! Мораль этой истории проста. Уж если пришёл босиком по снегу в рай, отморозив в дороге уши и хвост, будь мужиком, держись за свою идентичность. Жри карамельки! Автор: Елена Михалкова.

Я вышла из тюрьмы и нашла на могиле отца кошелек мужа Три года, два месяца и четырнадцать дней. Я считала их не крестиками на стене, а утренними перекличками на плацу, когда холодный ветер пробирает до костей. Спортивная сумка с жалкими пожитками резала плечо. Дешевая куртка, выданная при освобождении, продувалась насквозь колючим ноябрьским ветром. Я стояла перед коваными воротами Северного кладбища и никак не могла заставить себя сделать шаг. Батя не дождался. На втором году моей отсидки его хватил инсульт. Не вынес позора. Дочь — зечка. Статья 159, часть 4. Мошенничество в особо крупном размере. Только вот деньги воровала не я. Схемы проворачивал мой муж Игорь. А подписи на документах фирмы-прокладки ставила я. Я же генеральный директор по бумагам. Жена должна помогать мужу строить бизнес, верно? В коридоре суда Игорь размазывал сопли по щекам. Хватал меня за плечи, пытался поймать мой взгляд своими бегающими красными глазами. — Рита, умоляю, не сдавай меня. — Меня посадят — мы все потеряем. — А тебе, как женщине, дадут минимум. — Я найму лучших адвокатов! — Клянусь, через год я тебя вытащу! — Буду каждый день передачи возить! Первые полгода возил. Потом лощеный адвокат, которому мы отвалили миллион, начал сбрасывать мои звонки с таксофона. Короткие гудки били по ушам больнее, чем дубинка конвоира. Потом передачи стали приходить раз в три месяца. От Игоря — ни строчки. Только моя младшая сестра Светка писала короткие письма: — Держись, Ритка. Игорь крутится, долги раздает, ему тяжело. Я выжила. Вышла по УДО. И первым делом поехала не в нашу с Игорем квартиру, а сюда. К папе. Просить прощения... ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ👇👇👇ПОЖАЛУЙСТА , НАЖМИТЕ НА ССЫЛКУ НИЖЕ (НА КАРТИНКУ)⬇

Все напряженно смотрят на меня, ждут выхода. Я должен их успокоить и ободрить своим видом, поэтому улыбаюсь и разговариваю очень легко и раскованно. Вскрываю брюшину над опухолью и вхожу в забрюшинную область. Опухоль скверная, плотная, почти неподвижная, уходит глубоко в таз, куда глазом не проникнешь, а только на ощупь. Можно или нельзя убрать эту опухоль — сразу не скажешь, нужно начать, а там видно будет. Очень глубоко, очень тесно и очень темно. А рядом жизненно важные органы и магистральные кровеносные сосуды. Отделяю верхний полюс от общей подвздошной артерии. Самая легкая часть операции, не очень глубоко, и стенка у артерии плотная, ранить ее непросто. Получается даже красиво, элегантно, немного «на публику». Но результат неожиданный. От зрелища пульсирующей артерии у моих ассистентов начинается истерика. Им кажется, что мы влезли в какую-то страшную яму, откуда выхода нет. Сказываются три часа предыдущего напряжения. Гинеколог стоит напротив, глаза ее расширены. Она кричит: «Хватит! Остановитесь! Сейчас будет кровотечение!». Она хватает меня за руки, выталкивает из раны. И все время кричит. Ее истерика заразительна. В операционной много народу. Врачи и сестры здесь, даже санитарки пришли. И от ее пронзительного крика они начинают закипать. Все рушится. Меня охватывает бешенство. «Замолчи, — говорю я ей, — закрой рот! Тра-та-та-та!!!» Она действительно замолкает. Пожилая операционная сестра вдруг бормочет скороговоркой: «Слава Богу! Слава Богу! Мужчиной запахло, мужчиной запахло! Такие слова услышали, такие слова… Все хорошо, Все хорошо! Все хорошо!». И они успокоились. Поверили. Идем дальше и глубже. Нужны длинные ножницы, но их нет, а теми коротышками, что мне дали, работать на глубине нельзя. Собственные руки заслоняют поле зрения, совсем ничего не видно. К тому же у этих ножниц бранши расходятся, кончики не соединяются. Деликатного движения не сделаешь (и это здесь, в таком тесном пространстве). Запаса крови тоже нет. Ассистенты валятся с ног и ничего не понимают. И опять говорят умоляюще, наперебой, но уже без истерики, убедительно: возьмите кусочек и уходите. Крови нет, инструментов нет, мы вам плохие помощники, вы ж видите, куда попали. А если кровотечение, если умрет? В это время я как раз отделяю мочеточник, который плотно спаялся с нижней поверхностью опухоли. По миллиметру, по сантиметру, во тьме. Пот на лбу, на спине, по ногам, напряжение адское. Мочеточник отделен. Еще глубже опухоль припаялась к внебрюшинной части прямой кишки. Здесь только на ощупь. Ножницы нужны, нормальные ножницы! Режу погаными коротышками. Заставляю одну ассистентку надеть резиновую перчатку и засунуть палец больной в прямую кишку. Своим пальцем нащупываю со стороны брюха ее палец и режу по пальцу. И все время основаниями ножниц — широким, безобразным и опасным движением. Опухоль от прямой кишки все же отделил. Только больной хуже, скоро пять часов на столе с раскрытым животом. Давление падает, пульс частит. А крови на станции переливания НЕТ. Почему нет крови на станции переливания крови? Я кричу куда-то в пространство, чтобы немедленно привезли, чтобы свои вены вскрыли и чтобы кровь была сей момент, немедленно! «Уже поехали», — говорят. А пока перелить нечего. Нельзя допустить кровотечения, ни в коем случае: потеряем больную. А место проклятое, кровоточивое — малый таз. Все, что было до сих пор, — не самое трудное. Вот теперь я подошел к ужасному. Опухоль впаялась в нижнюю стенку внутренней тазовой вены. Вена лежит в костном желобе, и если ее стенка надорвется — разрыв легко уйдет в глубину желоба, там не ушьешь. Впрочем, мне об этом и думать не надо. Опухоль почти у меня в руках, ассистенты успокоились, самого страшного они не видят. Тяжелый грубый булыжник висит на тонкой венозной стенке. Теперь булыжник освобожден сверху, и снизу, и сбоку. Одним случайным движением своим он может потянуть и надорвать вену. Но главная опасность — это я сам и мои поганые ножницы. Лезу пальцем впереди булыжника — в преисподнюю, во тьму, чтобы как-то выделить тупо передний полюс и чуть вытянуть опухоль на себя — из тьмы на свет. Так. Кажется, поддается, сдвигается. Что-то уже видно. И в это мгновение — жуткий хлюпающий звук: хлынула кровь из глубины малого таза. Кровотечение!!! Отчаянно кричат ассистенты, а я хватаю салфетку и туго запихиваю ее туда, в глубину, откуда течет. Давлю пальцем! Останавливаю, но это временно — пока давлю, пока салфетка там. А крови нет, заместить ее нечем. Нужно обдумать, что делать, оценить обстановку, найти выход, какое-то решение. И тут мне становится ясно, что я в ловушке. Выхода нет никакого. Чтобы остановить кровотечение, нужно убрать опухоль, за ней ничего не видно. Откуда течет? А убрать ее невозможно. Границу между стенкой вены и проклятым булыжником не вижу. Это здесь наверху еще что-то видно. А там, глубже, во тьме? И ножницы-коротышки, и бранши не сходятся. Нежного, крошечного надреза не будет. Крах, умрет женщина. Вихрем и воем несется в голове: «Зачем я это сделал? Куда залез!? Просили же не лезть. Доигрался, доумничался!». А кровь, хоть и не шибко, из-под зажатой салфетки подтекает. Заместить нечем, умирает молодая красивая женщина. Быстро надо найти лазейку, быстро — время уходит. Где щелка в ловушке? Какой ход шахматный? Хирургическое решение — быстрое, четкое, рискованное, любое! А его нет! НЕТ! И тогда горячая тяжелая волна бьет изнутри в голову; подбородок запрокидывается, задирается голова через потолок — вверх, ввысь, и слова странные, незнакомые, вырываются из пораженной души: «Господи, укрепи мою руку! Дай разума мне! Дай!!!». И что-то дунуло Оттуда. Второе дыхание? Тело сухое и бодрое, мысль свежая, острая и глаза на кончиках пальцев. И абсолютная уверенность, что сейчас все сделаю, не знаю как, но я — хозяин положения, все ясно. И пошел быстро, легко. Выделяю вену из опухоли. Само идет! Гладко, чисто, как по лекалу. Все. Опухоль у меня на ладони. Кровотечение остановлено. Тут и кровь привезли. Совсем хорошо. Я им говорю: «Чего орали? Видите, все нормально кончилось». А те благоговеют. Тащат спирт (я сильно ругался, такие и пьют здорово). Только я не пью. Они опять рады. Больная проснулась. Я наклоняюсь к ней и капаю слезами на ее лицо Если эта история понравилась Вам, нажмите Класс или оставьте свое мнение в комментариях, только так я вижу что Вам понравилось, а что нет. Спасибо за внимание 💛

