Душевные истории

Откуда Шура с внучкой взялись, никто не знал, просто однажды увидели, что в крайнем доме, который много лет пустовал, появились жильцы. Сухая, чуть сгорбленная Александра, с сединой под тёмным платком и чёрными, цепкими глазами, и на загляденье красивая девушка лет четырнадцати с толстой чёрной косой и такими же тёмными, как у бабки глазами. Обе они были молчаливые, в разговоры с односельчанами не вступали, лишь кивали при редких встречах головой, при этом все отмечали тяжёлый, проницательный взгляд бабки и внучки. Обе они часто уходили с раннего утра в лес, прихватив плетёные корзинки, и возвращались поздно вечером. Поэтому и быстро поползни по округе слухи, зашептались бабы по дворам, да у колодца: Шурка – ведьма, а Тоню ребятишки открыто дразнили: ведьмина внучка, да не только дразнили, могли и камнем или палкой исподтишка бросить. А она в ответ посмотрит только пристально тёмными глазами своими и пойдёт своей дорогой. Мужики бабские сплетни не слушали, кто плюнет только, кто рукой махнёт, мол, вам бабам дел больше нет, как языком чесать, и внимания на бабку с внучкой не обращали. Да и парни местные, хоть и была Тоня красавицей, в её сторону не глядели, слушая наказ матерей, побаивались. Один только Егор Шумихин, который слыл первым озорником, да балагуром, на Тоню иначе смотрел. Был он на пару годков старше, и уже тогда первым парнем на всю округу считался. Красивый, весёлый, но и руки из нужного места растут. Отец его Игнат строгий мужик был, работящий, и хозяйство крепко в руках держал, от того и семья их жила в достатке. А вот мать Варвара, была женщиной доброй, тихой, но слаба здоровьем, поэтому и смогла лишь одного ребёнка родить в своё время. Ещё и поэтому Егор завидным женихом считался, всё оному наследовать. Девушки перед ним павами вышагивали, да томные взглядом поглядывали. Да только он, как Тоня в деревне появилась, ни на одну больше и не взглянул. А уж как ещё постарше стали, стал к Тоне захаживать. Бросит камешек вечером в окно, выглянет Тоня. - Черноглазая, пойдём гулять? – Подмигнёт Егор, и букет из незабудок к окну тянет. - Рано. – Строго ответит Тоня и плечом поведёт. - Куда уж рано, почти ночь на дворе? – Смеётся Егор. - Рано гулять нам с тобой. – Ответит Тоня, прижмёт к груди букетик, улыбнётся и скроется за занавеской. А Егор так и стоит под окном, улыбается, сам не поймёт чему. И гулять не пошла, а вроде, и не отказала совсем-то. И слова доброго не сказала, но от взгляда её потеплело на сердце. - Ты Егору голову не морочь, мой он. А ещё раз рядом увижу, косу-то прорежу. – Подступилась как то к Тоне Галка Ермолина. Давно она на Егора глаз положила, да и он ей симпатию выказывал, пока Тоня не появилась. Вот и подкараулила соперницу. Шепчет грозно, а самой боязно, ведьмина внучка всё же, от волнения покраснела Галка. Тоня повернулась, на Галю глядит, молчит. Несколько минут так стояли. - Страшно будет, но ты не бойся, мы рядом будем, всё хорошо закончится. Потом замуж выйдешь, далеко уедешь, там снега много. Чужая там будешь, но все тебя полюбят, и ты полюбишь. В мехах ходить будешь. Трёх сыновей мужу родишь. – Не отводя взгляда от Галки тихо, но чётко сказала Тоня. И добавила. – А от Егора сама откажешься, не нужен станет. Первые фразы Галка, нахмурив брови, слушала, а как про Егора услышала, рассердилась, ногой топнула: - Не откажусь! И никаких мехов мне не надо! Ничего не ответила Тоня, развернулась и ушла. А потом началась война. - Черноглазая, попрощаться я пришёл. – Егор облокотился на Тонин забор. – Мигом врага разобьём, героем вернусь, может, тогда полюбишь меня. – Весело глядя на девушку, сказал он. - Я и сейчас тебя любою. – Вплотную подойдя к забору с другой стороны, ответила Тоня. Сердце Егора затрепетало. – Вот, возьми. – Она протянула ему свёрток с шерстяными носками и шарфом. - Я ж говорю, мигом разобьём, через пару месяцев уже дома буду. – Рассмеялся Егор. А Тоня, будто и не слышит его: - Это у самого сердца держи. Убережёт тебя. И крепко помни, люблю и ждать буду. – А сама мешочек маленький холщёвый суёт. Егор берёт, не смотрит даже, глаз от Тони отвести не может. В голове одно только: «Люблю». – Ну, пора тебе. – Шепчет Тоня, а с машины, на которой Егора, отца его Игната и других мужчин забирали, уж зовут, машут. Побежал Егор, а сам всё оборачивается. - Любишь? – Кричит. - Люблю! – Кивает в ответ Тоня. – Навсегда. – А за её спиной на крыльце Шура стоит, черных глаз с машины не сводит, шепчет что-то. Не вернулся Егор ни через месяц, ни через два, как и все другие. Долгая война была, страшная. Похоронки часто приходили, кто и искалеченным возвращался. Бегали тайком бабы к Шуре, каждая надеялась услышать, что её муж, сын, брат, вернётся. Но не все с хорошими вестями уходили, на чьи-то вопросы Шура не отвечала. Потом уж понятно стало, если молчит, жди похоронки. Скажет, что вернётся: быть живому. Вот и на Игната похоронка пришла. Варвара и так сдавать стала, здоровье совсем пошатнулось, тут и вовсе осунулась, почернела. Вышла как-то Тоня поутру, а у ворот Варвара, мать Егора стоит, войти не решается. Подбежала Тоня, в дом приглашает. - Ты, скажи мне только, вернётся Егор? Дождусь ли? – Шепчет Варвара, бледная, исхудавшая. - Вернётся. Дождётесь. И я дождусь. – Гладит её по руке Тоня. Посветлело лицо Варвары. А потом пришли в деревню немцы. По хатам расселились, пью, гуляют, над народом глумятся, только Шурин дом стороной обошли. Мужиков в деревне никого не осталось, кто на фронт не ушёл, те к партизанам подались, одни бабы, да девки. Пошла как-то Галка к колодцу, за водой. Тут-то немецкие солдаты её и обступили, гогочут, на своём пересмеиваются, да жадными глазами по Галке так и шарят, один уж руки потянул. Испугалась Галка не на шутку, сердце стучит, как вырваться не знает. Только вдруг схватился этот самый солдат, что руки тянул, за голову, отступил с воем. И другие отступили. Стоит Галка, в себя прийти не может, озирается, никого. Только вдалеке, у крайнего дома за забором Шура с Тоней стоят, пристально на Галку смотрят. Кивнула ей Тоня головой и в дом ушла, тут и Галка спохватилась, поскорей воды набрала, да тоже домой припустила. Шептались бабы, почему Шурин дом немцы и не заметили словно, всё один вывод: ведьма. Быстро тогда наши подоспели, погнали врага. А Шуру благодарили, оказалось несколько раненых солдат они с Тоней у себя прятали, выхаживали. Без немцев полегче стало, хоть чуть-чуть деревенские выдохнули, а Тоня куда-то пропала. Долго её не было. Уж потом рассказывал один из партизан: «Я в карауле был, на зоре самой слышу, ветка хрустнула. Гляжу, девица стоит совсем рядом. И как только подошла неслышно, да незаметно. Винтовку вскинул, стой, говорю, кто такая? Тут Василий один из наших подоспел, «Не шуми – говорит – это Тонька, ведьмина внучка, признал я её. Зачем пришла?» Обступили, а та отвечает: где, мол, у вас раненые, лечить буду. И ведь лечила, всех на ноги поставила». Почёсывая подбородок, вспоминал партизан. Вот и война кончилась. Стали мужики домой возвращаться. Егора всё нет. Варвара Тоню на улице увидит, смотрит с надеждой, та кивнёт только, молча, жди мол, вернётся. И дождалась, Варвара. Однажды вечером, по темноте уже остановилась машина у ворот. Варвара пока накинула на себя, пока выскочила на крыльцо, машина уж уехала, а в воротах, в полутьме сынок Егор. Без обеих ног. Вместо них доска с колёсиками. И шрам через всё лицо. - Сыночек, родной, вернулся. – Кинулась к нему Варвара. - Да лучше б не вернулся. Кому я теперь нужен. – Со злобой ответил Егор. Искалечила война не только тело, но и душу, нет больше того весёлого парня. - А ведь Тоня тебя ждала, обещала она мне, что вернёшься. И Галя ждала. – Попыталась поддержать Егора мать. - Поглядишь, что теперь скажут. – Поморщился Егор. Всю войну он о Тоне помнил, глаза её чёрные, да как любить обещала. Носки давно износились, шарф утерялся где-то, но мешочек тот холщёвый у Егора у самого сердца в нагрудном кармане так и лежит. Да только, толку, что живой, зачем он Тоне, калека, она вон, красавица какая. Наутро поменялись ролями Варвара с Тоней. Теперь Варвара из дому вышла, Тоня у ворот стоит. Сразу Варвара почувствовала, что Тоня всё знает. - Не жди. Не выйдет он. Наотрез видеть не хочет. – Развела руками Варвара, вздохнула, пошла по хозяйству. Тоня стоит, не уходит. «Да что ж она не уходит!» – Злится в доме Егор. Глянул он незаметно в окно, как мать сказала, что Тоня пришла. Сердце на мгновение ожило. Вот она, Тоня его, похудела, но всё такая ж красавица, а он что? Обрубок. Час, другой идёт, а Тоня и с места не сдвинулась. Не выдержал Егор, выкатился на крыльцо: - Ну что, и сейчас, скажешь, что любишь?! – Крикнул, а сам кулаки сжимает, чтоб слёзы из глаз не брызнули, боится увидеть, как развернётся Тоня, да уйдёт. Тоня только этого и ждала, к крыльцу подбежала, на колени опустилась, руки ему целует, плачет, шрам на щеке гладит. - Сказала: «навсегда», значит навсегда. – Шепчет. Не выдержал Егор, прижался к любимой, зарылся лицом в чёрных её волосах, макушку целует, а у самого слёзы. Вскоре и Галка узнала, что Егор вернулся, но не пришла. Ойкнула, рот ладонью прикрыла, когда соседи рассказали, что без ног. И уехала. Ещё когда немцев из деревни гнали, познакомилась она с одним солдатиком охотником из Якутии. Влюбился в русую красавицу с первого взгляда. После войны не забыл, приехал, с собой звал. Не согласилась тогда Галя, а сейчас согласилась. Потом письма родным писала, рассказывала про северные снежные зимы, фотокарточки слала: она в пушистой меховой шубке, счастливая, улыбается, да три мальчишки рядом, узкоглазенькие в отца. Егор и Антонина со свадьбой тоже не тянули. Через месяц уже вошла Антонина хозяйкой в его дом. Варвара невестку хорошо приняла. Бабка Александра свой домишко на окраине не оставила, прожила там ещё долго. Два сына Антонина Егору родила одного за другим, а третью дочь Лизоньку. Сыновья на отца похожие, голубоглазые, вихрастые, а дочка – вся в мать, волосы чёрные, глаза большие, тёмные. Год малышке исполнился, бабка Александра приходила поздравить, гостинец принесла, наказала Антонине с Лизой завтра ответно прийти. Тоня с дочкой утром ушла, как с хозяйством управилась, вернулась к обеду. - Договорись, Егорушка, с мужиками, чтоб могилку выкопали. Умерла бабушка. – Попросила она. Легко попросила, без слёз. Егор даже удивился. Нашлась таки пара человек, кто против были, чтоб бабку Александру на общем кладбище хоронили, напоминая, что ведьма. Да только остальные припомнили, скольким людям Шура помогла, да как раненых в войну прятала, выхаживала. Схоронили, хоть и в сторонке чуть. В открытую тогда никто не признался, что хаживали к бабке Александре, но тропинка то в лесу не зарастала. После смерти её к Антонине за советом, да помощью пошли, особо памятуя, как она партизан лечила. Ведьмой никто уж не называл, любили Антонину, за безотказность и чуткость. Знахаркой звали, да и то меж собой, шёпотом. Многим людям Антонина помогла, и с Егором они душа в душу много лет прожили. Ног нет, да руки то на месте, хорошим мастером Егор слыл, без работы не сидел. Сыновья их, как подросли, в город подались, а Лиза при родителях осталась. Говорят, много лет спустя, когда Антонины не стало, именно к ней, Елизавете люди за помощью шли, приезжали, даже издалека. А потом к дочери её… Хотя, может и не были ничего из этого, слухи только… Автор: Светлана Гесс.

Иногда, проходя мимо булочной, она задерживалась у витрины. Смотрела не на батоны и не на слойки с вишней, а на тех, кто покупал. Кто держал пакеты с горячим хлебом в руках, как что-то само собой разумеющееся. Она завидовала их равнодушию. И легкости с какой они принимали решение что-то купить. Завидовала и тому, что им не нужно выбирать: купить багет или таблетки для матери. Для нее такой выбор был роскошью. Невольно замечала то, чего лучше бы не видеть. Как кто-то выбрасывает заплесневелую половину батона в мусор. Как женщина мнет хлебную корочку и бросает голубям. Как мальчик, которому не понравилась слойка, наморщив нос, со злостью швыряет ее в лужу, даже не догадываясь, что кто-то рядом считает мелочь в кармане. В такие моменты Вера готова была плакать от безысходности. Старалась возвращаться мыслями к больной матери, лежащей дома и уставшей не меньше Веры от бесконечных таблеток и уколов. Все деньги уходили на ее лечение. Надежда увидеть, как мать поправиться, как вновь вернется румянец на ее бледное лицо была сильнее голода и усталости. Каждый отказ от еды казался мелочью рядом с этой мечтой. В ее сердце была уверенность, что если она не сдастся, если выдержит, то однажды все изменится. Потому что любовь Веры была сильнее боли и бедности. Возвращаясь домой с пустой сумкой, ее грела мысль, что мама еще может поправиться. Вера оставила учебу ради работы на складе. Работа была тяжелой, монотонной, но приносила доход. Вера знала, что без этих денег они с мамой не справятся. А учеба… учеба подождет. Утро Веры обычно начиналось еще до рассвета. Работа на складе была тяжелой. Коробки, паллеты, бесконечная беготня между стеллажами. Иногда руки дрожали от перенапряжения, а ноги требовали отдыха. Вера уходила с работы уже поздно вечером - уставшая, но с чувством выполненного долга. Дом встречал ее тишиной и слабым светом ночника в комнате матери. Каждый ее шаг был осторожен, чтобы не разбудить маму, которая боролась с болезнью. Несмотря на усталость, Вера находила силы приготовить теплый чай, проверить лекарства, аккуратно поставить уколы. Ее руки тряслись, но она старалась не показывать этого. В такие моменты мысли возвращались к учебе, к тому, каким могло бы быть ее будущее, если бы не пришлось выбирать между книгами и жизнью близкого человека. Но никакого выбора на самом деле не было. Был только долг. Любовь и забота, которые давали ей силы жить и верить в лучшее. *** В день зарплаты Вера купила самые простые продукты. По дороге домой зашла в булочную за хлебом. Взяла самый простой, нарезной, из нижнего лотка. На кассе она автоматически отсчитала мелочь. На выходе столкнулась с кем-то плечом. Не больно, но неожиданно. — Извините, — сказал мужчина. — Ничего, — тихо ответила Вера, уже отворачиваясь. Он задержался на секунду, будто хотел что-то добавить, но не стал. Вера пошла дальше. Только когда отошла на несколько шагов, вдруг обернулась. Мужчина стоял у витрины, смотрел на прилавки, но не заходил. Она вернулась, подумала, что возможно ему, как и ей не хватает на хлеб. Предложила помощь. Мужчина странно на нее посмотрел. Вере стало стыдно. Она покраснела, извинилась и ушла. Подумала, что оскорбила человека. На следующий день она снова его увидела. Он сидел на лавке неподалеку от склада, где она работала. На коленях у него лежала стопка чертежей или бумаг. Он ел яблоко и читал что-то, спокойно, не спеша. И потом еще раз. Уже ближе к вечеру, когда она вышла после смены. Он стоял возле автомата с кофе, нажимал кнопки с таким сосредоточением, будто решал что-то важное. Он посмотрел на нее, кивнул. — Снова встретились. Вера не ответила. Просто кивнула в ответ. И пошла дальше. Через пару дней он появился снова. В тот момент Вера заканчивала разгрузку и выносила коробки за склад. Он стоял неподалеку, будто случайно, будто просто проходил мимо. — Здесь тяжело работать? — спросил он, не навязчиво. Вера не сразу поняла, что вопрос к ней. Остановилась, прижала руки к пояснице. — Нормально, — сказала. — Привыкаешь. Он кивнул. Не стал расспрашивать. Но и не ушел. — Я Сева, — добавил через паузу. — Здесь черчу иногда. У соседей, в конторе. — Вера, — тихо представилась она. С этого все и началось. Ни о чем важном они тогда не говорили. Просто иногда встречались: у выхода, возле лавки, у автомата с кофе, в начале улицы и у входа в булочную. Иногда он говорил, иногда молчал. А Вера слушала или не слушала вовсе, просто стояла рядом. Он протягивал ей кофе из автомата не спрашивая, какой. Иногда угощал яблоком. И она брала. Тоже без слов. Она не рассказывала про мать. Про склад. Про мелочь на хлеб. Про то что не может позволить себе тратить деньги на кофе из автомата. Не потому что стыдилась, нет. Просто он не спрашивал. А она не хотела, чтобы ее слова звучали как жалоба. Ей казалось, что он просто случайность. Человек, с которым пересекаешься по маршруту, встречаясь на привычной остановке. Утром они опять встретились. В тот день небо было низким и серым, и дождь шел как-то упрямо. Сева снова стоял у кофейного автомата. Вера подошла молча. В ее глазах читалась усталость. Он протянул стакан. — С молоком. Сегодня почему-то подумал, что ты пьешь с молоком. Вера взяла. Отпила маленький глоток. Хотела поблагодарить, но не нашла слов, только кивнула. — Ты всегда такая тихая? — спросил он. Она пожала плечами. — Я просто не всегда хочу говорить. Он не обиделся. Но Вере почему-то стало стыдно за свой ответ. Они постояли минуту, вторую. А потом она вдруг сказала, тихо, почти себе: — Мама у меня больна. Все, что зарабатываю, уходит на нее. Я... это не жалоба. Просто, чтоб не молчать совсем. Мне нечего тебе вернуть за кофе. Он не ответил сразу. Не стал говорить: «мне жаль», и высказывать прочие соболезнования. Только коротко кивнул. Вера опустила взгляд, пальцы сжали стакан с кофе. — Иногда бывает так тяжело…— тихо сказала Вера, почти шепотом. — Я не привыкла делиться. Но сегодня... просто хотелось сказать. Он посмотрел на нее с такой мягкостью, что сердце сжалось от неожиданной нежности. — Я не буду требовать объяснений, — ответил он. — Но если захочешь, я всегда выслушаю. Она вздохнула. — Спасибо. *** На следующий день он не появился. И Вера поняла, что ждала. Неосознанно ловила взглядом у автомата, у поворота, возле лавки, но его не было. И день сразу стал длиннее, воздух тяжелее. Она даже не заметила, как забыла купить хлеб, как забыла, что у нее болит спина, как мысли о болезни матери сменились другими. На следующий день они встретились у аптеки. — Привет, — сказал он. — Прости, чертежи надо было сдать в ночь, не спал. Он протянул ей что-то в маленьком пакете. — Что это? — Крем. Ты спину часто держишься. Я заметил. Вера взяла. Не сказала ничего. Только сжала пальцами крепче пакет. — У меня нет денег, чтобы все время брать у тебя, — вдруг сказала она. — Я еще ничего тебе не дал, — спокойно ответил он. — Там у булочной, когда ты предложила помощь... Меня тронуло. Вера не ответила. Он же грустно улыбнулся. Не стал продолжать. Просто подумал, что возможно та помощь была предложена на последние деньги. Он не нуждался. Никогда и ни в чем. Ему в тот момент даже стало смешно. Ведь булочная возле которой они столкнулись принадлежала его отцу. Он мог брать от туда все что угодно. Но обычно фыркал на предложения отца и матери. В следующие недели все шло, как будто само собой. Он ждал ее у кофейного автомата, но не каждый день. Как-то раз она заметила на боку стакана сердечко. Она сначала подумала, что показалось, но нет. Сердечко было. Они гуляли пару раз по дороге домой. Он провожал до двери квартиры. Рассказывал про здания, и разные детали. Вера внимательно слушала, но мало что понимала. Домой зайти не приглашала. Однажды вечером, когда мама уже спала, а чайник только закипал, Вера набрала его номер. Долго держала палец над экраном. Но все-таки нажала. — Привет, — сказала. — Ты говорил, если захочу поговорить... — Я слушаю, — ответил он. Она села на пол, прислонилась к шкафу и начала говорить. Обо всем что наболело. Она не жаловалась, просто делилась всем, что накопилось на душе. Он почти не перебивал. Только однажды сказал: — Ты сильнее, чем думаешь. И Вера заплакала. Слова отозвались в сердце. Когда она проснулась на следующий день, мир уже не казался обычным. Внутри у Веры появились новые чувства. Словно та тихая ночь, когда она наконец позволила себе открыть душу, наполнила воздух теплом. Вечером раздался звонок в дверь. Она удивилась, пошла открывать. На пороге стоял он — Сева. В руках у него была большая коробка, наполненная свежим хлебом и булочками. Рядом стояли пакеты с продуктами. — Захотелось угостить вас с мамой, — сказал он с легкой улыбкой. — Решил, что ты будешь не против. Вера впустила его. Мама, как назло, не спала, но только буркнула из-за двери: — Гость? Ну хоть кто-то приходит, а то я думала, ты совсем одна. Неужели жених? Сева улыбнулся и спокойно сказал: — Добрый вечер. На кухне он аккуратно разложил хлеб и булочки на столе, словно был здесь не впервые. Нашел нож, открыл шкаф, налил воду в чайник. Вера наблюдала за ним. — Ты не обижаешься, что я не впускала тебя? — спросила она тихо. Он пожал плечами: — Я знал, что однажды ты пустишь. Просто не знал когда. Вчера ночью понял… Она села за стол и смотрела, как он бережно разрезает хлеб и подает ей кусочек. Потом, между глотками чая, Вера тихо сказала: — Никогда раньше никто столько не делал для меня. Просто. Без повода. Ну… кроме мамы. Он посмотрел на нее дольше обычного и ответил: — Это не просто так. Разве не видно, что ты мне не безразлична? В тот момент в сердце Веры словно что-то оттаяло. Слезы неслись тихо, но уже не от боли, а от неожиданного тепла. Он остался дольше, чем это позволяли приличия. Не потому, что планировал, а потому что просто не мог уйти. В тишине кухни слышался лишь тихий шум чайника. Вера сидела напротив, стараясь не смотреть прямо на него, но руки сами искали тепло его ладони на столе. — Ты хочешь, чтобы я остался? — тихо спросил он. Она задумалась и чуть кивнула. — Просто побудь рядом. Мне это важно. — Она сказала это почти шепотом, потому что боялась, что он уйдет. Он улыбнулся. — Тогда я здесь. Пока не прогонишь. — Не прогоню. — Ответила Вера. — Никогда. Он накрыл ее руку своей ладонью. *** Дни шли. Мама шла на поправку. Ее голос стал чуть громче, а улыбка теплее. Вера видела, как она оживает, и сердце наполнялось надеждой. Сева все это время был рядом не только с Верой, но и с ее мамой. Приносил лекарства, помогал по дому, не спрашивал лишнего. Просто делал. Вера смотрела на него и не понимала, чем заслужила. Однажды, поздно вечером, он вернулся с тяжелым пакетом. — Там сухофрукты. Ты говорила, она любит. — Я не помню, чтобы говорила… — растерялась Вера. Он только пожал плечами. — Может, показалось. И мама, к их удивлению, вдруг действительно попросила: — Дочка, дай кураги… И когда жевала медленно, как будто вспоминая, как это жить, у Веры защипало в горле. А Сева был за столом, спиной к ним, что-то чертил на бумаге. Просто сидел, как будто это все и есть его жизнь. А однажды, возвращаясь с аптеки, он остановился у порога и сказал: — Вера, давай жить вместе. Не торопясь, просто чтобы быть рядом каждый день. Я без тебя больше не хочу засыпать. Она не ответила, просто прижалась к нему, чувствуя безграничную любовь в своем сердце. Черная полоса сменилась светлой... И мечты оказались реальностью. Вера считала, что любовь и надежда победила все трудности в ее жизни. А на столе... На столе у Веры всегда теперь был свежий хлеб. Автор: Adler. Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 🙏