Он не помнил, как оказался дома, почему вместе с ним там оказалась подруга Вали, и уж тем более не знал, как Рита и он оказались в одной постели. Они познакомились в парке, когда Рита и Валентина решили покататься на лодке, но никак не могли отойти от берега. Они смеялись и несколько раз уже черпали воду бортом. Максим как раз проходил мимо, некоторое время с улыбкой наблюдал за ними, а затем спросил: — Девочки, может, нужна помощь? Риту сразу привлёк молодой красивый парень. Она рассмеялась и ответила: — С таким, как вы, хоть на край света! Валя же застенчиво смутилась. Максим заинтересовался Валей и начал ухаживать за ней. Сначала Рита ревновала, подруги чуть не поссорились, но потом Рита сказала: — Насильно мил не будешь… Максим всегда хорошо относился к Рите, никогда не намекал, что она мешает их уединению с Валей. Он считал, что так любить, как он любит Валю, никто не умеет. Казалось, они с Валей созданы друг для друга, и мысли о расставании даже не возникали. Они даже имена детям придумали – Маша, если дочка, и Виктор, если сын. Валя увлекалась шитьём. Её наряды привлекали внимание: казалось, она всегда сможет придумать что-то необычное, и когда она надевала какое-нибудь своё уникальное пальто, все оборачивались. Несколько раз при Максиме к ней подходили женщины и умоляли рассказать, где она купила такое. Яркие, необычной формы вещи могли носить только нестандартные люди. За две недели до свадьбы Валя сама сшила своё подвенечное платье. И тут ей позвонила Рита: — Макс, ты не мог бы мне помочь? — Конечно, Рита. Что случилось? Она замялась, потом расплакалась: — Макс, я не могу обсудить это по телефону, понимаешь? Дело деликатное. — Если оно деликатное, может, тебе лучше встретиться с Валей? — Нет, оно деликатное, но не женское. — Ладно. Говори, куда подъехать. Рита ждала его в пустом кафе. Помимо их столика, был занят всего один, но это не удивительно, так как кафе было грязным, а кофе невкусным, словно в него добавили травы… …а потом Максим проснулся или очнулся от громких слов: — Как ты мог? Я тебя ненавижу, ты… Во сне он слышал, как Валя уходила. Её соседка сказала, что она куда-то спешно уехала. Максим понимал, что увидеть его в постели с лучшей подругой было для неё настоящим шоком. Квартира была съёмной, но у Вали там было много вещей, включая большую старинную швейную машинку. Соседка сообщила, что Валя уезжала только с сумками. Он решил немного подождать, дать ей время обдумать всё и понять, что такого не могло быть. Нужно было разобраться во всём. Рита всё отрицала, утверждала, что Максим начал приставать к ней, а она, наоборот, давно его любит и поэтому не смогла устоять. Однако прошло несколько дней, и Валя никак не выходила на связь. Тогда Макс, скрипя зубами, отправился к Рите узнать, где Валя. Рита лишь пожала плечами и сказала: — Откуда я могу знать? И вообще, мне абсолютно всё равно, куда она исчезла. — Я тебе не верю. Ты знаешь, ведь вы же подруги. Точнее, так думала Валя. — Макс, ну зачем она тебе? — спросила Рита. — Она же нестабильная, постоянно устраивает какой-нибудь переполох на людях, позорит всех. — Мне никогда не было стыдно быть с Валей. — А почему тогда ты привёл меня к себе в постель, если твоя Валя тебе так дорога? — Именно это я и собираюсь выяснить. Пока же получается, что это было нужно только тебе. Как ты думаешь, полиция сможет разобраться в том, кто меня опоил? Рита побледнела. — Катись отсюда, Макс. Он усмехнулся: — Я не шучу, и потом будет поздно, дело будет уже запущено. В итоге Рита призналась ему, что добавила в его кофе какую-то токсичную субстанцию, которую приобрела нелегально. Её уверяли, что с человеком будет всё в порядке, но при этом он будет как будто сильно пьян. Однако всё пошло не так, и Максим едва добрался до своей квартиры, просто упав на пол. Ей пришлось приложить усилия, чтобы перетащить его на кровать и раздеть. Она постоянно проверяла время: с минуты на минуту должна была прийти Валя… Рита просто хотела разлучить их, ну что тут такого, она просто полюбила его с первого взгляда… Макс, глянув на неё с презрением, ушёл. *** Через неделю он уже серьёзно запаниковал. Макс обратился ко всем, кто знал Валю, и выяснилось, что она покинула работу, заявив, что переезжает в другой город. Телефон, конечно, не отвечал, а в социальных сетях профиль был удалён. Макс ничего не мог предпринять, никто ничего не знал. В полиции ему сообщили, что заявления от него принимать не будут, особенно учитывая, что, как он сам утверждает, у девушки были серьёзные основания, чтобы не желать общаться с ним. *** С тех пор прошло десять лет. Максим был безутешен. Ему так и не удалось найти любимую, и личная жизнь не сложилась. Он остался один и с головой ушёл в работу. На этой неделе он провёл в чужом городе два безумно сложных дня, и сейчас у него оставалось только одно желание — доехать до дома и рухнуть. После четырёх часов за рулём, щуря глаза от яркого солнца, он заметил впереди знакомое место — что-то вроде большого “кармана”, где обычно разворачиваются рейсовые автобусы. Он притормозил, решив сделать перерыв. На “пятачке” развернулась настоящая базарная суета: бабушки продавали яблоки и разную зелень, но не они привлекли его внимание. Ему попалась на глаза худенькая девочка, торгующая одеждой. Впрочем, что тут удивительного? Наверное, родители её пьют или просто плохо живут, или все заняты работой, а кроме девочки, продавать некому. Дело было не в жалости к малышке, а в её товарах: Максим мгновенно узнал то самое пальто. Он не мог ошибиться, и вероятность, что это просто похожая вещь, была равна нулю. Макс почувствовал, как дрожат его руки. Он не знал, что предпринять, не понимал, как действовать, чтобы не упустить шанс узнать хоть что-то о Валентине. Он был уверен, что это её вещи. Макс медленно подошёл к девочке. Она повернулась к нему и посмотрела глазами, которые напомнили Валины – как ножом по сердцу. Он проглотил комок в горле и сказал: — Привет. Продаёшь? — Да, это очень качественные вещи, — ответила девушка. — Моя мама их сшила, почти не ношеные. — Куплю всё. Девчушка с сомнением оглянулась на его дорогую машину. — Они вам нужны? — Да, они весьма… уникальные. Девочка улыбнулась – до боли знакомой улыбкой. Это дочь Вали, понял Макс, не иначе! — А мама, собственно, где? Девочка прищурилась. — А если я скажу, вы не передумаете покупать? Макс покачал головой отрицательно и сразу же протянул деньги, вытряхивая все наличные из кошелька. — Ой, это слишком много! — воскликнула девочка, спрятав купюры в карман и отдавая ему сдачу. Макс чувствовал, будто через эти вещи он касается Вали… — Мама скончалась год назад после долгой болезни, — сказала девочка. — Папа старался ей помочь, но ничего не получилось. Макс смотрел на девчушку в шоке. — Нет, нет, этого не может быть. Валя не могла умереть, — прошептал он. — Это точно не Валя. Тонкой струйкой потекла капля по его спине. — Пожалуйста, скажи как звали твою маму? — спросил Макс, уже зная, что услышит. Он на мгновение зажмурился. — Нет, — кричало ему сознание. — Только не это. Все десять лет он надеялся найти её, встретить, увидеть… — Её звали Валя. Папа Володя — он мой отчим, — продолжала девочка. — Он очень хороший, много работал, чтобы вылечить маму, и у него заболела спина. Сейчас ему трудно вставать, он не может работать. Нужно лечиться, но денег нет. Бабушка Аня посоветовала продать вещи мамы. Мне их очень жаль, но я понимаю, что нужно купить лекарства. — А кто твой настоящий папа? — прохрипел Макс. В голове не укладывалось, что Валя за десять лет могла дважды выйти замуж. Девушка пожала плечами. — Я не знаю, мама никогда не говорила о нём. Макс осознавал, что он не может просто так уехать от этой девочки. Как уехать, когда Вали больше нет? Свои последние дни она провела здесь, с этой девочкой и каким-то мужчиной. — Я хотел бы поговорить с твоим отчимом. Девочка испугалась: — Вы будете ругаться на него, что я здесь торгую? Он меня не заставлял, наоборот, очень не хотел, чтобы я продавала вещи. Они же были мамины… — Нет, — перебил её Макс. — Что ты, я не собираюсь ругаться, просто хочу поговорить о маме. Девочка странно на него посмотрела. — Вы знали мою маму? Макс вздохнул. — Я не уверен, но, кажется, да. Она ещё немного подумала, потом кивнула. — Мне кажется, что вы не врёте. Улица Южная, наш дом номер третий. — Может, ты поедешь со мной? Девочка замялась, а Макс поспешил добавить: — Нет, я не настаиваю. Я понимаю, что не стоит садиться к незнакомым людям в машину. — Ладно, я поеду. Меня зовут Маша, — сказала девочка. Макс задержал дыхание: когда-то они с Валей говорили о том, что если у них родится дочь, то назовут её Машей. *** В доме их встретил мужчина, опирающийся на костыль. Он настороженно посмотрел на Максима. — Доченька, как ты могла сесть в чужую машину? — Вы Володя? — сказал Макс тихо. Мужчина повернулся к нему, долго всматривался в лицо, а потом низким голосом добавил: — Ты ведь Макс? Как нашёл нас тут? Макс растерялся. — Вы меня знаете? — спросил он. — Валя рассказывала о вас. — Она исчезла и даже не выслушала меня, — пожаловался Макс. — А теперь, насколько я понимаю, уже поздно. Хотя бы ты можешь меня выслушать, мужик? — Ладно, проходи. *** Когда Максим закончил, Володя покачал головой. — Я думал, такое возможно только в кино. Знаешь, мы с Валей поженились всего три года назад. Она уже была больна и сильно боялась, что Машка останется одна. Маша много не знает, и ей это не нужно. Я до последнего надеялся, что Валя поправится. А теперь… Я почти потерял надежду на своё выздоровление. Понимаю, что ситуация не вернётся к прежнему состоянию, я больше не работник. Хорошо, что ты появился. Ты же позаботишься о Маше? Максим удивлённо посмотрел на Володю с Машей. — Да, я, конечно, могу помочь. Это не проблема. — Ты ведь понял, что Машка — твоя дочь? Вы и выглядите похоже. — Что? — ахнула девочка. Максим долго сидел молча, слёзы медленно стекали по его щекам. Володя не мешал ему. Наконец, Макс смог собраться. — Ты сможешь показать мне могилу Вали? Мужчина кивнул. *** — Пап? А зачем мой другой папа разговаривает с маминой фотографией? Маша смотрела на Максима, который стоял на коленях перед могилой. Ему нужно было попросить прощения — он обидел Валю, он не хотел этого, но так получилось. — Володь, что тебя здесь держит? — спросил он, наконец. — Да ничего. С работы меня уволили, потому что я уже не тяну… Сейчас никакой работы нет. — Я хочу вас забрать к себе, если ты не против. В свой город. Я помогу тебе с лечением, с работой, с жильём. У меня своя компания, там найдется должность тебе по силам. Это самое малое, что я могу для тебя сделать в благодарность. И я хочу, чтобы Маша жила как принцесса. Володя задумался и кивнул. — Ты прав. Машка очень хорошая девочка, она заслуживает намного большего, чем я могу ей дать. Ну а если ты поможешь мне, я буду очень благодарен. Знаешь, я был уверен, что что-то не так в этой истории. Валя не могла полюбить морального урода. Они пожали друг другу руки, а затем между ними раздался смех. — Вот это да! Теперь у меня два папы! — воскликнула Маша, и они счастливо обнялись. автор: Клуб любителей рассказов. Алла Баталина Если эта история понравилась Вам, нажмите Класс или оставьте свое мнение в комментариях, только так я вижу что Вам понравилось, а что нет. Спасибо за внимание 💛