Жизнь, как пушечный выстрел. Мы все знаем её начало, но ещё не знаем конечной точки. И летим. Но есть взлёт, кульминация, есть и финал.А здесь все написано: вот оно начало, вот он - конец. Так просто - несколько цифр и вся жизнь.Хожу - читаю. Близкие пишут слова прощания на мраморных плитах. И так душевно, и так понятно, как были дороги эти люди своим близким.Вот семейная пара, они долго прожили вместе, и теперь, как водится, покоятся рядом.На мраморном памятнике мужской портрет и надгробная надпись:Где б ты ни плавал, всюду к тебе,мой милый,Я прилечу голубкой сизокрылой ...А рядом другая плита- близнец, с милой голубкой и женским портретом.А на ней:О, голубка моя, будь со мною, молю,В этом синем и пенном просторе,В дальнем родном краю.Слова известной песни не гармонировали с другими могильными надписями, выгравированными на мраморных плитах.Музыка души двоих. Их уже нет, а песня эта осталась. И звучит она в сердцах близких, как песня отца и матери...Почему именно эти слова оказались тут? Вопрос. А ответ прост: есть песни, которые вписались в наши судьбы так тесно, что и не разделить. Бывает такое.Песни состоят из того же материала, что и души. Они проникают из мира в мир почти беспрепятственно.Одна строка прозвучала - и вернула дуновение души близкого человека. Миг - мгновение безвременное. Ты его совсем слегка вдохнул, но понял - это душа крылом задела. Душа мамы, душа отца.***Полный и слегка неуклюжий Юрка брёл за двумя девчонками. Наташка плакала, Валя ее успокаивала. Он брёл в отдалении, чтоб не раздражать. Наташа ему уже высказывала претензии за то, что он таскается за ней. Не было взаимности. Наташе нравился Витька. Этот наглый, бандитского вида Витёк, нравился всем почти девчонкам. Неужели не видят, что он непутёвый?Но Витёк умел преображаться - как только брал в руки гитару и начинал орать блатные песни - девчонки таяли.Вот также и с Наташкой - покуражился, попровожал. А когда дело дошло до "позажимать в подъезде", Наташа дело притормозила. Витьку́ это не понравилось, и он быстренько пошёл провожать другую.Юре давно уже нравилась Наташа, и ничего поделать с собой он не мог. Каждую субботу, когда вся молодёжь города бегала в парк на танцы, он шёл к её дому, ждал, когда она выйдет, а потом шествовал следом. Он не спускал с неё глаз в клетке танцплощадки, а потом, также по-шпионски, провожал домой.Наташа это знала, пыталась с ним поговорить, но поняла, что это бесполезно.А потом случилась судьбоносная драка. Когда задиристый Витёк с двумя дружками в аллее парка начал приставать к Наташе с подружкой - оскорблять, хватать их за руки, пытаться поцеловать - на защиту выскочил Юрка. Весь красный и разъяренный, он бросался на обидчиков девушек, а те толкали его и ржали во весь голос. На защиту встали и сами девочки, и подоспевшие прогуливающиеся парочки.Потом Юра и Наташа остались вдвоём на аллее звучащего музыкой мегафонов парка.- Ты зачем полез в драку? Их же трое!- Как зачем? Они ж к вам приставали. И за что он тебе так уж нравился!- Он поёт хорошо. Ты же слышал его песни?- Нет. Я такие не люблю.- А какие тогда любишь?И тут из мегафона на столбе рядом с ними раздалось:Когда из твоей Гаваны уплыл я вдаль,Лишь ты угадать сумела мою печаль.Заря золотила ясных небес края,И ты мне в слезах шепнула - любовь моя.Где б ты ни плавал, всюду к тебе, мой милый,Я прилечу голубкой сизокрылой,Парус я твой найду над волной морскою,Ты мои перья нежно погладь рукою.Голос Шульженко обволакивал аллеи парка.- Вот такие я люблю, - и Юрка махнул рукой в сторону мегафона.Потом он подал Наташе руку в приглашении на танец. Она по инерции встала со скамьи, начала танцевать, но потом сообразила, что здесь не танцуют, и хотела было сесть, но идущая мимо пожилая пара вдруг присоединилась к ним и начала выводить незамысловатые па танго. Затем в паре закачались ещё две девушки, а через минуту таких пар уже было несколько.А Шульженко выводила:О, голубка моя, будь со мною, молю,В этом синем и пенном просторе,В дальнем родном краю.О, голубка моя, как тебя я люблю,Как ловлю я за рокотом моряДальнюю песнь твою.Одна единственная песня в течение трёх минут может полностью изменить химию чувств. Ничто в мире не способно на это ... кроме музыки.Из неуклюжего полноватого подростка Юра вытянулся в стройного и симпатичного парня. Он закончил речнуху, а потом поступил в военно-морское училище. Наташу он от себя так и не отпустил. Женились, когда он ещё не окончил училище. И Наташка писала в письмах:Где б ты ни плавал, всюду к тебе, мой милый,Я прилечу голубкой сизокрылой...А потом, когда было уже двое детей, когда морское судоходство, как и всё в стране, терпело кризис, пришлось из флота уйти.Юра успел поработать везде: и на стройке, и в торговле, и в охране. Пока не выяснил, что работает, в общем-то, на бандитов. Он попал под пули разборок.А когда очнулся в реанимации с жуткой болью во всем теле, в голову лезла только одна строка:Ты мои перья нежно погладь рукою...Они продали квартиру, купили дом в деревне, завели хозяйство. А вечерами напевали строки "Голубки" вместе с подрастающим сыном и дочкой. А когда накопили денег, купили магнитофон-кассетник и слушали Пугачёву.Когда я вернусь в Гавану, в лазурный край,Меня ты любимой песней моей встречай.Вдали от Гаваны милой, в родном краюЯ пел день и ночь прощальную песнь твою.Всё можно пережить, если подобрать нужную песню.Выжили.А потом его опять позвали - вернули на флот. Пришлось подучиться. Семья ждала.А он, приезжая, перевирая мотив, напевал, обнимая сзади за плечи:- О, голубка моя, будь со мною, молюВ этом синем и пенном просторе,В дальнем родном краю.О, голубка моя, как тебя я люблю,Как ловлю я за рокотом моряДальнюю песнь твою.И вот он уже капитан большого морского судна, у него загранки, городская квартира и благополучие. А песня вросла в семью. Она помогала тогда и вдохновляла теперь.И на 50-летие совместной жизни дети и внуки, не сомневаясь, пекут торт с голубкой и заказывают им эту песню. Они поют ее всей семьёй.И когда случился инфаркт, она сидела у его кровати в больнице, гладила его руку и напевала: - Где б ты не плавал, всюду к тебе, мой милый, Я прилечу голубкой сизокрылой, Парус я твой найду над волной морскою, Ты мои перья нежно погладь рукою. Всё можно пережить, если подобрать нужную песню. Она знала, какие слова гравировать на могильной его плите. А дети позже на ее плите песню продолжили. Все мы - лишь часть какой-то песни. Главное - найти её... Как ловлю я за рокотом моря Дальнюю песнь твою. Автор: Рассеянный хореограф.

Это мама девочки таким способом хотела уберечь свою детку от ошибок. Мол чем меньше времени свободного, тем лучше, некогда о глупостях думать будет. И ведь так и было. Пока ее друзья, подруги и одноклассники гуляли по улицам, дружили, влюблялись, и ходили на дискотеки, Анюта грызла гранит науки, ездила по олимпиадам и соревнованиям. О глупостях и правда не думала, потому как попросту времени не хватало на все эти мысли. После школы Анечка планировала поступить в институт, на юридический факультет, и не абы как, а на бюджет. Мама сказала, что юристы- они на вес золота, работа хлебная, и не пыльная. И ведь все шансы у нее были. На золотую медаль шла, к экзаменам готовиться начала еще с начала года. Хоть и пугали ребятишек невиданным доселе зверем под названием ЕГЭ, мол первый, пробный экзамен будет, если что не так пойдет, пересдадите, а не боялась Аня, уверена была в своих знаниях. Экзамен Анечка сдала блестяще, только вот про институт пришлось забыть. Какой уж тут институт, когда живот огромный впереди Ани идет? Ой, что было-то! Мама кричала, ругалась, плакала, все пыталась выпытать, кто тот подлец, что пузом дочку наградил. Бесполезно. Молчала девушка, словно воды в рот набрала. Так и не сказала, кто тот отец- подлец, и когда успела Аня живот нагулять при столь плотном графике. Тихушница, что с нее взять? -Разве такому я тебя учила, Анька? И что теперь будет? Вместо института, вместо веселой студенческой жизни что тебя теперь ждет? Пеленки да ползунки, и крики на всю ночь. Что же ты раньше-то не сказала, дочка? Ведь можно же было все исправить! Молчала Анна, матери не перечила, понимала, что ошибку совершила. Да что уж теперь говорить об этом, когда дело сделано, и новый человек вот-вот появится на свет. Отец- подлец вскоре сам объявился. От горшка 2 вершка, а сознательный, гад. Как узнал, что Анна в положении, так и приехал. Внук соседки, что на первом этаже живет. Оказалось, что согрешили детки на каникулах новогодних, когда Никитка к бабушке в гости приезжал. Родители и в праздники на работе пропадали, вот молодежь и увлеклась, изучали так сказать анатомию. Дети совсем, что с них взять! Оба только 11 классов закончили, а уже у самих дитё будет. А куда деваться, когда дело сделано? Платье невесте купили, жениху костюм, быстренько гостей назвали, да свадьбу сыграли, пока платье мало не стало. Решили, что жить будут у бабушки Никиткиной. А что? Она одна живет в 3-х комнатах, вот и будет молодежь под присмотром. И Анины родители опять же рядом. Никто и не думал, что брак этот будет долгим, да счастливым. Что Аня, что Никита еще и жизни не нюхали, не нагулялись. Разведутся, что уж там! Вот такие прогнозы у всех окружающих были, люди даже ставки делали, сколько этот брак продлится. Родился сынок у молодых. Не просто мальчишка, а целый Владимир Никитич. Это папа молодой так сына сразу величать стал. Вопреки прогнозам матери сынок спокойным был. Ночами не капризничал, давал молодым родителям поспать, понимая, что им и так непросто. Аня с ребенком дома сидела, Никита учился в ПТУ, а после учебы подрабатывал. Конечно, больших миллионов не зарабатывал, но хоть что-то, да и родителям немного проще, ведь они молодых содержали. Когда мама Анютки узнала, что дочка снова беременна... В общем, ничего хорошего не сказала. Единственная фраза, которая слышалась сквозь сплошной мат- ну что ты творишь, Анька? Тебе бы на работу выйти, или учиться пойти, а ты нищету плодишь... Тихушница ты, Анька! Поорала- поорала, да успокоилась. Все сроки вышли, теперь только рожать. С двумя маленькими детьми гораздо сложнее, чем с одним. И денег не хватает, и усталость хроническая. Ну да ничего, главное, что все живы и здоровы, а еще правильно люди говорят, дал Бог зайку, даст и лужайку. Перед третьим декретом Аня успела немного поработать. Спасибо бабушке Никиты, к подруге в магазин пристроила. Старшему 5 лет, младшему 3 года, и новый ребенок на подходе. Мама, когда узнала, просто материлась. Громко, эмоционально. Бабушка за сердце хваталась, родители Никиты пили корвалол большими фужерами, а сам Никита сделал большие глаза, мол как так вышло? Какой ребенок? Это мол не мое, мне подкинули. Ну Анька, ну тихушница! Анька, бывшая отличница, умница и красавица, ходила с высоко поднятой головой, гордо выпятив живот вперед, и всем да каждому рассказывала, что она счастливая мать и жена, а все эти карьеры- да кому они нужны? О планах жены Никита узнал только тогда, когда она его перед фактом поставила, мол покупаем дом в деревне, будет он у нас, как дача. Оказалось, что третьего ребенка Анька не просто так рожала, а с умыслом, с выгодой, так сказать. Тихушница, что тут поделать? Сама решила, сама родила, сама сертификат оформила, да дом в деревне нашла. Пытался ее Никита отговорить, мол лучше ипотеку взять, в городе жить, чем в деревне, где и работы-то нет, да где уж Анюту переубедить, когда она сама все решила? Домик в деревне- это хорошо. А когда домик хороший, это хорошо вдвойне. А дом и правда хорош был. Как на картинке. Резные окна, перила на крыльце, палисадник перед домом, за домом огород под мелочь. И кухонька летняя имелась, и банька, и даже сарай добротный. Как раз капитала того и хватило на домик. Анька же тихушница, это все знали, поэтому никто не удивился, когда после жаркого лета она сообщила мужу и родителям о том, что поступила учиться. Как? Куда? На кого? Какая учеба, когда у тебя трое детей, Анька? Ты головой вообще думаешь, или у тебя в черепушке кисель? На какие шиши учиться -то будешь? Да и детей куда? Оказалось, что тихушница Анька снова все решила сама. От биржи труда учиться будет, там какая-то программа для молодых матерей, вот и получит она, Анюта, профессию. Пусть не юрист, но и бухгалтер тоже хорошо. Платить ничего не надо, не переживайте, мол, государство спонсирует. Ну, раз такое дело, то с детьми бабушка мужа согласилась сидеть. Нужно же помочь молодым. Когда на следующий год Анька сказала, что переезжает на пмж в деревню, все только рукой махнули, и обозвали уже не тихушницей, а просто дурой. Дура, не дура, а понимала Анька, что бабушке мужа уже тяжело с ними, такими шумными и неугомонными, шутка-ли, трое мальчишек! А там поселок, райцентр. Свежий воздух, воля да раздолье. И с садиком проблем нет, и со школой. А до города рукой подать, и автобус по расписанию ходит. На удивление, Никита С Анькиным решением согласился, хоть и поворчал для приличия, мол как всегда, все сама решила. А какая разница, где работать? Лишь бы платили. На работу Никита вышел, колхоз его с распростертыми руками встретил. А вскоре и Анька работать стала по профессии. Бухгалтер на пенсию вышла, вот Анюту и взяли. Сначала одну корову Анька купила, мол молочко детям нужно, потом вторую, третью. Никите предложила бычков на откорм взять, чем черт не шутит, вдруг согласится? Никита подумал, да согласился. Вдруг да правда выгодно? Нет, ведь и правда, тихушница эта Анька! Когда родители Никиты и Ани узнали, что задумала эта Анька, чуть все волосы на голове не выдрали! Это же надо, а! Бизнесмены недоделанные! Хитромудрая эта Аня, кто ее знает, что у нее на уме? Сама придумает, сама решит. Сроду не посоветуется, сроду не спросит. Делает, как ей надо! И бабка туда же! Было бы кого поддерживать, а то Аньку- тихушницу! А дело все в том, что в самом центре села выставили на продажу дом. И не просто дом, а дом с магазинчиком. Ну знаете, такие маленькие магазинчики у дома? И загорелась эта тихушница Анька дом тот купить, да магазинчиком владеть. Хотела было отдельно магазинчик выкупить, да не согласился хозяин, мол только все вместе, и дом, и магазин. И домик хорош, и магазинчик тоже, да только нет такой суммы у Анюты. С Никитой поговорила, тому идея тоже понравилась. Только страшно как то. Своих денег нет, а на заемные средства бизнес открывать- так себе идея. Бабушка спасла ситуацию. Она как раз у внука гостила, да разговор случайно услышала. Подумала, и решила помочь внуку. А что? Найдется для нее уголок в их доме, и будет бабушка с ними жить. Давно мечтала выйти на пенсию да в деревню податься. Квартиру быстро продали. Часть денег бабушка внуку отдала, на домик с магазином, а вторую часть себе оставила, мало ли что? Вот так стала Анька- тихушница владелицей бизнеса. Хоть и не большой доход, а все побольше, чем зарплата. И бабушка с ними живет, намного легче стало. И за детьми присмотрит, и в магазине вместе ловчее. С колхоза- то Анька решила не увольняться, не выгодно, колхоз корма дает на заработанный рубль, потому и скотинку держать выгодно. Хорошо живет Анька с мужем. И бабушка не жалуется. Она-то давно поняла, то будет толк с Аньки, хорошая девка, даром, что тихушница. Это она молодец, что все молчком делает. Что толку языком махать попусту? Захотела- сделала. Так и надо. А Аня смеется, и всегда говорит, что если бы слушала окружающих, и делала так, как говорят люди, у нее до сих пор и детей бы не было, и мужа. А уж про магазинчик и домик в деревне только мечтать и оставалось бы. Кому они нужны, юристы эти? Их везде полно, хоть литовкой коси. Трудно конечно было, но ни о чем Аня не жалеет. Никита свою Анюту любит, и во всем поддерживает, потому что понимает, мало таких женщин, как Анька, которые не говорят, а делают. Рядом с ней и он таким же тихушником стал, все больше не словом, а делом доказывает свою любовь. Те, кто Аньку плохо знает, завидуют ей, мол живет в шоколаде, все ей легко дается. А легко ли? Хоть и тихушница она, но ведь далеко не дура. Молодец она большая, эта Анька- тихушница. Счастливая. Автор: Язва Алтайская. Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 😇

Впрочем, тётя Вера только называлась тётушкой, а по сути была ещё совсем молодой и красивой женщиной. У них с моей мамой большая разница в возрасте, так бывает. И когда мамы не стало, она не побоялась взять надо мной опеку, хотя я был уже подростком, и меня сильно штормило в плане жизненного самоопределения. Я глубоко переживал утрату, пытался то погрузиться в занятия, и тогда учился очень хорошо, то вдруг у меня срывало планку и я совсем переставал ходить в школу. А иногда не являлся и домой. В ту пору я увлёкся мотоциклами, случайно прибившись к парням, днями пропадавшим в гаражах, а по ночам гоняющим на своих железных конях по городу. Сначала я просто смотрел на мотоциклы, слушал разговоры и считал за счастье прокатиться пассажиром у кого-то за спиной. Потом старший из них, которого ребята звали Мазаем за небольшую плохо растущую бородёнку, однажды подвёл меня к мотоциклу. - Нравится? Я кивнул. - Хочешь такой? Снова утвердительный кивок. - Так вот, шкет. Это удовольствие не из дешёвых. Хороший агрегат дороже машины стоит. Чтобы купить, заработать придётся. А работу хорошую без образования не найдёшь. Если это твоя мечта - иди к ней. Только правильным путём. - А вы? - Нерешительно спросил я. - А что мы? Шлем с Дедом в универе учатся, Титан и Коса - спортсмены. Они на своих соревнованиях побольше меня зарабатывают. А у меня бизнес свой. И ты учись. Байк он не для нищих. - Приходить хотя бы можно? - Я независимо выдернул плечо из-под его руки. Мне почему-то показалось, что Мазай гонит меня. - Приходить можно и нужно. Научим тебя с мотоциклами управляться, лишним не будет. Но так, чтобы на школу не забивать. Понял? - Понял. Вера, которая в последнее время искала меня по ночам, выдохнула с облегчением. К парням я ходил, но уроки прогуливать перестал, и очень прилично сдал экзамены. - Можешь ведь, Владислав! - Назидательно заметила директриса, вручая мне аттестат. Я смог. Поступить, уехать, отучиться и даже найти хорошую работу. Говорят, аппетит приходит во время еды. Я не хотел начинать с малого и копил сразу на хороший байк. Поэтому и отпуск, который выпал на середину весны, решил провести дома. Вот только поехал навестить Веру. Она обрадовалась, выскочила ко мне на минутку с работы, обняла. - Вот же, Владька-Гaдька! Ты почему не сказал, что приезжаешь? - Сюрприз хотел сделать. - Сделал. Дома есть нечего. - Ты что, голодаешь здесь без меня? - Худею. Шутка. Просто работы много, готовить времени нет. Я на перекусах. - Ладно, вечером пойдём в ресторан. - Какой ресторан, Владик? - В кармане у Веры зазвонил телефон. Она торопливо сунула мне ключи. - Держи. Всё. Мне надо бежать, уже ищут. Я пошёл через парк рядом с её работой. И там увидел девушку. Худенькая, почти прозрачная, словно невесомая, с шапкой светлых длинных волос, она стояла в свете солнечных лучей, протянув к ним руки, улыбалась и выглядела абсолютно счастливой. Такой счастливой, что я остановился. - Растаешь, Снегурочка! Девушка распахнула неожиданно тёмные глаза и улыбнулась теперь уже мне. - Ну, это не так просто. Никогда в жизни не видела такой красивой весны! - По-моему, самая обыкновенная. Как и все остальные. - Что ты! В этом году так рано появились первые листья, птицы поют совершенно по-особенному. И тепло, как летом. - Кто-то влюбился? Радость в её взгляде сменилась задумчивым удивлением. - Влюбиться? Было бы неплохо. Но да, влюбилась! В эту весну. Она опять засмеялась, а я представил, как мчу по ночному городу, а худенькие руки обнимают меня, и длинные волосы развеваются от ветра. - Ты любишь скорость? Девушка кивнула. - А мотоциклы? - Я никогда не ездила на них. Но, наверное, люблю. - Когда куплю свой байк, прокачу тебя. - А когда купишь? - Скоро. Осталось совсем немного. - Осталось совсем немного... - Повторила моя новая знакомая. - Ладно, я подожду. Мы познакомились. Её звали Света. - Редкое имя. - Заметил я. - В моём классе не было ни одной Светы. - Папа назвал. - Она улыбнулась тепло и нежно. - Сказал, что человек должен нести свет в этот мир. - Получается? - Что? - Нести свет? Она пожала плечами. - Не знаю. Я мечтала стать врачом. Но не получилось. Да, в "мед" поступить непросто. В моём классе девчонки тоже не прошли по баллам. - Профессия, конечно, хорошая. - Успокоил её я. - И нужная. Но ведь есть и другие. Хотя, если очень сильно мечтаешь о чём-то, то добиться этого вполне реально. Слушай, а пойдём погуляем по городу? Мне не хотелось расставаться с ней. Я впервые испытывал такие сильные чувства при взгляде на девушку. - Ты же с сумкой. - Ну и что, она не тяжёлая. Хотя можно забросить её домой. Она пошла со мной смело, ни на минуту не задумываясь. Настоящая подруга байкера. С ней было легко. Мы гуляли до самого вечера. Тётушкины ключи я оставил соседке. Но Вера всё же позвонила. - Владик, ты где? - Вера, я встретил потрясающую девушку и, кажется, влюбился. Ресторан не отменяется, просто немного переносится. - Ого! Как быстро всё происходит в твоей жизни. Я рада, что хотя бы хорошее, но всё равно, будь осторожен. - Верочка, я уже не маленький. - Ты говоришь так последние лет десять. Я привыкла. - Не волнуйся. Люблю тебя. Света внимательно слушала наш разговор. - Кто эта Вера? - Сестра моей мамы, моя родная тётя. Мама умeрла, когда я учился в восьмом, а Вера... Она самый близкий мой человек и лучший друг. Видишь, волнуется. А твои родители? Проблем не будет? - Мама звонила, когда ты относил сумку. Я предупредила, что буду поздно. - Значит, можно ещё погулять? - Можно. Мы бродили по тёмным весенним улицам. Света читала стихи. Она знала их великое множество, и мне, не обладающему хорошей памятью и любовью к поэзии, оставалось только удивляться и слушать. А слушать её я готов был вечно. Несколько раз я порывался покормить свою спутницу, осознавая, что гуляем мы уже довольно долго, и она, должно быть, голодна, но Света неизменно отказывалась. Вернулся я поздно. Вера спала, оставив входную дверь незапертой. Но стоило мне переступить порог, тётушка открыла глаза. - Ты чего? Я же взял запасные ключи. Она досадливо махнула рукой. - Представляешь, а я даже не посмотрела. Проводил? - Вера, она такая... - Знаю. Самая лучшая. Владька, у тебя на лице всё написано. Голодный? - Ага. - Там макароны с тушёнкой. Колбаса, хлеб, чай. Извини, всё, что нашлось в доме. В магазин идти не было сил. Завтра. - Пойдёт. Вера, я звал её в кафе. Отказалась. - Полненькая? - Что ты! Вот такая. - Я показал толщину пальца. - Значит, дело не в диете. Наверное, просто постеснялась. И в наше время встречаются скромные девушки. - Вера, она такая... Я даже не знаю, как тебе рассказать. Я рассказывал про Свету, пока не увидел, что Вера спит. Улыбнулся, поправил одеяло и пошёл на кухню. Ел остывшие макароны и всё время видел перед собой большие тёмные, как у оленёнка, глаза. Теперь мы встречались ежедневно. Я впервые видел такого жизнерадостного человека, как Света. Она умела видеть хорошее в трудном, красивое в самом непривлекательном, обнадёживающее в безнадёжном. Эта девушка не умела и не хотела говорить о плохом. Мир вокруг казался ей прекрасным и удивительным, и она, действительно, словно сама излучала свет. Однажды, гуляя, мы нашли маленького пищащего котёнка. - Какой малыш. - Света взяла его нв руки и озабоченно огляделась. - Смотри, Влад, он один. Кошки не видно. Твоей Вере не нужен котёнок? - Вера на работе целыми днями. - Вздохнул я. - Сама забывает поесть, куда тут котёнка. А у меня квартира съёмная. Договор аренды без животных. А к тебе? - Я бы очень хотела. - Впервые за все эти дни я видел девушку такой грустной. - Нельзя. - Аллергия? У тебя? У мамы? - Почти. Владик, нам надо найти ему хозяина. Тот вечер котёнок провёл у меня за пазухой, вцепившись острыми коготками в ткань рубашки. Света улыбалась людям, предлагая взять малыша. Они улыбались в ответ и отказывались. И лишь одна старушка молча и ласково взяла котёнка, чуть сжала пальцами мою руку. - Ничего, милый, как знать, может, и обойдётся. Я не понял ни слова из того, что она сказала, старые люди порой говорят о чём-то своём, но ответил. - Спасибо. Котёнка ведь она взяла. А потом Света исчезла. Просто однажды сказала мне. - Владик, ты - лучшее, что было в моей жизни. Нам больше не надо встречаться. Это хорошо, что ты уедешь. И пропала. Отпуск подходил к концу, мне, действительно, пора было возвращаться на работу, а её телефон оказался выключен, дверь никто не открывал. - Вера, я не знаю, что могло случиться. - Я нервно вышагивал по комнате. - Мы не ссорились. Она просто исчезла. - Владик. - Вера сочувственно посмотрела на меня. - Ну, найди её в соцсетях. Тебе лучше знать, как это делается теперь. Фотография есть? - Есть. - Я торопливо достал телефон. Как-то так получилось, что я сфотографировал нас с ней во время прогулки. Вера долго смотрела на экран, лицо у неё изменилось. - Владька, это и есть твоя Света? Где ты познакомился с ней? - В парке, около твоей больницы, когда от тебя шёл. А что? Она посмотрела на меня с жалостью. Последний раз такое выражение лица я видел у неё на маминых поминках. Тогда Вера смотрела так же. - Эта девочка - наша пациентка, Владик. И уже давно. Очень стойкая, упрямая. Столько химиотерапий. Там операция нужна. Но слишком ничтожный процент успеха. И дорого. Им вряд ли удастся собрать деньги. Я не мог поверить. Моя Вера работала в онкологической больнице и никогда не рассказывала про своих пациентов. Но я всё равно кое-что знал об этом. - Химия? А волосы? - Какой же ты глупый, Владька. Взрослый, а глупый. Парик. Хороший парик. А ещё сейчас можно наклеить ресницы и сделать татуаж бровей. - Но человек, который... - Я всё ещё не мог поверить. - Вера, да она вела себя, как самый счастливый человек на свете. Это невозможно. - Я же сказала, Владик. Твоя Света - очень сильная девушка. Можно всю жизнь ныть, как тебе плохо, а можно отмеренный судьбой и врачами кусочек жизни прожить, наслаждаясь каждым мгновением. Эта девочка такая. Она радовалась, что дожила до весны. Сейчас мать повезла её на консультацию в Москву. Не желает сдаваться. - И что, ничего нельзя сделать? - Ты не услышал: ничтожно малый шанс при дорогостоящей операции. - Но он есть? - Есть. Денег нет. Их прежде всего. Слишком много тех, кому нужна помощь, и слишком мало у этих людей времени. - Вера, а ты можешь узнать, куда переводить деньги?.. Я снял все свои сбережения. Сбор закрыли. Ясно, что участвовал в этом не один я. И знаю от Веры, что операцию этой девочке сделали. Я больше никогда не встречался со Светой, они с мамой уехали из нашего города, но точно знаю, что помог кому-то там, наверху, подарить ей этот шанс. Шанс, на который она уже не надеялась и не хотела обременять этой безнадёжностью меня. Человеку ведь легче, когда он не знает... Я давно встречаюсь с другой девушкой, снова коплю на свою мечту и ни о чём не жалею. Потому что есть вещи, несопоставимые ни с какими деньгами. И есть люди, которые умеют видеть свет даже в кромешном мраке и дарить его другим. Автор: Йошкин Дом.