-И где только мать его шаландается, когда дете хворое лежит?! - громким шепотом комментировала на посту медсестра. Всем в отделении был любопытен этот пациент, но спросить никто не решался. Мужчина выглядел очень нелюбезно. Малыш у него в кроватке все время плакал, особенно ночью. Некоторые женщины пытались предложить свою помощь, дескать: «Вот неумеха, сейчас я покажу как надо и у меня твое дете успокоится на раз. Тут женских рук не хватает». Но он всем безапелляционно отвечал : -Идите отсюда. Нам никто не нужен. Сами справимся. Злость на женщин исходящая от этого человека была такой сильной, что казалось, что рядом с палатой чувствовался ее запах. По ночам это превращалось в проблему для всех, потому что ребенок у него плакал не переставая. -Да возьми ты его уже на руки да укачай, сколько ты и его и всех мучить будешь? - говорила в сердцах ему какая-нибудь раздраженная и измученная недосыпом женщина. -Пусть привыкает. Некому у нас его нежить, - глухо отвечал мужчина. Он сидел как мумия на кровати напротив кроватки малыша, исходящего криком, и как будто нарочно погружался в этот маленький персональный ад и ничего не делал. Просто сидел рядом и так каждую ночь. Но почти не смотрел на него, не брал на руки без особой надобности. Малыша он кормил по часам из бутылочки смесью, которую разводил сам грея воду тут же в чайнике на подоконнике. Хотя никому в палатах не разрешалось иметь чайник, для него сделали исключение. В палату к нему заходил только доктор да уборщица баба Паша. Он только на нее реагировал, поднимал глаза и ноги, когда она мыла под его кроватью. Когда баба Паша вошла в палату с ведром и шваброй, он сидел на кровати опустив голову. Она украдкой взглянула на него. Лицо было еще молодое, но под глазом желтел заживающий фингал. -Что - то у тебя тут совсем дышать нечем, ну как сынок, залезь-ка на подоконник, открой форточку, а то ты все кварцуешь, а не проветриваешь. Как зовут то тебя? -Николай. Он перевел тяжелый взгляд с бабы Паши на окно и видимо внутренне согласился с ней. -Давай Коля, вот за тот шпингалет потяни, там видать рама рассохлась мне не справиться. Николай полез на подоконник, оперся о детскую кроватку. Стенка затрещала и с треском выломалась из креплений с мясом. Он растерянно и с отчаянием посмотрел на бабу Пашу, но тут же справился с собой. -Я починю. Есть инструмент? -Да не страшно, детё та еще маленькое из кроватки не вывалится. Я поищу, вроде у завхоза есть. Но только Петрович сейчас в запое, только к понедельнику будет. Так что ты краватку то приставь к своей, чтоб надежней было. А в понедельник я инструмент принесу, - сказала баба Паша. Пока она мыла палату, они взаимно молчали. Потом он внезапно: -А вот скажи, чего он орет, и сытый и сухой, а орет. Это он меня уже строить пытается? -Да что ты, милый, детю тепло нужно. Обнимать его надо. Ему любовь и безопасность нужна. Представляешь как ему страшно и одиноко в этом чужом мире? -Представляю, - под нос себе пробурчал Николай. Когда она ушла, он придвинул кроватку вплотную к своей. Малыша принесли после процедур уставшего и вымотанного плачем. Отец покормил его и тот, прямо с бутылочкой, уснул. Николай, от постоянной мучительной бессонницы и во внезапно наступившей тишине тоже прилег на свою кровать. Лицо малыша оказалось прямо напротив и так близко. Но это было не то искривленное криком лицо, а личико безмятежно спящего маленького живого существа. Николай понял, что за все это время, с тех пор как все случилось, он ни разу не посмотрел на своего ребенка вот так спокойно. Не рассмотрел его. Он даже до сих пор не верил, что он теперь отец. Он воспринимал его как наказание свалившееся ему на голову. И надо что-то делать теперь... и главное не останавливаться, иначе все просто рухнет. И вот он как будто впервые увидел его. Мужчина лежал и рассматривал этот маленький вздернутый нос, эти удивительно красные и сонные губы и длиннющие ресницы. Он смотрел на крохотный комок и улыбался. Он удивлялся, как может быть человек таким маленьким и хрупким. Так он лежал и смотрел на малыша, а потом уснул. Впервые за несколько недель уснул глубоко и спокойно. Когда он открыл глаза уже светало. Рядом с малышом, на свернутой в квадратик пеленке, служившей ему подушкой, лежала рука Николая, к которой была прижата щечка малыша. Они, видимо, лежали так давно, потому что рука у Николая затекла и была мокрой в месте соприкосновения со щечкой младенца. Он осторожно ее высвободил, но не вышло тихо и мальчик проснулся. Как водится, проснувшись, малыш ощутил сильный голод и тут же сообщил о нем миру громким воплем. Николай ловко сделал смесь и понял, что уже привык кормить малыша, и даже усмехнулся сам себе. Николай осторожно взял малыша на руки, прижал к себе и малыш тут же успокоился. Почмокав губами он снова мерно засопел. Николай держал его на руках слегка покачивая и понял, что сердце его так бьется от осознания большой любви к этому беззащитному маленькому комочку. Которого он ждать не ждал, а вот ведь и жить без него теперь никак не возможно. Он прижался лицом к розовой бархатной щеке и прошептал: «Ничего не бойся я с тобой. Мы теперь вместе». В коридоре тетя Паша размашисто водила шваброй по бетонному полу. В детское отделение ввалился Петрович с инструментом и жутким перегаром: -Паша заказывала? Смотри как я быстро, хоп и принес! - возвестил он радостно в надежде на похвалу. -Тише, ирод! Посмотри, как отец своему детенку радуется! - сказала баба Паша и приоткрыла двери. -Ой, елки... - протянул Петрович. - А ремонт? Как же ремонт, Пашка? -Иди отсюда, иди, Бога ради, и инструмент свой забери. Не мешай! Не до тебя сейчас! - замахала на него руками баба Паша и вытолкала его за дверь. Ничего не понимающий Петрович вышел из больницы обиженный. «Это повод выпить!» - решил он и гармония воцарилась в его сердце. (Автор: Елена Леоненко)

Я быстро оглянулся, чтобы проверить, пришла ли уже к бабкиной калитке банда Григория, и тут заметил легкую, едва–едва наметившуюся улыбку на лице нашей спасительницы. Встретившись со мной взглядом, бабка сразу посерьезнела. — Давай, чего озираешься?! Шевели ногами–то! Если увидят вас, не отобьемся ужо! — с придыханием зашипела она. Ага, конечно, вот прям сейчас схватится за вилы, будет нас с Митькой спасать… — Вот, здесь. Сейчас доски откину, а вы ныряйте. Не выдам, ребятки, пусть даже пытают меня, не выдам! — Фаина Дмитриевна тяжело согнулась, схватившись за поясницу, расставила ноги пошире и рванула за железное кольцо, привинченное к сбитым в один квадрат доскам. Нам в лицо пахнуло. Не буду говорить, чем. Митька закашлялся, отвернулся, но баба Фая отступить не дала, толкала нас вперед своим рыхлым, одутловатым телом. — Всё, милочки, теперь тихо. Я скажу, когда вылезать можно! — кивнула она и вдруг, подставив нам подножку, отправила на самое дно… Я задержал дыхание, забил руками по жиже, нащупал рядом с собой плечо Митьки. Тот как–то жалобно всхлипнул. — Ничего, Митька, держись за меня. Главное, что кости будут целы. Уйдёт Гришка вылезем, бабка нам баньку затопит, отмоемся, будем завидными женихами. — Ага… Как же… — буркнул Дмитрий. — Да ну тебя, Серый, да не цепляйся ты за меня! Одни беды с тобой! Он отплыл в сторону, замолк. В яме было темно, видеть друга я не мог, но чувствовал, что тот крепко на меня обиделся. Ладно, ничего, перемелется, мука будет… А вот баба Фаина… Ведь был у неё и погребок, и сарай с лазом, а выбрала она для нашего схрона самое «лучшее» место. Мстительница! Коварная, беспощадная… И всё из–за тех кружевных панталон так с нами сурово поступила… Сдались они ей… Мы с Митькой и еще шестеро парней маялись безделием в родной деревне вот уже второй месяц. Школа закончилась, свободного времени стало уйма, мы выросли, возмужали, кровь кипела, хотелось подвигов, пива и быть такими, как киногерой из фильма «Брат». Девчонки наши, успешно окончив восьмилетку, кинулись в медицинское училище, открывшееся в Нагатово, теперь обживались там в общаге, нас совсем забыли. Некому теперь цветы приносить, не с кем обжиматься за складами, делить стало тоже некого. Мы сходили с ума… Родители пропадали на работах, мы иногда помогали им, но вечера были сплошь наполнены бессмысленным мотанием