Соня в детском доме была совсем недавно – ее мать умерла от передозировки, а других родственников у нее и не было. Это было не так уж и плохо – девочка была хотя и беспризорная, но домашняя, к какой-никакой любви приученная. Первое время сложно им было, но через год все сладилось – Соня из тощего ребенка с синюшной кожей превратилась в румяную куколку, послушную и ласковую, только вот читать никак не хотела учиться. - Кеша, да оставь ты ее, в школе научат, – успокаивала мужа Лариса, которую их занятия изрядно раздражали: у нее и так голова болела постоянно, а тут еще и это. Мужу она не говорила, но что-то со здоровьем у Ларисы было не так – стоило ей встать, как в глазах темнело, сколько ни пей анальгетиков, в висках вечно трещит, еще и аппетит совсем пропал. Заподозрила она недоброе и пошла втихую от мужа анализы сдавать – одно, другое, третье... - Да все с тобой в порядке, – говорила ей приятельница, терапевт с опытом. – Ну, гемоглобин немного понижен, но не критично, ты сама говоришь, что почти ничего не ешь. Погоди... А уж не беременна ли часом ты? Ларисе и в голову не могло прийти, что в сорок четыре года она забеременеет – что за глупости, уж если столько лет пытались и ничего... Но к гинекологу пошла, решив, что проблема как раз тут может скрываться – ранний климакс у нее, не иначе. - Э, подруга, четвертый месяц у тебя, поздравляю! – заявила ей знакомая, у которой Лариса много лет лечилась от бесплодия. – Там, где медицина бессильна, помогает только чудо, правда ведь? Эта новость немного ошеломила Ларису – как же так, у нее и возраст уже вон какой, и Сонечка ревновать будет. А вдруг она разлюбит Соню, когда своего ребенка родит? Хоть бы это был мальчик! Иннокентий же был просто на седьмом небе от счастья и каждому встречному рассказывал, что случилось чудо, и в пятьдесят один год он, наконец, станет отцом. Родилась девочка – здоровая, с карими глазками, как у папы, с тугими кудряшками, как у мамы, горластая – не пойми в кого! Тут уж получили они полный комплект всех проблем, по сравнению с которыми нежелание учиться читать казалось милой прихотью: девочка все время орала, просыпалась каждый час, требовала носить ее на руках. По мере взросления легче с ней не становилось: кризис трех лет растянулся на год, в садике была главной задирой, в школе училась плохо, не то, что старательная Сонечка, а про подростковый возраст вообще страшно вспоминать. Полина, правда, помнила это совсем иначе. Ее детство было окрашено бесконечной тревожностью немолодых родителей: туда не ходи, это не пробуй, тут продует, нам покусают. По природе своей она была любопытной и смелой, и жить в этих правилах и ограничениях было непросто, отсюда и подростковые закидоны. А еще она страшно ревновала родителей к старшей сестре – той всегда отдавали самый вкусный кусок, подарков ей доставалось в два раза больше, а ругали ее в два раза меньше, даже когда она заслуживала. Этого отношения Полина не понимала – обычно младших балуют, а тут все старшей и старшей. Она только и слышала: - А Соня в твоем возрасте... - Посмотри, как Соня... И так далее. Полина не знала, что Соня – приемная дочь. Сама-то Соня, конечно, была в курсе, но никогда об этом не говорила, как и родители, а больше кто бы ей сказал? Узнала Полина все случайно, вернувшись домой раньше обычного – голова разболелась, а последними парами все равно были скучные предметы (к тому времени, Соня уже окончила медицинский институт, пошла по стопам родителей и поступила в ординатуру, а Полину с трудом устроили в колледж на дизайнера). День был жаркий, будто еще летний, и дверь была приоткрыта, чтобы создать хоть какое-то подобие сквозняка. Родители были в отпуске, только вернулись из леса, набрав два ведра грибов, и теперь сидели на кухне и начищали их. - Вот все говорят гены, – услышала Полина голос отца. – А на деле – непонятно что влияет. Воспитали мы их одинаково, а ты посмотри, что вышло! Соня хоть и по крови не наша, но похожа-то как на нас! А Полька – родная кровь, только где там наша кровь затерялась – неясно. Так что чушь это все, и гены, и воспитание. Я так считаю, что дело в душе. - Кешенька, ты чего это, в религию решил податься на старости лет? - А почему бы и нет? Кто-то же всех нас создал? И чудеса какие творятся – вон, дочка наша разве не чудо? Нет, Ларочка, как ни крути, а Бог – он есть. Полина стояла онемевшая, не в силах пошевелиться. Она вовсе и не думала подслушивать, но обнаружить себя сейчас уже было поздно. - Если он есть, то пусть образумит как-нибудь нашу девочку, устала я с ней воевать. Хоть бы в колледже училась, правда, что за профессию она себе выбрала... Ну разве это профессия? Хорошо, что хоть Сонечка правильно все делает. Не зря мы ее удочерили. Осторожно, шаг за шагом, Полина отступила к выходу и выскользнула за дверь. Душу ее переполняли смятение и обида – как же так получается, что родная дочь она, а любят больше Соню? До ночи она прошаталась по улицам, дома, как обычно, получила выговор от родителей. Но сегодня он был окрашен как-то иначе, теперь Полина на все смотрела другими глазами. Из колледжа ее отчислили после первой же сессии: в голове так и стояла та мамина фраза «что за профессию она себе выбрала», и учиться совсем не получалось. Папа ругался, мама плакала, а Полине было все равно. Она устроилась барменом в любимую кофейню, где и встретила Толю. Он был высок, широкоплеч, с черной бородкой и весь в татуировках. Даже Соня, когда они случайно ее встретили, прогуливаясь вечером по набережной, начала отчитывать сестру за такого парня – дескать, сразу видно, что он ненормальный, а родителям и вовсе такого нельзя было показывать. И Полина не показывала, тем более они с Толей решили, что поедут жить в Таиланд. Как жить, на что жить, им было неважно, главное, что вместе. Конечно, мама принялась причитать, уговаривала ее остаться – дескать, отец и так слаб, а случись с ним чего, как Полина из своего Таиланда будет добираться? Тут встряла Соня и рассказала родителям про подозрительного парня сестры, и все в их глазах встало на свои места – он заморочил ей голову, и до добра это не доведет. Полина все равно улетела, хотя ей было жаль маму, и, тем более, отца, который и правда в последнее время стал сдавать, жаловался на сердце и почти не выходил из дома. - Какая же ты эгоистка! - сказала Соня. – Вот я ни за что не променяю маму и папу на какого-то татуированного мужика! Полина могла бы ей сказать, что, вообще-то, это не ее родители, но она не была жестокой, пусть злилась на сестру, на самом деле ее любила. - Присматривай за ними, хорошо? – попросила она. Мама была права – Полина не успела на папины похороны. Она вылетела сразу, же как узнала, но все равно опоздала. Дома ее не было четыре года, и она поразилась, как сильно изменилась мама: не то, что постарела, но вся как-то ссохлась, согнулась чуть ли не пополам. - Прогрессирующий артроз, – сухо сообщила Соня. – Пока ты там на пляжах загораешь, я тут за папой ухаживала, а теперь еще и мама на мне. Так что не обессудь – квартиру родители на меня отписали. Полине было наплевать на эту квартиру, ее гораздо больше волновало, что теперь будет с мамой, но забытая почти обида всколыхнулась – и опять все приемной дочери, а родной ничего. Через месяц она вернулась к Толе – к тому времени, они уже объехали несколько азиатских стран, и останавливаться пока не собирались. Он освоил один из языков программирования, настоял на том, чтобы Полина прошла курсы дизайнеров, сам их оплатил, а потом она как-то заинтересовалась созданием сайтов, и все у них пошло неплохо. Жить в теплых местах им нравилось, хотя они еще не определились, где хотят остановиться, может, и на родину вернутся. Уезжала она с неспокойным сердцем, все время стояла перед глазами мамина скрюченная фигурка. Она обещала себе, что минимум раз в год будет приезжать домой, но ее планам не суждено было сбыться – сначала она сломала ногу перед самым вылетом, притом неудачно: долго лечили, делали две операции. После этого Толя вдруг решил, что им нужно пожениться, а то его даже в палату к ней не пускали, пока она в больнице лежала – кто он, не муж же? Сначала свадьба, потом Толю пригласили в Китай на работу, так что в следующий раз она смогла прилететь только через три года. Дверь не открылась ее ключом, что было неудивительно – вместо старой, с потертой ручкой и привычными царапинами, блестела новая, железная. Полина предупредила сестру, что прилетит (мама теперь редко брала трубку, зрение у нее упало, и сама она с телефоном не справлялась, но Соня регулярно набирала Полину и давала им с мамой поговорить), так что в дверь позвонила смело. Встретил ее незнакомый мужчина, высокий импозантный красавец, она даже подумала, что дверь перепутала. Но из-за его плеча показалось чуть испуганное лицо старшей сестры. - Полина, как хорошо, что ты прилетела! Заходи, заходи! В квартире все было по-новому, незнакомая мебель, другие обои, даже запахи изменились. - Я к маме, – сказала Полина, скинув обувь и бросив чемодан у порога. - Погоди, - остановила ее Соня. – Мамы тут нет. Сердце у Полины похолодело. - Как нет? Соня беспомощно посмотрела на так и не представившегося красавца. Он протянул Полине руку и сказал: - Сергей, муж Сони. Проходите на кухню, мы торт специально купили, будем чай пить. На кухне Полине рассказали, что мама совсем сдала – почти ничего не видит, не ходит, а Соне надо работать, так что пришлось устроить ее в пансионат. - Ты не думай, – горячилась Соня. – Это не какой-то дом престарелых, платное приличное заведение, ей там хорошо. Торт есть Полина не стала – вытребовала с сестры адрес пансионата и поехала туда. Мама сидела в кресле, совсем неузнаваемая. На глазах странные очки в сеточку, смотрит телевизор. - Мама? Полине показалось, что ее голос прозвучал по-детски тонко. Мама обернулась. - Полина? Она кинулась, бросилась на пол, обняла ее ноги. - Мамочка, ну почему ты мне не сказала, что она тебя сюда упекала! Мама гладила ее по спутанным волосам, улыбалась. - Ну что ты, доченька, никто меня не упекал, я сама так решила. Ей тяжело, работа, а теперь еще и муж... И вновь в душе всколыхнулась старая обида. - Вы всегда ее больше любили, чем меня, – выпалила Полина. – А ведь она вам неродная! - Что ты, доченька, – прервала ее мама. – Ну что ты такое говоришь! - Ага, меня вы ругали, а ее хвалили, на мой день рождения ей подарки покупали, а на ее мне нет. Вы даже квартиру на нее переписали! Мама смотрела на нее, словно Полине снова было пять, и она не могла понять, как завязывать шнурки. - Все наоборот, девочка моя, все наоборот, – тихо проговорила она. – Мне было так стыдно, что я люблю тебя больше, чем ее, что всю жизнь я старалась загладить свою вину. И ругала я тебя только потому, что боялась за тебя безумно! За нее тоже боялась, но не так. И папа тоже – ты же читала его письмо. - Какое письмо? - А разве Соня тебе не отдала? Полина покачала головой. - Я поговорю с ней, – пообещала мама, и голос ее стал суше. – Ты не сердись, она просто ревнует. Полина хотела возразить, но вдруг в памяти стали всплывать кадры. Они с папой идут по больнице, и он каждому встречному с гордостью говорит – это моя дочь! Мама заглядывает к ним в комнату, поправляет одеяла, и долго стоит над ней, смотрит, а Полина притворяется, что спит, и не может понять, что маме нужно. Папа плачет на ее выпускном, а на выпускной Сони он не пошел – дежурство было, туда только мама пошла. Мама кричит как сумасшедшая, потому что нашла у нее сигарету, а ведь Соня давно уже курит, родители не могут этого не замечать... Обняв маму