по деревне и окрестностям. Мы решили, что станем группировкой, будем бесчинствовать и наводить ужас на односельчан. В глобальном масштабе такого у нас не получилось, потому как дед Егор, старый сторож–вдовец, быстро вынул из закромов ружьишко и палил по нам солью, если уж слишком расходились. Правление сетовало, что нечем занять молодежь, давало нам мелкие поручения, но на этом всё заканчивалось. Председателя не было, заместитель его был занят колхозными делами: планом, новыми машинами, нормами и ростом поголовья, — а мы были делом второстепенным. Бабульки вздыхали и крестились, когда наша компания шла по деревне, балагуря и подпрыгивая. На пустыре мы устраивали рукопашные бои, в реке, раздобыв шашки, пытались глушить рыбу. Приезжал облрыбнадзор, нас ловили, перевоспитывали, мы кивали, а потом придумывали что–то новенькое. Я не знаю, что это было — адреналин ли, пустота в наших выбритых налысо головах или желание, чтобы «взрослые» наконец перестали отмахиваться от нас и организовали тракторные курсы, но нас «пёрло». И вот настал тот день, когда муж бабы Фаи, Николай Николаевич, притащил откуда–то со станции несколько упаковок только что пошитых на фабрике кружевных шорт. На фабрике работала Фаинина дочка, косоглазая Зинка. Как я понял, панталоны эти были с браком, их списали, а Зинка подогнала несколько пачек родителям, для их маленького бизнеса. Баба Фая шила носовые платки, вязала носки и рукавицы и продавала всё это на станционном базаре, тряся своими товаром перед глазами прохожих. С этого женщина имела определенный доход, на который «ни в чем себе не отказывала» — как говорила сама. То купит новое одеяло, то деду куртку кожаную притащит, а остаток денег опять спрячет в деревянную шкатулочку. И вот дед Николай торжественно выложил на столе прозрачные упаковки с выпирающими оттуда кружевами, белыми, сплошь в цветочках и сеточках. По мне, так срамота, но девчонкам такое нравится. Моя бывшая подруга, Машка, как–то увидев такой наряд в галантерейном отделе универмага, что только не завизжала, так ей казалось это красиво. Николай Николаевич долго шушукался с женой, та кивала, хихикала. Мы с ребятами тогда качались мартышками на соседской черемухе, все метания на Фаинином участке видели. Как доложил сидящий ближе всего Митька, решено было исправить, где нужно, дефекты, заштопать, ушить, да и «толкнуть» товар своим же соседкам. Я уверен, там хватило бы на всех! Бабка Фая точно не осталась бы в накладе. Нам с парнями было, конечно, всё равно, пусть хоть в простыни заворачиваются, но обогащение Фаины меня сильно беспокоило. Мы с ней были «в контрах» еще с моей ранней юности. Я хулиганил, пока батя пьяным медведем шатался по двору, а мать, заламывая руки, пыталась его угомонить. Мне было некуда преткнуться, хотелось есть, но идти домой было опасно. Отец, когда напивался, принимался нещадно воспитывать меня, обзывал «потерянным поколением», бездарем, наказанием, снимал с гвоздя армейский ремень и пытался поймать моё мечущееся по двору полуголое тело. Я убегал, слонялся по улицам, потом, встретившись с ребятами, отправлялся на свалку. Да, я был «потерянным», упущенным, запущенным, каким угодно, но я был, и нужно было мне себя как–то занимать… Мы курили, собравшись кучкой, играли в чехарду и ножички, а потом, однажды, увидев через открытое окошко, как баба Фая, довольно замкнутая, строгая и нелюдимая женщина, напекла своему деду блинов и поставила их на стол, я умыкнул и блины, и тарелку. Ох и вкусно нам было с ребятами. Митька один тогда не стал есть, мол, воровать еду не приучен. — А ты поживи, как я живу, научишься. У тебя батюшка интеллигент, агроном с дипломом, — облизывая пальцы, пожал я плечами. — У вас, поди, всё с фарфора естся, в супницах подается. Ну и ладно, нам больше достанется! Тарелку я тогда вернул, Фаина меня видела, ничего не сказала, только посмотрела тяжело так, скверно, будто прокляла. Яблоки из садов еще таскали. — Да что ж вы всё шастаете?! — жахнув ковшиком об землю, не выдержала бабка Фая. — Своих что ли мало?! Серёжка, надеру ведь уши, слышь?! Поймаю, надеру, как пить дать! Или, вон, Егора позову, ружьишко–то у него на ходу. Мало тебе не покажется! Она еще что–то кричала, но нас уж и след простыл. Целый мешок яблок тогда натаскали, да съесть не смогли, так и сгнило ворованное. Председатель помер, не было на нас управы, вот и гуляли. Собрались если бы мужики, скрутили нас, мы бы поутихли. А еще лучше, дали бы нам дело… Просили мы трактор себе старый, что под списание уже стоит, хотели полазить, покрутить гайки, но не дали, увезли куда–то. Мы обозлились жутко, а тут как раз эти панталоны… Фая их все перестирала, развесила на веревках в сарае, скрывая до поры от потенциальных покупательниц такой товар. — Вот отглажу, бирки нарисуем, будет шикарно! — слюнявя пальцы и трогая тонкую материю, шептала она. Зинаида кивала. Потом обе пошли в дом, Николай Николаевич позвал самовар ставить. А я, дождавшись темноты, прокрался к бельевым веревкам, да и запихнул все кружева себе за пазуху. — Ребзы, чё делать будем, а? Глядите, красота какая! Митька, возьми своей Наташке! Или городские такое не носят? — Я гоготал, а Дмитрий, исподлобья глядя на меня, только сплюнул на землю. У него была любовь с приезжавшей к нам на «картошку» студенткой–первокурсницей, Натальей. Ну, по крайней мере, целовались они, Митя пару раз ездил к ней потом, хотя, по правде говоря, я не верил, что это всерьез. — Нет? Так нет. Айда к бабке Фаине, на яблони развесим, вот будет умора! Она, поди, удивится! Мне было так весело, как будто я пьян. Это было что–то странное, бешеное, но я не мог остановиться. Утром отец опять буянил, матери досталось, я встал между ней и папой, он полоснул меня по животу хлыстом. След от удара вздулся, пульсировал красными буграми, а мне было смешно. Очень. До слез… Баба Фая обнаружила панталоны разбросанными по своим деревьям, когда идущие на работу односельчане ранним утром стали останавливаться и хихикать. В раскрытую форточку неслись их ехидные комментарии, колкие замечания в адрес Фаининой фигуры и неподходящего, до срамоты стыдного такого её украшательства. Фаина Дмитриевна выскочила во двор, аж багровая от гнева, стала подпрыгивать, но достать белье не могла. Я с дружками следил за представлением из–за кустов. Бабулька чертыхалась, звала мужа, потом, схватив длинный жердь с крюком, стала стаскивать панталоны с веток, изорвала все, жутко расстроилась, а потом, прислушавшись, резко обернулась и ткнула своей жердиной в мой куст. Я припустил по дороге прочь, за мной повыскакивали ребята. Один Митька, трус трусом, стал что–то мямлить, извиняться. — Да беги уже! — вытирая слезы, закричала баба Фая. — Пока не зарубила вас всех!.. Она, рыдая, ушла в избу, а на крыльцо вышел её племянник, приехавший вчера вечером Григорий. Про Гришу я знал только то, что он работал где–то в городе, был бабе Фае дорог, навещал её редко, был также угрюм и смотрел на нас свысока. Григорий исподлобья следил, как мы улепетываем прочь, потом, выкурив папиросу, обернулся к тетке: — Что, достают тебя? — Кто? — чувствуя недоброе, спросила она. — Шпана малолетняя. Сергей этот особенно, да? Разобраться с ними? — Нет, нет, что ты! — замахала руками баба Фая, перекрестилась. — Зачем грех на душу брать?! Молоденькие они, глупые ещё. Вот начнется учеба, сразу в себя придут. Ты, Гриша, иди, иди, милый, я там тебе завтрак накрыла… Фаина Дмитриевна комкала в руках кружавчики, улыбалась, кивала, мол, всё хорошо, а племянник пожал плечами и скрылся за дверью. Через окно было видно, как он по–хозяйски пододвинул к себе тарелку, налил в стоящую рядом рюмку самогона, вытер руки о скатерть и стал есть. Он сидел скрючившись, положив локти на стол и не поднимая головы. На пальцах можно было разглядеть выбитые чернилами то ли буквы, то ли цифры, но что они обозначали, никто, кроме Григория, не знал… Добежав до укромного местечка, мы остановились. Все молча переглядывались, боязливо поводили плечами. — А чего теперь будет–то? — спросил Андрюха, самый младший из нас. — Гриша дома, пощады не жди… — Ой, брось! Надо ему с нами связываться! — махнул я рукой. — Ему и дела до бабулькиных панталон нет. — Не скажи… — протянул Андрей. — Говорят, у него в городе банда своя, цепи крутит, народ пугает. Мне Зинаида Николаевна рассказывала… — А ты больше слушай эту Зину! — Я раздал ребятам папиросы. Закурили. Андрей закашлялся, посерел, отвернулся. Никак не шло у него это дело… Дымили молча, смолили до конца, потом стали расходиться по домам. О Грише больше не говорили, как будто и не было его вовсе… … Он поймал меня дня через два, схватил сзади за плечи, развернул к себе, с размаху ударил кулаком в живот. Я согнулся, застонал. Падая на подкосившиеся колени, ухватил обидчика за штаны, дернул вниз. Швы затрещали, но ремень крепко удерживал одежду на узких Гришкиных бедрах. — Тебя, что, Сереженька, папка мало сечет, а? — ухватив меня за шевелюру, спросил Григорий. — Ну давай, я добавлю, раз непонятливый ты такой. — А что случилось–то? Чё надо? — скривился я. — А то, что хулиган ты, Сереженька, надо перевоспитывать… — протянул парень, вынул из кармана левую руку. На пальцах блеснул холодным металлическим светом кастет. Я сглотнул, попятился. У нас в деревне года полтора назад был случай: мужчина один приезжал, какие–то дела с председателем улаживал. Так он на Зинку вроде как глаз положил, ухаживал, а потом собрался уезжать. Зина в слезы, мол, пусть уж с собой берет, раз до любви дело дошло, но мужичок открестился, Зинку прогнал. А в ночь перед отъездом его так отделали, что еле до поезда дошёл. Кастетом тоже били… — Ладно, ладно тебе! — храбрился я, а сам думал, как бы убежать. Я был трусом, но жить уж очень хотелось… — Тебя, вон, баба Фаина зовет! — Ничего, попозже приду. Ты вот что, ты за испорченные вещи–то денежки верни, понятно? — осклабился Гриша. — Ничего я про вашу одежду не знаю. И денег у меня нет! — уперся я. — Ну так у родителей возьми! Должок надо отдавать, милый! Завтра приноси, что будет, дальше договоримся! — Он отбросил меня в сторону, пнул пару раз и ушел, засунув руки в карманы. Домой я не пошел. Если мать увидит синяк под глазом и разорванную рубашку, начнется допрос, она станет плакать, позовет отца, тот раскричится… Нет уж, увольте! Я побрел к Митьке. Тот что–то слушал по радио, моей физиономии в окне был не очень рад, но вздохнул, помог мне втиснуться в комнату. — Кто это тебя так? — спросил он. — А я тут про физику слушаю. Так интересно, вот, оказывается… И он стал рассказывать мне о длине световых волн, о каких–то частицах и скоростях. — Да хватит уже! — оборвал я его. — И так в голове шумит. Поесть принеси, а… Митя послушно притащил мне хлеб, нарезанную кусками колбасу. — Так кто тебя, а? Это за панталоны? — спросил опять Дмитрий. — Ну… За всё хорошее. Гришка руки распускает. Ничего, и на него управу найдем. Ничего! — буркнул я, жуя бутерброд. — Отец говорит, Гриша бандит. Не стоит с ним связываться. Да и вообще, Сереж, давай–ка за ум браться! Скоро учеба, подтянуть бы… — Ну вот и подтягивай, а мне некогда, у меня жизнь! — оборвал я друга. Знал бы, чем всё кончится, прикусил бы язык… Я ушел домой уже ближе к утру. Батя храпел так, что слышно было с улицы, мать спала на краешке кровати, накрывшись шалью. Я тихо пробрался мимо них, закрылся в комнате, упал на тахту и тут же уснул. По деревне я теперь ходил с опаской, оглядывался, выбирал окольные пути. Стыдно было признаваться, но Григория я боялся. Было в нем что–то звериное, беспощадное. Уж его–то угрозам можно было верить… Но скоро Гриша уехал, а мы остались, вздохнули полной грудью, расслабились. По деревне ходили королями, шикали на малышню, ели притащенные с базара сочные дыни–торпеды, перегоняли стадо коров, пока пастух спал в теньке. Вскочив, тот испуганно оглядывал пустое поле, хватался за шапку, чертыхался. А мы смеялись, утыкаясь друг другу в спины. А через две недели у бабы Фаи пропали деньги, какая–то большая сумма. Она хотела положить всё на сберкнижку, да всё тянула, потом сунулась в тайничок — пусто. Допросила мужа, дочку — никто ничего не видел, не брал. Но Зинаида вдруг якобы вспомнила, что видела меня с дружками, ошивающихся у материного дома. — Они и взяли! — кивала она. — Точно! Жульё! Всех пересажать надо! Всех! — грозила она кулаком. Фаина Дмитриевна растерянно смотрела на меня, даже всплакнула. — Да как же так, а?.. Серёжа, да как же можно–то так? Сколько вы еще надо мной измываться думаете?! — причитала она, схватившись за грудь. У бабули было больное сердце, не ровен час, хватит инфаркт. — Враки! Не мы это! Мало ли, что вашей Зинаиде Николаевне показалось! — качал я головой, стоя в кабинете заместителя председателя, где устроили надо мной самосуд. — По статье пойдешь, ирод! Деньги возвращай! Быстро говори, куда дел! — кричала Зина, била кулаком по столу, требовала немедленно посадить меня за решётку. Фаина Дмитриевна же с сомнением пожимала плечами. — Ну… Я его за руку не ловила… Без доказательств как–то… — Мама! Мало он тебе крови попортил? Мало дури что ли в нём?! Он деньги взял! — не унималась Зинка. — Я не знаю… Мне же надо Гришеньке скоро посылать… Ему помочь обещала, договорились уже… — уронив руки на коленки, тихо сказала баба Фая. — А вот и расскажи ему, как тут над тобой издеваются! Давно пора этих всех, — Зина кивнула на меня, — пересажать! Глазки её бегали, руки нервно мяли манжет пиджачка. В итоге решено было пока ничего не предпринимать, а ждать, вдруг найдутся деньги в другом месте. Никому не хотелось сейчас затевать расследование, все ждали назначения нового председателя. А через три дня ко мне прибежал Митька, свистнул, поманил рукой. Я выскочил в окно, перемахнул через низкий забор и рванул за ним в сторону от дороги, к «нашему» месту. — Что стряслось? — спросил я, глядя на встревоженное лицо Мити. — Гриша приехал. Говорят, тебя ищет, хочет долг вернуть. Ну, деньги те, что у Фаины пропали! — Так не брал я их! Ой, ладно, ещё нашел, кем пугать! — отмахнулся я. — Он не один приехал, — тихо добавил Митя. — С ним дружки, сорвиголовы. Да ты сам погляди! Он махнул рукой в сторону, я посмотрел туда. На пригорке, кто где, сидели одинаковые, коротко стриженные парни. В их руках блестели то ли металлические цепочки, то ли складные ножички. Я присвистнул, покачал головой. — Говорят, Гриша уже к нашим по домам приходил, допросы учинил, искал тебя. Серый, схоронись где–нибудь, пока эти не ушли, а! Митька трусил… Прятаться только потому, что меня в чем–то подозревают? Ну уж нет! — Не буду я хвост поджимать! Пусть только заявятся! — нарочито равнодушно бросил я. — И ради этого ты меня с койки сорвал? Я уже хотел уйти, но Митя схватил меня за плечо. — Сереж, опомнись! Это серьезные ребята, они не будут просто так тут время проводить! Спрячься! — стал он горячо уговаривать меня. — Пусти. Я не трус. А ты, если хочешь, прячься! Я со злостью пнул Митьку, ушел домой. Если бы тогда я послушался его, то всё пошло бы по–другому… Гриша с дружками заявился ко мне в дом вечером. Оттолкнув моего отца и цыкнув на мать, Григорий одним мощным ударом выбил дверь моей комнаты, встал в дверном проёме. Свирепое, с желтым оскалом нечищеных зубов, его лицо отразилось в зеркале. Я вздрогнул, пару секунд смотрел на это совершенно безумное лицо, потом, схватив куртку, выскочил через окно на улицу. Гриша что–то закричал, за мной помчались его подельники, но они не знали всех тропок, быстро потеряли меня в темноте. Я притаился за домом Фаины, справедливо считая, что тут меня искать никто не станет. На плечо легла чья–то рука. Я дернулся, кто–то зажал мне рот. — Да я это, я, — в самое ухо шептал мне Митя. — Тихо, не шуми. Николай Николаевич побежал за помощью. Гриша совершенно не в себе, деньги требует, а их нет… В кустах что–то хрустнуло, мы вздрогнули, отшатнулись. Перед нами, с саперной лопаткой наперевес, стояла баба Фаина. — Григорий приехал, сказал, что голову тебе, Серёжа, оторвёт. Я ему говорила, что ты денег не брал, но он не верит, Зинка на тебя грешит. Ой, ребятки! — запричитала она. — Бугаи такие с ним, страшно! — Спрячь нас, баба Фая! — вдруг испугался я. — Пожалуйста! Я тебе сотню кружевных шорт этих куплю, только сейчас помоги! Женщина подумала немного, вздохнула. — Да Гриша вас везде найдёт! — пожала она плечами, потом махнула рукой, мол, ладно, помогу… Так мы и оказались в яме. — Ничего, Митька, выкарабкаемся, надо только пересидеть, а там уж… — через приступы дурноты решил приободрить я товарища, но он только оттолкнул мою руку. — Это всё ты виноват, Серый! Всех втянул в историю, теперь нам животы распорят, а ты, как обычно, сбежишь! Да отстань, не трогай меня! И не в деньгах дело, а в том, что про нас нехорошее говорят, могут и воровство нам приписать. Эх… Митька поскользнулся, завалился набок, чертыхнулся, но, услышав, как баба Фая разговаривает с кем–то во дворе, прикусил язык. Я отвернулся, закрыл глаза. Голос принадлежал Григорию. — … Перестань, тёть Фаин, — басил племянник. — Видели, что они сюда пришли. Покажи, я быстренько разберусь, и всё! Воровство надо пресекать, ты же сама знаешь. Знаешь или нет? Тут повисла пауза. Фаина Дмитриевна не из пугливых, но и Гришенька её не обыкновенный паренек, может и силушку применить… — А ну говори, куда дела? Чего молчишь, а? Не хочешь по–хорошему… — зашипел Гриша… И тут Митька не выдержал, стал карабкаться вверх по склизкой стенке ямы. — Ты что?! Замри, Митя! — схватил я его за рукав, но мой товарищ вырвался, наподдал мне. — Сам замри. Что мы тут отсиживаться будем, когда там бабе Фае из–за нас… Он не договорил, ударил снизу по люку, открыл его, выбрался на землю. Пришлось идти за ним. А дальше… Я помню всё как–то смутно. Всплывают обрывками крики Фаины, причитания, вздохи, мелькают перед глазами руки Григория… И кастет. Он опять сверкнул своей отполированной поверхностью, а потом опустился на Митькин живот. Митя охнул, сложился пополам, осел на землю. Гриша, я, Фаина Дмитриевна, взявшаяся откуда–то Зинка — все кричали, пока я не отключился… Пришел в себя, когда мать дотронулась до моего лица холодным мокрым полотенцем. — Ай… Ай, мам, больно! — дернулся я. — Прости, сынок… — А Митька? — приподнялся я на локтях. Мать отвела глаза, и мне стало страшно, так страшно, что даже подбородок задрожал. Я как будто разом поумнел, расхотелось чудить, попусту тратить время, слоняться с глупыми идеями по деревне. Всё стало бессмысленным, невеселым. Внутри всё ухнулось вниз, разлилось страхом. — Да нет! Что ты! Жив твой Митя, просто шибко его побили. Но всё выяснилось… Деньги те Зинаида Николаевна взяла, а подумали на вас. Она призналась, Гриша на неё переключился. Рублики эти его были, награбленные, а тетка покрывала. Теперь забрали и Григория, и дружков его, вам ничто не угрожает. Нет, она ошибалась. Нам угрожало. Угрожало стать такими же, как Гриша, выбрать не тот путь, потерять разум, решив, что жить можно, как хочется. Я с ужасом подумал, что мог бы тоже когда–то обзавестись кастетом, пугать людей, на мать руку поднять… — Мне надо к Мите! — вскочил я, стал собираться. — Ладно, — не сопротивлялась мать. — Осторожно только, хорошо? Я кивнул и ушёл. Там, в больнице, куда мы ворвались с ребятами, было тихо и бело. Белые стены, халаты на медсестрах, постельное белье, само лицо Митьки тоже было белым, но губы улыбались. — Привет, — прошептал лежащий на койке парень. — И тебе не хворать. Ты пости меня, Мить, втянул я тебя в историю… — замялся я. — Да ничего. Зато будет, что вспомнить! — махнул рукой Митька. Да уж, такое мы не забыли. А ещё кружевные панталоны, которые так и сожгли потом по осени вместе с сухой травой. Баба Фаина за них на нас зла не держала. — Мож и к лучшему, — пожимала она плечами. — А то, чего доброго, на всю деревню осрамилась бы. Хорошо, что мы тогда выбрались из ямы, опомнились. Хорошо, что пришел новый председатель, организовал для нас курсы трактористов. Он муштровал нас не хуже, чем в армии, но зато каждый потом стал нормальным человеком, оставив глупости далеко позади. Я не очень люблю вспоминать о своей юности, много чего в ней было намешано, но и забывать не позволяю. Была яма, бездна, в которую мы катились, но вовремя остановились, дай–то Бог и нашим детям не сплоховать… (Зюзинские истории)

- Давно хотел тебе сказать, — мялся некогда самый родной для меня человек, — так будет лучше. Я устал врать. - Куда ты теперь пойдешь, — рыдала мама, узнав о том, что мы с Колей разводимся, — кому ты нужна с двумя детьми, без работы и без дома? У меня отец живет и сестра твоя младшая. Мамины причитания о моей горькой доле прерывались самыми ужасными эпитетами в адрес моего супруга и обвинениями меня: не смогла, не удержала, надо было бороться за семью. А за что было бороться? И с кем? У нас до сегодняшнего вечера все было хорошо. А вечером я спустилась проверить почтовый ящик. - Было б об чем реветь-то! — прокряхтел дед со своей инвалидной коляски, — Не война, чай! Ишь, нашли горе. Справитесь, внук подрос уже, не пропадете. Но пока я плохо соображала, как избыть свалившуюся на меня беду. - Незачем тебе работать, — сказал муж 3 года тому назад, когда меня с 4-х летним сыном в очередной раз выписали из стационара, — не садовский у нас сын, сиди дома, воспитывай. Хотя бы до школы. И я сидела, растила сына, водила на кружки и в музыкалку старшую дочь Нику. И вот теперь сын пошел в школу, дочери скоро 15 лет, работы нет и квартиру, которая принадлежала мужу еще до брака, я должна освободить через неделю. - У тебя есть бабушкин дом, — сказал Коля, — вещи я помогу перевезти, можешь забрать посуду, технику, стиралку, холодильник и все прочее. Ой спасибо тебе, великодушный мой супруг. Конечно заберу. И холодильник, и стиралку. Только на кой мне стиралка в стареньком доме без водопровода и с печкой. Потому что за 4 года после того, как этот домишко достался мне от покойной бабушки и деда, которого забрала мама, ты отказывался там что-либо делать, говоря, что у нас есть благоустроенная квартира, а домик в частном секторе — просто дачка. Дачка, в которой мне теперь предстоит жить. С детьми. - Фу, сыростью пахнет, — Ника скривилась, входя в дом, — я не хочу тут жить, я хочу домой. А Коля быстренько свинтил, чтобы не объяснять дочери, что это теперь и есть ее дом. Через неделю, придя из школы Ника начала торопливо собирать свои вещи в пакеты и сумки. - Я имею право выбирать, — запальчиво воскликнула она, — я буду жить с папой, я не хочу тут колупаться с дровами и тазиками. Ты не смогла удержать отца, почему я должна страдать? Дочь я не держала, а маленький Мишка прижался ко мне, как нахохлившийся воробей и просто обнял меня покрепче своими еще очень слабыми руками. Как мы с сыном пережили первую зиму в стареньком доме? Как рассказать, что я вставала в 2 часа ночи и шла снова топить печку, чтобы к Мишкиному пробуждению было тепло. А Мишка после школы старательно складывал в сенях стопку мерзлых дров, чтобы они согрелись и оттаяли к вечеру, когда придет пора снова топить печь. Как рассказать о ведрах, которые мы тягали на саночках вдвоем с сыном, чтобы устроить "банный" день? Как рассказать о том, что алименты мне не полагались, а кассиру в ближайшей "Пятерочке" платили совсем не столько, сколько обещали? Как рассказать об упреках мамы: -От тебя родная дочь сбежала к отцу и чужой тете, а ты сидишь и не пытаешься ее вернуть? Да что ты за мать такая. Гляди, он и Мишку у тебя отсудит. - Никто меня не отсудит, -хмурил брови мой не по годам серьезный сын, — никуда я не пойду. И к НЕМУ не пойду. А с Никой я в школе вижусь. А через год случилось чудо! Мой домишко попал в зону расселения из-за строившейся неподалеку школы. Городские власти нашли способ дать нам квартиры, чтобы у новостройки был большой двор и спортивная площадка. А дом-то у меня был неказистым, а по метражу хватило на двушку. - Мам, — позвонила Ника, — можно я к Вам перейду. - Конечно переходи, дочка, — просто ответила я. И снова мама и подруги упрекали меня за мягкотелость. - Выбрала папочку, так и пусть бы с ним жила. Что, не сладко стало? А у мамки квартира новая, можно снова жить и не горевать? Ника вошла с сумками дичась и низко опустив голову. А потом просто разревелась у порога. Всхлипывала и бессвязно шептала: - Я думала... он говорил, а сам предатель... неужели все они такие? У них скандалы каждый день. А я виновата. И сестра маленькая все время плачет. А она все считает кто из нас сколько раз посуду вымыл.И кричит потом, что я много ем. И папа, ну что это за мужчина, он за меня ни разу не заступился... мамой ее называть. Какая она мама? Я утешала свою юную дочь, которая первый раз столкнулась с предательством самого близкого человека, просто гладила ее по волосам, пережидая этот ливень из детских слез. Так мы и сидели на полу в прихожей, среди сумок, которые принес к моей двери бывший муж, не пожелавший даже зайти и увидеть собственного сына. - Мама, — дочь подняла на меня распухшую от слез и совсем еще детскую мордашку, — неужели они все всегда так? Неужели хороших не бывает? И тут Мишка осмелился подойти к нашему бабьему водопаду, грозившему затопить соседей снизу. Он обнял нас обеих разом, насколько хватило у восьмилетнего пацана размаха рук. - Нету, говоришь, настоящих мужчин? — спрашиваю дочь, — Ну одного-то я точно знаю! А наш единственный мужик только хмыкнул и сосредоточенно поволок в детскую тяжеленную сумку сестры, бормоча себе под нос, стараясь изобразить чисто мужиковский бас и презрение к нашей щедрой на слезы натуре: — Развели тут сырость, было б об чем реветь-то, не во йна, чай! (Автор: Марина Обросимова)

что в её доме для меня нет места. Против была моя старшая сестра, она со своими детьми живёт у мамы, и мама всю жизнь пляшет под её дудку. — Спасибо, Любовь Николаевна. Я буду Вам очень признательна за гостеприимство.- через силу пробормотала я. Это был первый раз, когда я сказала «спасибо» свекрови от чистого сердца. — Ой, да брось! Не чужая ведь. — она от меня отмахнулась и забрала свою внучку из моих рук. — Пойдём, красавица. Мама пусть собирается, а мы не будем ей мешать. Поедешь жить к бабушке, солнышко? Конечно, поедешь. Бабушка будет рассказывать тебе сказки, ходить с тобой гулять, заплетать тебе косички… Слушая нежное воркование свекрови, я не верила своим ушам. Она всегда говорила, что ребёнка я нагуляла, и что она даже близко не подойдёт к моему «отродью». Я собрала вещи и мы переехали к свекрови. Любовь Николаевна освободила для нас большую комнату, а сама перебралась в маленькую. Я удивлённо хлопала глазами, а свекровь мне заявила: — Ну, что вылупилась? Ребёнку место нужно, скоро уже ползать начнёт вовсю. А мне одной много места не надо. Располагайтесь, ужин через час. На ужин она предложила мне овощи на пару и варёное мясо со словами: — Ты ведь кормящая мать. Конечно, если хочешь, я могу что-нибудь поджарить. Но диетическое для ребёнка лучше. Решай сама. В холодильнике стояла целая батарея баночек с детским питанием. — Пора уже прикармливать, как думаешь? Если тебя этот ассортимент не устраивает, купим другое что-нибудь. Ты говори, не стесняйся. — улыбнулась мне свекровь. Тут я не выдержала и расплакалась. Её доброе отношение было настолько неожиданными, что я была растрогана до глубины души. Обо мне и дочке никто никогда так не заботился, как эта женщина, которую я всегда считала главным врагом в моей жизни. Она меня обняла: — Ну тише, девочка, тише. Мужики — они такие товарищи, ненадёжные. Я сама Лёшку, мужа твоего непутёвого, одна поднимала. Папашка его убёг, когда Лёшке восемь месяцев было. Не позволю, чтобы внучка моя так же росла. Всё, поплакала и хватит. Соберись! Сквозь слёзы я объяснила свекрови, что не ожидала от неё такой доброты, и поблагодарила: — Спасибо Вам, Любовь Николаевна, спасибо большое. Если бы не Вы, я не знаю, куда бы мы с дочкой. — Я сама виновата — сына такого безответственного вырастила. Вот, буду