еще крепче, Полина сказала: - Мам, я заберу тебя отсюда. Сниму квартиру, будем вместе жить. - Не надо, милая, зачем тебе это? И тебя муж ждет, я же все понимаю! Полина покачала головой – она твердо решила. В тот же день она позвонила мужу и все объяснила. Странно, но он ее не поддержал, тоже принялся уговаривать оставить все как есть, к маме можно чаще летать, да и все, а уход за ней лучше в пансионате будет. Полина обиделась и бросила трубку. За неделю она разобралась со всеми делами – сняла квартиру, перевезла маму, с работой у нее и там было хорошо, можно из любой точки света работать, какая разница, в Китае она или здесь. Папино письмо у Сони она забрала и рыдала над ним всю ночь, еще больше уверяясь в том, что поступает правильно. - Дура ты, – сказала ей сестра. – Мужа твоего быстро какая-нибудь китаянка окрутит. Может, она была и права – время шло, а он и не говорил о том, что хочет переехать, отговаривался работой, проектами, обязательствами. Созванивались они все реже, разговоры их были все резче. Да и времени у нее не было – работа, мама, дом и прочие дела. Конечно, она тосковала по мужу, но в глубине души считала, что все к лучшему – ей, как и маме, ставили бесплодие, и уже четыре года они не могли зачать ребенка. Толю она любила по-настоящему и желала ему счастья, а раз она не может подарить ему радость отцовства, пусть это сделает другая. Поэтому она не удивилась, когда он перестал отвечать, всплакнула, конечно, но ситуацию отпустила. Звонок в дверь прозвучал так громко, что она вздрогнула. - Кто это? – послышался голос матери. – Соня приехала? Надо отдать должное Соне – она раз в неделю приезжала навестить мать, даже теперь, когда Полина была с ней. Полина открыла дверь и чуть не задохнулась – на пороге стоял Толя. - Что-то жена не очень рада меня видеть, я посмотрю! – заулыбался он. Полина бросилась ему на шею. - Ты насколько приехал? – спросила она после бурных приветствий, знакомства с мамой и положенного чая с тортиком. Толя посмотрел на нее, словно Полине было пять лет, и она не знала, как завязывать шнурки. - Я навсегда, – сказал он. И это было правдой. Он остался с ней, а через год ее мама стала бабушкой. Это событие взбодрило ее, и хоть на ноги она не встала, вела вполне-таки активную жизнь и с внучкой Полине помогала. - В нашей семье все время случаются чудеса, – приговаривала она. Соня тоже родила ребенка, а потом еще одного. Полина так и не смогла простить ее, но отношения поддерживала. Ради мамы. Автор: Здравствуй, грусть! Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 🌲

- Чем брехать попусту, лучше бы хозяйку разбудил! Ору-ору, а толку никакого! Дуся! Где ты?! Тишина была ответом Ефросинье. Ставни на окнах были закрыты, несмотря на летнюю жару и на ее зов никто, похоже, и не собирался отвечать. - Ой, лишенько! К добру ли нам такое?! – заспешила к крыльцу Ефросинья. С ближайшей своей соседкой и заклятой подружкой Дусей она зналась столько, сколько себя помнила. Ближе человека у Фроси не было. Откуда взяться-то? На весь поселок всего три двора и осталось. Они с Дусей да дед Семён, с которым обе подруги были в контрах. Вражда эта длилась уже больше полувека, а корни ее были закопаны настолько глубоко, что, казалось бы, давно пора забыть о том, что случилось и жить спокойно. Но не всякая женщина способна забыть о своей обиде. Да еще и такой! А тут женщин и вовсе было две! И захочешь забыть, а не получится! Одна другой всегда напомнит, с чего все началось. Семёна по молодости в поселке кликали Пельменем. Прозвище это ему совершенно не подходило, ведь парень был тонким да звонким и на пельмешек ну никак не походил. А приклеилось оно к Семёну по глупости. Как-то на свадьбе у соседей приналег Сёма на пельмешки, миска с которыми стояла к нему ближе всех. Пельмени были вкусными, с медвежатиной, потому как сосед Семёна был знатным охотником. Как таким не полакомиться? Сам Семён в лес не хаживал. Отец не пускал. Была у него для этого причина. Когда Сёма был еще маленьким, отец взял его с собой на заимку, да и потерял в лесу. Как уж оно там получилось, история умалчивает, а только мать Сёмы сына уж оплакать успела, когда пришлые охотники набрели на голодного пацана в тайге. Чудом не пришибли, решив, что в малиннике медведь ворочается. А когда оттуда показалась исцарапанная замурзанная мордашка Сёмы, дар речи потеряли, ведь до ближайшего поселка было километров двадцать, не меньше. С тех пор Семёну в тайгу путь был заказан. Мать поднимала скандал, едва об этом заикались, а отец всякий раз виновато опускал глаза, стоило только ей вспомнить о той истории. Мальца баловали почем зря, ведь детей в семье больше не случилось. Сёма рос невнимательным к людям, с ленцой в характере, которая сказывалась не только на работе, но и на отношениях. Зачем думать о других? Тут бы на себя времени хватило! Хозяйка дома, в котором играли свадьбу, трижды меняла опустевшую миску перед Семёном, а потом не выдержала и рассмеялась: - Пельмешки невеста лепила. Видать, хорошая невестка в мой дом пришла! Отдохну теперь чуток! Сёма, не горько? - Нет! – даже не сообразил Семён, к чему был задан вопрос. – Соли только маловато. Вот, после этого случая и стали звать Семёна в поселке Пельменем. Не то, чтобы обидеть хотели, а так, в шутку. А он и не обижался. Характером был легкий, незлобивый, и за душой обиды таить не умел. Правда, и про других людей понимал так же. Считал, что если обидеть кого, то со временем все забудется и можно снова общаться с человеком по-прежнему, и даже прощения просить необязательно. И только с Дусей и Фросей у него осечка вышла. А все потому, что простить то, что Пельмень натворил, было очень непросто. Дуся с Фросей жили по соседству, учились в одном классе и сидели за одной партой. Так уж сложилось, что и у той, и у другой были только братья. А с кем в куклы играть, суп из лопухов и одуванчиков «варить», и на речку бегать? С подружкой, конечно, которая и не подруга вовсе, а почти сестра! И пусть ругались день через день, споря по любому поводу и дулись потом почем зря, но и разделить их было невозможно. Матери отругают, разгонят по углам, а они, глядь, и снова вместе. Помирились. Все-все они доверяли друг другу. Кроме одного. Про любовь свою потаили, не решившись открыться сразу. Засмущалось сердце девичье, тая секретик от подруги. Разве доверишь такое вот так запросто, пусть даже и сестре?! А Пельмень и рад. То с одной гуляет, то с другой. Дуся-то после школы в город подалась. Учиться. А Фрося рядом с родителями осталась. Ее отца какая-то лихоманка прихватила. Он по лесу да по болотам, как по родному дому ходил, а, видать, все-таки где-то не уберегся. А матери Ефросиньи одной было неспособно с младшими управляться. Вот Фрося и решила остаться дома, чтобы помогать родителям. К ней-то Пельмень первой и подвалился. - Фрось, а Фрось, нравишься ты мне! - Ой, ли? – смешливая, живая, как огонек, Ефросинья, впервые слов не нашла для ответа. - Замуж позову – пойдешь за меня? - Не знаю… - Думай! Семён, хитрец, знал – нельзя, чтобы по поселку слухи пошли, будто он тропинку во Фросин двор проторил. Мигом окрутят и погулять вволю не дадут! Это в городе – гуляй-не хочу! А в поселке не забалуешь! И потому он Фросю то на речку позовет, то в лес за грибами-ягодами. И все это как-то тайком, огородами, чтобы соседи не видали. А Фрося что? Влюбилась… Семён-то, хоть и тощий да не слишком красивый, а обходительный. Руки не распускает, в разговоре – с уважением. Да и поговорить с ним есть о чем. Умный. Книжек много прочитал. А у Фроси на это времени нет. То матери по хозяйству помочь, то на работу, на ферму, то младшим носы вытирать да приглядывать за ними. Когда тут за книжку взяться успеть? Она и с Семёном-то украдкой встречалась и не слишком часто. Не до того было. Но думать – думала. Кто ж запретит? И о том, как замуж выйдет, и о том, как к мужу в дом перейдет… Семёну-то отец новую избу поставил. На пригорке, у реки. Загляденье! В таком доме любая рада будет хозяйкой стать! И хорошо, что уезжать никуда не придется. Родные рядышком… А Семён, между тем, времени зря не терял. В город повадился ездить по выходным. Зачем да почему – о том Фрося не спрашивала. Мало ли! Может, дела какие. Да и не досуг ей было. Отец совсем плох, а на маму смотреть страшно, так умаялась. Дом на Фросе держится, а младшие притихли так, будто и не дети вовсе. Стараются помочь как-то старшей сестре. Кто веник тащит, кто воды полведерка, кто в огороде сидит – сорняки дергает. Тоже помощь… Пока Фрося с делами домашними разбиралась, Семён успел ой, как много! Не только Дусе голову задурить, пообещав ей все ровно то же самое, что и Фросе, но и предложив сватов заслать. - На каникулы приедешь – все будет! А Дуся что? Тоже голову потеряла от этого непутевого. Ласковый да приветливый, обхождение с девушкой понимает правильно. По рукам бить не приходится. И не жадный! В кафе-мороженое там, или на танцы – завсегда пожалуйста! Еще и подарочек какой-нибудь привезет. С пустыми руками ни разу не пришел. Пустячок, вроде ленты или платочка, а приятно. Кому ж такой не понравится?! Впрочем, Фросе Пельмень тоже подарки из города возил. И эта его привычка стала тем ключиком, который дверку приоткрыл, да тайное явным сделал. Приехала как-то Дуся родителей проведать, а на плечах косыночка цветная – подарок жениха, значит. А на пристани пароход Фрося встречает. С такой же косынкой на кудрях. И так ей идет она, что не передать! Цветы на косынке синие, словно небушко, как и глаза у Фроси. Красота, да и только! Увидали девицы-красавицы друг друга, да и призадумались. Семён-то им говорил обеим, что косыночка интересная и другой такой на сто верст вокруг не сыскать. А оно вон, как вышло! Другие бы мигом перессорились. А Дуся с Фросей даже бровью не повели. Прошагали рядышком по улице, теребя кончики косыночек, словно так и надо было, а уж потом, во дворе у Фроси, все и выяснили. Кто кому какие обещания давал да когда. И только они собрались с разговором к Семёну подступить, как прибежал Васятка, младший Фросин братишка, да и выдал на-гора: - А Пельмень женится! Машку Полетаеву засватали! По осени свадьбу играть будут! Дуся с Фросей так и сели! Это что же такое делается?! Невест у Пельменя, оказывается, пучок на пятачок?! Да как же так можно?! Правда, разбираться сами не стали. Братьям старшим Дусиным все, как есть, рассказали и попросили защиты. - Неужто сойдет ему это с рук?! - Нет! Не вашими слезами, девоньки, счастье ему получать! – усмехнулись братцы. Лупили они Семёна от души, но без ущерба для здоровья. Бока намяли, фонари зажгли под оба глаза, да и отпустили с Богом. А потом сходили в дом к родителям Семиной невесты и все, как есть, обсказали. Как голову он морочил девчонкам, как врал напропалую и замуж звал по очереди. Конечно, уговор был расторгнут, а Семёну пришлось спешно в город перебираться. От позора подальше. Вернулся он только спустя какое-то время. Отца в последний путь проводил и остался рядом с матерью. Этого уж ему никто запретить не мог. Но в поселке больше по имени не звали. Пельмень да Пельмень, словно и забыли, как его батюшка с матушкой нарекли при рождении. Дуся же через год замуж вышла. Вслед за Фросей. Детишек обе нарожали, в люди вывели, овдовели одним годом. И все это время, встречая Семёна на улице, не здоровались. Много чести такому непутевому! Поселок пустел. Разъезжалась молодежь. И со временем остались жилыми только три дома – Дусин, Фросин да Пельменя. Тут уж, хочешь-не хочешь, а пришлось присматривать друг за другом. То Семён к Фросе во двор притопает да на крышу лезет, чтобы дымоход прочистить, то Дуся горшок с кашей тащит на другой конец поселка, потому, что Пельменя пару дней не видать. Значит, спину опять прихватило и лежит, болезный, двинуться не может. А дрова кто колоть будет? Самой-то уж неспособно! Руки не слушаются… Вот и Фрося в Дусин двор пришла не просто так. Почитай два дня подругу не видала. - Дуся! Ой, лишенько! Да неужто ты решила меня совсем одну бросить?! Тихо в доме у Дуси. Только муха, невесть как попавшая на кухню, жужжит, мается. Фрося клюку свою в сторону, и пуще молодой вприпрыжку к Дусе в горницу: - Где ты, родная?! А та лежит на кровати. Руки сложила, глаза закрыла, и почти не дышит! - Чего голосишь-то?! Аль, случилось что? Фрося от испуга даже слов не нашла. Замерла на пороге, хватая ртом воздух, будто рыба, а потом шепотом давай ругаться: - Ты, такая-сякая, почто меня пугаешь?! Разве так можно?! Или совесть у тебя от жары совсем протухла?! Я ее зову-зову, а она тут полеживает! Чего разлеглась-то?! Помирать будешь или как? - Думаю… - Дуся, вздохнув, села на кровати, и шикнула на кота, который ластился к ее больным ногам. – Не зажились ли мы с тобой, Фросенька? - Еще чего! – окончательно успокоилась Фрося. Доковыляла до лавки, угнездилась, обмахивая раскрасневшееся лицо фартуком, и спросила: - Чего это ты удумала? Или совсем белый свет не мил стал? - Не знаю… Что-то я тут про жизнь свою подумала. Вроде, все хорошо. Дети, внуки, даже правнук один и тот есть. Состоялась я, как женщина? - А как же?! – удивленно воззрилась на подругу Фрося. - Мужа я своего любила. Детей ему рожала, дом держала, проводила честь по чести. Так? - Все так! – кивнула Фрося, не понимая, куда клонит подруга. - Так, почему, скажи ты мне, ради Бога, мне каждую ночь этот паскудник снится?! Почему думаю я о нем?! - Это ж который?! Пельмень, что ли?! - Он, паразит! Так и маячит, так и ходит рядом! – Дуся сплюнула в сердцах и тут же удивленно глянула на подругу. – А ты откуда знаешь?! - Ох, Дуся! – с облегчением рассмеялась Фрося. – Так он ко мне по ночам во сне точно так же приходит! Других-то мужиков уж не осталось окрест, а мы с тобой, видать, еще ягодки! Внимания нам не хватает! Хоть и плохонький, а мужчинка! Дружный хохот спугнул кота, который пулей вылетел за дверь, ища спасения от сошедшей с ума хозяйки в будке Барбоса. - Нет, ну ты скажи, а! Сколько лет прошло, а он все нам жизнь портит, окаянный! – утирала слезы, выступившие от смеха, Дуся. – И не Пельмень он уже давно, а сморчок засушенный, а все туда же! - Не скажи, Дуся! Он же, как ты ни крути, а первой нашей любовью был. А первая любовь, ведь, не забывается… Вот и помним мы его. Хотя, чего бы и не забыть за столько-то лет?! А ходит он к нам в сне потому, что знаем мы о нем все. Что один всю жизнь прокуковал, что ни семьи не создал, ни детей не наделал. Жалеем его, видать, вот и весь сказ! А ты тоже хороша! О жизни она задумалась! Впору уж о чем другом, Дуся! Ты этого охальника давно видала? - Да с неделю уж не появлялся. Говорил, что на дальний покос собирается. - А, ну! Вставай! – Фрося забеспокоилась. – Если неделю, так это ж он давно вернуться должен был! - Так… - Дуся подхватилась с кровати, но тут же охнула, поглаживая поясницу. – Нет, нельзя себе воли давать! Пока ноги носят – нельзя себя жалеть! - И то верно! – Фрося помогла подруге натянуть резиновые сапоги и нашла свою клюку. – Потопали! Если сейчас двинемся, то к ночи обернемся. - Постой! Я Барбоса спущу. Он хоть и старый, а Пельменя хорошо знает. Может, и пособит чем! Две беленькие косынки мелькнули по дороге вдоль реки, поспешая за радостно лаявшим Барбосом. А через пару дней Фрося выйдет на крыльцо своего дома, потянется, кланяясь солнышку, и крикнет: - Дусь, а Дусь! Готова ты там, али что?! - Готова! Бульону наварила, кисель, пока доедем, остынет, а больше ему сейчас ничего и не надо! Обойдется! - Нет, ну ты подумай, какой непутевый! А если бы еще немного потянули или не нашли его?! Сколько раз ему говорено было – не ходи один на покос! Не только у тебя, охламона, коза есть! Не слушал! А теперь будет лежать со сломанной ногой в больнице, а мы к нему мотайся! - Будет тебе, Фрося! Не чужие. Пельмень, конечно, тот еще дуралей, но спала я сегодня впервые за много лет спокойно. И никто мне не снился! - Прошла любовь? – хохотнет в ответ Фрося. - Видать! – подхватит Дуся. – Не всю же жизнь нам, бедным, по нему сохнуть! Давай-ка, поворачиваться, что ли?! Пока до города доберемся, пока вернемся – это ж сколько времени пройдет! А у меня сериал! - Будто у тебя только! Поехали! – махнет рукой Фрося и Барбос, не разобравшись, залает спросонья, провожая хозяйку и ее подругу. Автор: Людмила Лаврова.

Но в покупке именно этого дома Галина ещё сомневалась - уж очень эта деревня далеко. Хотя дом добротный и хозяин не завышал цену. И вот её дорожные раздумья прервал голос Дмитрия: - Смотри, смотри! Опять эта собака. Навстречу по правой стороне дороги, действительно, прихрамывая бежал пёс. Тот самый, на которого они обратили внимание ещё утром, обогнав его, когда ехали в деревню. Прошло часов шесть. Пес за это время пробежал десятки километров. Он был достаточно большой, грязный, серой масти, с висячими ушами и грустными глазами. Дмитрий затормозил, вышел из машины и свистнул. Пес остановился и оглянулся, но с места не тронулся. - Достань бутерброды, Галь! Галина полезла в пакеты и достала оставшиеся бутерброды в фольге. Дмитрий позвал собаку, поманил едой. Пес немного подумав, пошел навстречу. Благодарно посмотрел на Дмитрия и медленно начал есть. Галина тоже с жалостью смотрела на собаку. - Это куда ж он бежит весь день? Утром перегнали и сейчас вот. - Дольше. Посмотри, какой грязный и худой. Наверное, не первый день идёт. - Слушай, а может возьмём себе в дом? Там и конура есть, - предложила Галина. - Да мы ещё и не решили берём дом-то или нет...а сейчас его куда? В квартиру? - Ну можно и к Люде - сестре пока, во двор. Я договорюсь. Дмитрий помолчал, подумал, осмотрел ещё раз собаку. - Хороший, вроде, пёс. Подкормить только. Ну, давай! Галина и Дмитрий сошлись на том, что пёс поедет с ними. Но мнение пса с их мнением не совпало. Он доел бутерброды, посмотрел на пожилую пару и отправился в том же направлении, что и шёл. Дмитрий его догонял, брал за холку, пытался уговорить, но пёс вел себя, как упрямый ослик: он молча стоял и не двигался с места, упрямо глядя исподлобья. К машине идти не хотел. Так они и расстались. Машина и пёс отправились в разных направлениях. Пёс грустно посмотрел вслед уходящей машине и заковылял дальше. Он не сомневался - он принял правильное решение. У пса была цель - он возвращался к хозяину, по которому очень скучал. Хозяина звали Григорий, и был пёс с ним с самого детства. Сначала с ним и его женой, а потом только с ним, когда жены почему-то не стало. Но прошлой осенью его посадили в машину и увезли в город. Там тоже был двор, но всё кругом пугало: и чужие городские звуки, и окрик нового хозяина, в общем-то, доброго и заботливого, но так и не ставшего родным. А ещё все время снился родной двор, своя конура и даже дворовые коты. Новый хозяин говорил с ним ласково, понимал, что пёс скучает, но ... Прошло полгода. Весной хозяин взял его на рыбалку. И вдруг, у реки, когда речная волна столкнулась с твердью земли, пёс явно почувствовал родной запах - его несла река. Она вытекала из глубокого леса, а значит там и есть его дом, его хозяин и надо бежать вверх по течению, чтобы вернуться домой. И он помчался. Первый день шёл прямо по берегу. Останавливался и пил воду. Ночью уснул на берегу. А на следующий день, когда лапы закровили и идти стало труднее, вышел на идущую вдоль реки дорогу, идти стало легче. Но голод делал свое дело - пёс очень устал. Следующую ночь он провел на заправке, там перепала ему булка. А утром опять отправился в путь - вверх по реке. Пожилая пара остановила машину и накормила его очень вкусно. Но и напугала немного, пришлось посопротивляться. Пес отдыхал всё чаще, но продолжал идти к своей цели. Он уже чувствовал - дом близок. К вечеру, когда силы уже были на исходе, он добрел до своей деревни. С трудом влез в знакомую дыру в заборе и поскрёб лапой дверь дома, лаять уже не было сил. Но хозяин не откликнулся. Пёс залез в любимую конуру, в свой дом, и крепко уснул. Было очень спокойно - он был дома. - Ирина, глянь! Бармалей? Это же Бармалей! Откуда он тут? Соседка с дочерью шли на утренний автобус. - Господи, Бармалей! Откуда ты? Пожилая соседка зашла во двор и постучала в дом. - Андрей! Ты что, приехал? Но в доме никто не откликнулся. - Мам, посмотри. У него все лапы в крови. Он, по-ходу, сам пришел, сбежал. Молодая соседка присела на корточки перед собакой. - Бармалеюшка, ты чего? По деду Грише тоскуешь, да? И мы по нему скучаем, но нельзя же так. Андрей тебя забрал, а ты удрал, да? Так сколько ж ты бежал, бедный... - Давай сбегай, Ир, в дом. Там картошка с курицей в холодильнике. Положи ему быстренько, а то опоздаем. А я Андрею позвоню. Андрей был сыном Григория. И когда отца не стало, он забрал собаку себе. Двух кошек забрали соседи. А Бармалей поехал за триста километров. И увидев сегодня его во дворе, подумалось, что Андрей приехал на побывку. Но обычно он предупреждал о приезде. У соседей и ключи были. - Как в деревне? А я весь лес прочесал на рыбалке! Как он дошёл на такую даль! - - Андрей искренне удивлялся. Бармалей сбежал от него на рыбалке три дня назад. Он искал, звал, бегал по лесу и реке, но безрезультатно. Бармалей как сквозь землю провалился. Так и вернулся Андрей домой без него. А теперь ему звонят соседи родительского дома и говорят, что он вернулся туда. - Я сегодня не могу, мы в выходные приедем. Присмотрите там за ним, пожалуйста. В субботу утром Андрей с женой приехали. Во дворе их отцовского дома собрались местные старожилы. Все в один голос говорили, что раз Бармалей вернулся, опять увозить его не стоит. Пусть остаётся, они присмотрят. Дом Андрей продавал. Решили, что поговорят с новыми хозяевами, попросят взять дом с охранником-псом. Завтра как раз встреча с кандидатами на покупку. Бармалей эти дни только спал и ел. Лапы, перевязанные бинтом, раздражали, он грыз и стаскивал бинт. Ирина его за это ругала, но не сильно. Мазала чем-то противным и перевязывала заново. Бармалей уже начал понимать, что Григорий не вернётся, его нет в доме и не будет уже никогда. Но он все равно был счастлив оказаться дома. Здесь было всё родное: фуфайка в сарае пахла старым хозяином, звуки, доски, под которыми он любил поспать, забор и даже коты. Он дремал, когда вдруг услышал знакомые голоса людей, которых повстречал на дороге. - Дима, смотри! Это же тот пёс, которого мы хотели забрать на трассе, - радостно воскликнула Галина. - Его Бармалей зовут. Он удивил нас тут всех. В городе от меня убежал и сюда пришел. Вернулся, так сказать, в родные пенаты, - и Андрей рассказал подробности про отцовского пса. Они с отцом были "не разлей вода". Пёс ходил за отцом по пятам: отец на работу в совхоз или в магазин - Бармалей всегда рядом. В сарае мастерит - пёс рядом. Другом был настоящим. Но вот отца не стало, и у Андрея Бармалей жить не захотел, сюда вернулся. - Ну, значит - это знак. Хороший знак. Берём дом! С Бармалеем в придачу берём. Он нам ещё на трассе по душе пришелся, - констатировала Галина. - Что брат, лапы-то стёр? - Дмитрий присел на корточки перед псом, который делал вид, что стаскивает бинт, но явно внимательно прислушивался к происходящему, - Ну, давай знакомиться поближе, мне тоже не помешал бы такой вот - настоящий друг. Автор: Рассеянный хореограф.