исправлять им содеянное, в меру своих сил. Всё, давай, умывайся и спать иди. Утро вечера мудренее. Дочкин годик мы праздновали втроём: я, дочка и Любовь Николаевна — наша любимая бабушка и ангел-хранитель. Мы, уложив дочку на дневной сон, пили на кухне чай с тортиком, когда раздался звонок в дверь. Любовь Николаевна пошла открывать. — Мамуля, знакомься: это — Верочка. Верочка, это — моя мама, Любовь Николаевна. Мамуль, мы у тебя перекантуемся полгодика? А то с работой неважно, дальше снимать — средства не позволяют. Услышав голос мужа, я побледнела. Я испугалась, что сейчас свекровь их пустит, а нас с дочкой выгонит. На глаза навернулись слёзы. — А ну, пошёл вон отсюда! И девку свою забери. Жену с грудничком обобрал и бросил без копейки на съёме, не думал, на что она жить будет? Вот тебе жизнь за неё и ответила. Давайте, уходите, бессовестные. А ты, Вера, будь поаккуратней — не ровен час, и тебя бросит без гроша в кармане. Я очень ошибалась в свекрови, и сейчас мне стыдно за ту нелепую вражду. Моя свекровь стала мне даже не второй мамой, а первой. Мы с Любовью Николаевной прожили под одной крышей 6 лет, пока я не вышла замуж. На моей свадьбе, она заняла почётное место мамы невесты. Дочка ходит в школу, а младший сыночек скоро появится на свет. Любовь Николаевна с большим нетерпением ждёт Если история пришлась Вам по душе, нажмите Класс, мне будет очень приятно

Подавленная, раздражённая, она шла домой, ощущая полное бессилие что-либо изменить. Её упрёки и назидания выслушивал он молча и угрюмо. Уроки по-прежнему не учил, дома не помогал. Вот и сегодня пришла домой, а в комнате опять не убрано. А ведь утром, уходя на работу, строго-настрого приказала: “Придёшь из школы, прибери в квартире!” Поставив чайник на плиту, она устало и нехотя стала прибираться. Вытирая пыль, вдруг увидела, что вазы, хрустальной вазы, подаренной её когда-то подругами на день рожденья (самой ведь сроду не купить!), единственной ценности в доме — нет. Она замерла. Унёс? Продал? Мысли одна страшнее другой лезли в голову. Да, совсем недавно она видела его с какими-то подозрительными мальчишками. На вопрос: “Кто это?” сын буркнул в ответ что-то невнятное, а на лице явно читалось: “Не твоё дело!” “Это наркоманы!” — прорезало её мозг. Что делать? это они заставили его! Он сам не мог! Он не такой! А вдруг и он курит зелье? Или?.. Она бросилась вниз по лестнице. Во дворе было уже темно, по улице спешили редкие прохожие. Медленно вернулась домой. “Сама виновата! Сама! Во всём! Дома ему давно житья не стало! Даже бужу по утрам окриком! А вечерами! Весь вечер ору на него! Сыночек, родненький, да что за мать тебе досталась непутёвая!” она долго плакала. Потом принялась тщательно убирать в квартире — сидеть просто так не было сил. Протирая за холодильником, она наткнулась на какую-то газету. Потянула. Послышался звон стекла, она вытащила завёрнутые в газету осколки разбитой хрустальной вазы... “Разбил... Разбил!” — вдруг сообразила она и опять заплакала. Но это уже были слёзы радости. Значит, он разбил вазу и никуда её не уносил, — спрятал. И вот теперь, Дурачок, не идёт домой, боится! И вдруг она опять замерла — нет, никакой он не дурачок! Она представила себе, как увидела бы разбитую вазу, представила и свою ярость... тяжко вздохнула и принялась готовить ужин. Накрыла на стол, расстелила салфетки, расставила тарелки. Сын пришёл в двенадцатом часу. Вошёл и молча остановился в дверях. Она бросилась к нему: “Володенька! Да где же ты так долго пропадал? Я заждалась совсем, измучилась! Замёрз?” она взяла его холодные руки, погрела в своих, поцеловала в щеку — и сказала: “Иди, мой руки. Я приготовила тебе твоё любимое”. Ничего не понимая, он пошёл мыть руки. Потом направился на кухню, а она сказала: “Я в комнате накрыла”. Он прошёл в комнату, где было как-то особенно чисто, опрятно, красиво, осторожно сел за стол. “Кушай, сыночек!” — услышал он ласковый голос матери. Он уже забыл, когда мама так обращалась к нему. Сел, опустив голову, ни к чему не притрагиваясь. — Что же ты, сыночек? Он поднял голову и сказал дрогнувшим голосом: — Я разбил вазу. — Я знаю, — ответила она. — Ничего. Всё когда-нибудь бьётся. Вдруг, склонившись над столом, сын заплакал. Она подошла к нему, обняла за плечи и тоже тихо заплакала. Когда сын успокоился, она сказала: — Прости меня, сынок. Кричу на тебя, ругаюсь. Трудно мне, сыночек. Думаешь, я не вижу, что ты одет не так, как твои одноклассники. Устала я, работы невпроворот, видишь, даже домой приношу. Прости меня, никогда больше тебя не обижу! Поужинали молча. Тихо легли спать. Утром его будить не пришлось. Сам встал. А провожая в школу, она впервые произнесла не “смотри у меня...”, а поцеловала в щёку и сказала: “Ну, до вечера!” Вечером, придя с работы, она увидела, что пол помыт, а сын приготовил ужин — пожарил картошку. С тех пор она запретила себе вообще говорить с ним о школе, об оценках. Если ей мучительны, даже редкие посещения школы, то каково же ему? Когда сын вдруг сказал, что после девятого класса пойдёт в десятый, она не показала своих сомнений. Однажды тайком заглянула в его дневник — там не было никаких двоек. Но самым памятным днём для неё стал день, когда вечером, поужинав, разложила свои счета, он сел слева, сказал, что поможет ей считать. После часовой работы она почувствовала, что он положил голову ей на плечо. Она замерла. Был маленький, сидел часто возле неё и, утомившись, клал голову ей на руку и нередко так засыпал. Она поняла, что вернула себе сына. Если история пришлась Вам по душе, нажмите Класс, мне будет очень приятно

– А я мужа свово не любила. Собеседница повернула голову, заинтересовалась: – А прожили сколько? – Прожили-то... Так вот и считай, в семьдесят первом поженились. – И как это – не любила, когда столько лет вместе ... – Назло за него пошла. Нравился мне парень, а он к подружке переметнулся, вот я и решила – выскочу-ка замуж вперёд их. А тут Юрка–мямля. Он следом ходил всё, нравилась я ему, вот и... – И чего? – Ох! Чуть со свадьбы своей не убегла. Деревня гуляет, а я плачу. Кончилась, думаю, молодость. А на жениха гляну – хошь волком вой. Плюгавый, маленький, с залысинами уж, и уши торчком. Костюм на нем сидит, как на корове седло. Улыбается, счастливый, зиньки свои с меня не спускает... Тьфу ты, думаю... Сама ж виновата. – А дальше? – А что дальше. Жить начали у его родителей. Они, как он – пылинки с меня сдувают. Я, знаешь, дородная была, глаза сливовые, коса, грудь платье рвет по швам. Все ж понимали, что не пара он мне. Утром встану, а у меня и обувь вся помыта – мать Юрика заставляла. А я ещё фыркала, командовала там у них, орала даже на мать. А всё потому, что сама себя жалела. Не любила же... Ну, и не заладилось – кому ж понравится, когда сноха такая? Вот Юрик и говорит: а поехали, мол, на БАМ, подзаработаем. И от родителей отделимся, сами будем. А мне чего? Мне лишь бы куда! Ветер в голове. А тогда как раз на комсомольцев давили – БАМ, БАМ! Я б сама не смогла, а Юрка смог, пробился, включили нас в отряд, поехали мы сначала в Пермь, а уж оттуда дальше, в края амурские. И поехали врозь: тогда женщин в один вагон погрузили, а мужиков – в другой. Юрка остался без харчей, у меня сумка-то, а сквозь вагоны прохода не было тогда. А мне и дела нет, подружилась сразу, веселье у нас, всё – на стол, всё – общее. Думаю – найдет он чего-нибудь там. Все пироги, что мать его на дорогу напекла, девкам раздала. А он на станции прибежал, спрашивает еды – стыдно мне стало. Говорю, дескать, поели, нету ничего, загоревала. А он видит, что мне стыдно, так успокаивать начал. Вот и хорошо, говорит, что поели, – радостно так говорит: "Как раз у нас там полно всего, все тоже угощают. Я уж вон с полным животом" И побежал к своему вагону. А я ж понимаю – врёт. Не компанейский он, замкнутый, стеснительный. Куска хлеба у людей не возьмет, где уж – чужим угощаться. Меня просто успокаивает...Через минуту уж и забыла о нем. И туда приехали – радость – расселили нас. В гостинице барачной поселили – тридцать пять бабенок и девок в одной комнате, а мужчин – отдельно. Временно – сказали, обещали семейным комнаты дать. А мне и не больно надо. Где не подойдёт ко мне он, я все нос ворочу, делаю вид, что занята, что спешу, что некогда. Меня уж бабы даже упрекали: муж ведь, а ты... Бывало стоит под окнами, ждёт, когда выгляну. А у нас марь в сопках-то, сырость, а я и носом не веду. Решила уж я тогда – разведуся. Детей бог не дал, хошь и два года отжили, а любви – как не было, так и нет. Правда несколько раз все ж ночевала с ним в отдельном бараке – из жалости. А потом на горизонте Гриша замаячил – чернявый, большой, чуб волной. Мы хошь и много работали там, с ног валились, я ж бетонщицей была, но жили весело. И снабжение было хорошее, и пиво чешское, и апельсины, и колбаса, которой мы дома с роду не видывали. Концерты к нам приезжали, танцы устраивали в клубе на наши бараки только. Вот с Гришей мы и столкнулись там – девчонки познакомили. Сами на него уж глаз положили, а он – на меня. Влюби-илась... Страсть! Юрка подваливает, стыдит, уговаривает. Какое там – у меня голова от любви крУгом. – Развожусь я с тобой, – говорю. Нам тогда и комнату отдельную в бараке давали. Перегородки тонкие, но все ж. Так я не пошла уж... А Юрка все равно где-то рядом был. Иду с Гришей, а чувствую – Юрик следом. Но где уж о нем думать ... Любовь у нас. Женщина в черном платке слушала, не отрываясь .. – И как же он это стерпел-то? – Стерпе-ел... Любил потому что. А потом Гришка с Катькой загулял, бухгалтершей, и меня по боку. Как сказала, что беременная, так и ... Да ещё при всех грязью обливать начал. Дескать – сама я ему на шею повесилась, не оторвать, потому как муж – слабак. Юрке передали, добрые ж люди-то. А у него, видать, любовь ко мне весь ум высосала. Он драться с Гришей полез. За станцией это случилось, мы и не ведали. Мне уж сообщили, что в больницу Юру свезли. Я – туда. Ругаю по дороге его Сашке, водителю ... Ну не дурак? Какой Гриша, и какой – он. Неуж справишься? А Сашка молчит – осуждает меня. Видно же. А в больницу как приехала – в слезы кинулась. Лежит, лицо синее, опухшее, как и не он, а нога с гирею. – Зачем? Зачем полез, – говорю. А он... – Да я за тебя ...!!! А мне и себя тогда жалко было. Ох, жалко... Беременных-то отсылали со стройки. Дети там не приветствовались. Это значит – в деревню ехать, а там объяснять, что не Юркин сын... Кем посчитают? Ясно кем... А я, если честно-то, до конца и уверена не была – чей ребятенок. С Юркой-то ведь тоже было... Ходила я тогда в больницу, передачи носила. Но не из любви, из ответственности простой. Помню, на костыли он только встал, пришла я, стоим у окна, он в пижаме стариковской больничной, прям, как дед старый, пожух весь с горя. Смотрит в окно и говорит: – Не разводись, уедем отсюда, мой ребенок будет и ничей больше. А я – нет бы спасибо сказать, говорю: – Зачем тебе? – Люблю, – отвечает. А я ему: – Ну, как хошь. Повернулась да и пошла по коридору, чувствую смотрит мне вслед, ждёт, что обернусь, а не обернулась я, хоть у самой от радости бабочки в животе заиграли – не возвращаться в деревню, радость, вместе-то ведь легче с ребенком. Переехали мы тогда в Забайкалье. Юрка-то тихий-тихий, а на работе его заметили. Он ведь техникум закончил машиностроительный, так сразу и пригодилось образованье. Бригадиром стал по каким-то гидроэлеваторам, ездил с места на место, а как домой возвращался, так всегда с подарками – все вкусное сам не съест, мне везёт. – У меня жена, – говорит, – Беременная. Он хвастается, а я глаза прячу. Нам тогда комнату в доме дали, меня учетчицей поставили. В роддоме уж поняла – Гришкин сын, чернявый. А Юрка и виду не подал, смотрел на него, улыбался, чуть слезу не пустил, когда из роддома забирал. Максюшка тяжёлый был...с рождения тяжёлый. Ещё бы – во грехе зачат. Болел, орал. Юрка тоже извелся весь, засыпал на ходу. Но хоть бы слово... А через год я Машу родила от Юрки. Назвали в честь матери его. Тогда уж поняла я, что насолила крепко его родителям, но отец-то помер, хоть матери приятное сделать. А к Юрке я тогда вообще ничего не чувствовала. Ни любви, ни ненависти. Когда дети погодки маленькие, уж и не до чего. Ждала только, чтоб помог. А он и простирает, и приберет, и выспаться мне даст. Как-то полоскать белье собрался, так еле таз отобрала. Что мужики-то скажут: начальник, а трусы бабские полощет. А он: – Вода ледяная. Лучше что ли, если жена заболеет? Пусть чего хошь говорят! Еле отобрала тогда таз у него, злилась – как баба себя ведет. И эта любовь его чрезмерная со временем ещё больше раздражать начала. А сын, Максимка, лет в тринадцать уж на учёте стоял в детской комнате милиции. Я пока туда бегала с ответственным по делам несовершеннолетних познакомилась. Хороший мужик, неженатый, понравился. И с Максимкой общий язык находил. Отца-то он не слушал, подальше посылал. Слабохарактерный Юрка ведь. Ни наказать не может, ни пристрожить. Я – за ремень бывало. Ну, как ещё, коли он по ларькам ворует? А отец не даёт, ремень выхватывает. А Юру тогда на учебу направляли. Мы уж в Новосибирске жили, квартиру получили хорошую. А его, значит, в Москву на учебу посылают. Говорит: "Скажешь – не ехать, так и не поеду." Чувствовал уже, что худо у нас. Отвечаю: "Поезжай." С горечью уехал тогда. А Сергей этот, милиционер, сразу ко мне – бросай, говорит, мужа, разводись, не любишь ведь... А я... Женщина замолчала, стряхнула листву со столика. – А ты? – собеседница уж перешла на "ты", рассказ сблизил. Рассказчица посмотрела на нее, меж бровями – складка. Видать, тяжелы воспоминания. – А я все думала–думала... Тут и Юрий письмо прислал, до сих пор его храню. Никто не знает, а я храню. Писал, что понял – жизнь мне испортил, потому как не любила я его никогда, а только терпела. Писал, что решил так: коли напишу, что не нужен, так и не вернётся уж. Писал, что детей не оставит – половину зарплаты мне присылать будет, что все мне остается. Счастья желал и устройства всех дел. Хорошее письмо было. Нет там обиды, нет укора. Всю боль себе оставил, а мне – живи да радуйся. С березы посыпалась листва, опять на столике листья. День был теплый осенний, небо голубое. Женщина в черном платке утирала кончиком платка слезы. – Чего плачете-то? – спросила рассказчица. – Да-а... Плачется что-то. Жизнь такая штука, как вспомнишь – слезу вышибает. Говори говори... Ушла ты? К милиционеру-то ушла? – Ох! Ночи не спала тогда. И Максим от рук отбивается, и сама запуталась в жизни своей. Письмо это теребила. На заводе у нас мастером женщина работала, подружились, постарше она была. Говорит: "Дура ты, Лидка! Таких мужиков на руках носить надо." И однажды утром встала, как охолонуло – думаю, да что ж я такое делаю-то! Мужик ради меня, считай, всю жизнь живёт, а я... Вспоминала всё. Как ходил за мной, как помогал. Однажды в больницу я попала – по женской части оперировали, да неудачно. В общем, думала уж всё. И врачи, похоже, так думали. Шептались в реанимации, слышала я. В палату перевели – жёлтую, никакущую. А там уж Юрка ждет. И вот тихий-тихий, а тут всех на ноги поднял, сам не уходил, сидел, все руку мою гладил, и санитарку нанял, и лекарства достал. В общем, если б не он тогда... А ещё как-то случайно посылку мы не свою себе забрали. Вертолёт к нам из райцентра прилетал, привозил продукты, почту. А тут вьюга, а посылки в снег побросали, ну и напутали. Уж дома заметили, что не наша. Так он по пурге такой в соседний поселок ее потащил. Как я отговаривала – не послушал. Люди, говорит, ждали, надеялись, а мы... Вернулся тогда – щеки отморозил, заболел потом... И вот поняла я, что никогошеньки не надо мне, кроме него. Письмо написать? Так разве поймет? Столько лет я ему доказывала, что ни во что не ставлю. Разве напишешь чувства свои? А ведь понимаю – решил он там уж уходить от меня, решил, что другого люблю. Осень шла. Вот такая же – теплая. Хорошо помню. Детей определила, с работой уладила, и – на вокзал. Сама к нему в Москву поехала. Еду, а поезд мед-лен-ный, хоть впереди беги, до чего хочу увидеть его. Взгляд его перед глазами – родной такой, спасительный. И лысину люблю, и уши, и брюшко, и всего его люблю... В общежитии по адресу сказали, что на занятиях они, указали куда ехать. Я еду в метро и кругом его глазами ищу. Внутрь-то не пустили, в учреждение. Ждала на лестнице высокой, все глаза просмотрела. И не узнала – вышел с группой он своей – представительный такой, в кепке, в плаще коротком, с папкой под мышкой, а я оцепенела будто. И чудно так – от любви к собственному мужу оцепенела. Они мимо идут, а я молчу. Он и не заметил. Уж прошли они по аллее, тогда окликнула. Оглянулся, остановился, смотрит на меня, глазам не верит. Так и стоим, смотрим друг на друга, а листья, вот как сейчас ... сыпятся. Друзья его глядят, понять ничего не могут. А мы как рванем друг к другу одновременно. Папка его выпала, тетрадки в разные стороны, а мы обнялись и сказать ничего не можем оба. Чего тут скажешь? А те смеются, сокурсники его: "Вот это, говорят, любовь! Сто лет живут, а так встретились." Платок слушательницы промок насквозь. Она высморкалась. – Так до конца в любви и дожили, да? – До какого конца? – Ну, так ведь, – женщина махнула на ту могилку, где убиралась собеседница, – Это ж у него ты...? – Ааа... Не-ет. Это Максюша наш тут лежит, сынок. Помер он рано. И сорока не было. С пути-дорожки плохой не сошел. В тюрьме сидел даже. Настрадались мы с Юрой. Потом пил, вот и... – Так муж жив? – обрадовалась женщина. – Жи-ив, – женщина перекрестилась, – Слава Богу! Он меня завез тут управиться, да и по делам поехал. Дочке помогаем, – она оглянулась, – А вон и он. Уж за мною. Заболтались мы. Может подвезти Вас куда? – Нет, я ещё тут по могилкам своих пройдусь. Спасибо. К ним подошёл немолодой полноватый мужчина. Одет он был в черную куртку, кожаную кепку. Довольно симпатичный, круглолицый и мягкий. Поздоровался дружелюбно. – Устал, Юрочка? Чай, убегался там? – жена стряхивала с плеча мужа соринки. Он сам собрал весь инвентарь с могилы сына, но жена забрала у него тяжёлый мусор, переживая за больную его спину, отнесла сама. И пошли они вдвоем под руку по жёлтой кладбищенской аллее мимо захоронений. Перед поворотом женщина в сером берете оглянулась и махнула собеседнице рукой, вслед за ней махнул рукой и муж. А женщина смотрела на портрет своего мужа на памятнике и думала о том, что счастье человека не живёт само по себе, оно существует лишь тогда, когда ты принял его в свое сердце. И одно оно, счастье это – любить и быть любимым. (Автор Рассеянный хореограф)