— Ты не попросил! В приказном порядке было сказано, — ответила Лена и громко захлопнула книгу, которую читала. Она почувствовала, что внутри у неё всё буквально закипает. С некоторых пор муж ведет себя просто возмутительно. Очевидно, он забыл, каким он был два года назад! И кто ему помог, вытащил из болота. Когда Лена и Владимир познакомились, то у него были серьёзные проблемы с работой и деньгами, хотя мама парня, Татьяна Романовна, утверждала, что ещё немного и сын прямо взлетит по карьерной лестнице, а его доход вырастет до невообразимых размеров. Но чудо всё не случалось. Спустя годы Лена уже начинала жалеть кое о чём, однако прошлого не вернуть, такого опыта и ума как сейчас, очевидно у неё тогда не было, а имелась большая любовь к красавцу парню, которому отчего-то не везло. Лена тогда решила, что это не главное! Главное чувства, а они есть и они настоящие и с ними можно через огонь, воду и медные трубы пройти. А невезение — вещь временная. Всё можно решить. Поженились. Татьяна Романовна очень значительную часть расходов на свадьбу взяла на себя (сняла подчистую свои накопления) уж очень ей понравилась Лена, упускать не хотелось, а хотелось создать благоприятное впечатление. Приехали на свадьбу Ленины родители, буквально на три часа, они жили в соседнем городе и были очень заняты — у них имелся свой небольшой бизнес, который требовал их постоянного присутствия. Деньги они на свадьбу дочери тоже дали, что-то добавила и сама Лена, которая, несмотря на достаточно молодой возраст, крепко стояла на ногах и хорошо зарабатывала, очевидно, родители смогли воспитать в ней правильные качества. Более того, они, купив дочери квартиру на восемнадцатилетие, поселили её отдельно, чтобы она самостоятельно научилась себя обеспечивать. Девушка окончила институт, нашла работу и всё у неё сложилось. Только не было любви. Однако вскоре она встретила Володю и понеслось. От любви Лена и потеряла голову… — Володя! Я всякий раз хочу спросить, для чего ты пошёл учиться на экономиста, если ненавидишь цифры, и вообще не любишь такую деятельность? Тебя что, силком туда тащили? — спросила как-то Лена через месяц после свадьбы. Муж, как раз, придя с работы, в очередной раз жаловался ей, как его утомили эти отчёты, таблицы и прочие документы. И какая низкая у него зарплата. — Ну… силком, конечно, не тащили… А вообще, мама так велела. Сказала — иди туда, поступай на экономический, и без работы никогда не останешься. Ну, я и пошёл. Учился вроде не плохо, даже втянулся, решил, что смогу. А потом, когда окончил, то мама велела пойти в госучреждение, чтобы соцпакет был, белая зарплата и всё такое. Ну, я и пошёл. А там, знаешь, тоска такая, ну просто мухи дохнут. Не могу я! И не получается у меня ничего. Премию всем дают, а мне меньше всех. Начальник постоянно ругает. Я там, как мальчик для битья. Чувствую себя ущербным. — Потому что это не твоё! — горячо сказала Лена и обняла мужа. — Надо искать то, что по душе! И всё получится. — Сказки всё это! Сколько людей работают на нелюбимой работе и нормально. Только у меня ничего не получается. Место там такое. Гиблое. — Ну, уйди оттуда! — сказала Лена. — Страшно… Новое всегда страшно начинать… Лучше уж там как-нибудь, — грустно сказал Володя и замолчал. Он подумал о том, что мама наверняка не одобрит смену работы. Лена целых две недели горячо убеждала мужа решиться сменить работу. И убедила. Но на новом месте Володя не прижился. — Знаешь, только декорации поменялись, — сказал он. — А всё те же цифры. Бррр… Ненавижу! — А что ты хотел? У тебя же диплом такой! — всплеснула руками Лена. — Я хотел… Знаешь, я много думал и кажется понял, что я хотел бы. Только мама тогда, давно, покрутила пальцем у виска и сказала, что это ерунда, пустое. А сейчас я вижу, что такая деятельность очень даже ценится и хорошо оплачивается. И люблю я её, даже немного разбираюсь. Но образования-то по ней нет! Никто меня на работу не возьмёт. — Будет! — решительно заявила Лена, стукнув ладонью по столу. — Надо его получить. — Ты что? — опешил муж. — Опять учиться? Второе высшее в копеечку влетит! — Нет. Не вуз. Есть же курсы! Ты главное хоть какую-то корочку получи, а дальше пойдёт! Если ты действительно это любишь, всё получится, вот увидишь! Татьяна Романовна позвонила Лене через три недели. В панике. — Леночка! Вразуми его! Он уволился! Уволился! — плакала она в трубку. — Твердит про какие-то курсы! Лена удивилась. Про то, что муж уволился, она слышала в первый раз, но курсы они с мужем уже обсудили и даже оплатили. — Лен, привет! О… ты с мамой разговариваешь, — Володя вошёл в квартиру и шагнул в комнату, однако, увидев Лену с телефоном в руках попятился обратно в прихожую и стал нарочито долго снимать куртку. Он сам хотел сказать Лене об увольнении, но мать, похоже, опередила его. — Да. Конечно. Не волнуйтесь, я с ним обязательно поговорю, — сказала Лена и прервала разговор. — Лен, я… Я сам хотел тебе сказать…— начал Володя. — Я понимаю. Ты хочешь полностью отдаться новому делу, посвятив ему всё время. В принципе это логично. Курсы курсами, а ещё и осваивать всё это нужно дома за компьютером. Когда это делать, если целыми днями на работе? А мама твоя, извини, не права. Ты уже большой, хватит ей указывать, что тебе делать… — Ленка, я тебя люблю, — Володя в порыве чувств закружил Лену по комнате. — Прости, что не сказал сразу о том, что с завтрашнего дня увольняюсь… Целый год Володя учился. Сначала на одних курсах, потом на других. Он схватывал буквально на лету массу информации и упорно оттачивал мастерство дома на компьютере. И ему это дико нравилось. Потихоньку пошли подработки. Платили за них сущие копейки, однако они были, и это уже вселяло надежду. Всё это время Лена терпеливо сносила трудности. Работала за двоих, оплачивала учёбу мужа, да плюс ещё спонсировала приобретение довольно мощного компьютера для его новой деятельности. Молчала и не попрекнула ни разу. И оно того стоило! Спустя ещё некоторое время доходы мужа, сначала неуверенно, а потом стремительно, поползли вверх! Володя нашёл работу на неполный рабочий день по новой специальности, а дома работал «во вторую смену», зарабатывая даже больше. Но официальное место работы давало ему спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. — Да ну… Заказы могут быть, могут не быть, а тут я всегда при деле, перекантуюсь если что, — говорил Володя. Лена его поддерживала. Наконец-то она смогла расслабиться и перестать ощущать на себе груз ответственности за содержание их небольшой семьи. Они выдержали. А свекровь, Татьяна Романовна «переобулась на ходу» и запела песню про гениальность сына, а также замечательность и прибыльность новой профессии, забыв, что именно она не дала когда-то ходу замыслам сына, заставив поступать туда, куда он не хотел. — Мой сын, просто гений! — заявляла она. — Сам смог обучиться, сам всё освоил! Курсы ведь не могли дать ему всё! Тут ещё талант и упорство нужно. И ум недюжинный. А теперь-то зато как хорошо! Лене всегда во время таких разговоров становилось обидно: про неё ни слова! Да если бы не она, Володька бы так и сидел в той конторе, прозябал и не решился бы ни на что! Это она убедила и вдохновила его, оплатила всё, это она содержала его эти годы, прежде чем он смог подняться. А теперь… С некоторых пор Владимир стал сильно зазнаваться. Он почувствовал вкус денег и поначалу стал, было, ими сорить, пока Лена не надоумила его открыть вклад и вести накопления. Просто Лена испугалась, когда он чуть не просадил солидную сумму за один из месяцев и ему едва хватило денег до следующей зарплаты. Развлечения, гаджеты, дорогая еда, одежда… — Слушай, ты поаккуратнее с деньгами-то, не всякий раз так получаться может, — предостерегла его Лена. — Да ладно, — махал рукой Володя. — Всё будет хорошо, если ты не накаркаешь… И так во всём. Он не только перестал ценить и слушать Лену, но ещё и обесценивал её вклад в семейный бюджет. — Да сколько ты там получаешь-то? У меня в три раза больше выходит! Вот! Я добытчик! Я! Видимо это крепко засело в его голове. «Такой своеобразный пунктик» — догадалась Лена и решила тактично пропускать мимо ушей слова Владимира о «добытчике». Однако муж становился все наглее. Даже хамил ей. По дому ничего не делал, то и дело, заявляя, что он добытчик в семье и этого достаточно, и убираться ему не пристало, словно она совсем ничего не получала, а жила в приживалках. Лена как то не выдержала и высказала ему всё. Что она когда-то содержала его и оплачивала то, что в конечном итоге и привело его к такому доходу. На что муж заявил, что Лена только что попрекнула его куском хлеба. Володя заявил, что разочарован и думал, что они семья, а Лена вот какая оказалась злопамятная. Они сильно поругались. Потом помирились, конечно же, но зато случайно выяснилось совершенно возмутительное дело. Лена вдруг узнала, что Володя регулярно огромную сумму денег из своей немаленькой зарплаты даёт своим «бедным родственникам»: двоюродной сестре Рите, тёте Маше и дяде Боре. Сначала мать просила его об этом. А теперь уже они сами, напрямую просят. Лена попыталась вспомнить, что там была за двоюродная сестра Володи, которая присутствовала на свадьбе, и память ей услужливо нарисовала странного вида тётку с тремя детьми, мал мала меньше, которая, к тому же, воспитывала их без мужа… Просто Татьяна Романовна имела неосторожность похвастаться доходом сына перед своей сестрой Марией, а та давай жаловаться, что дочь Рита совсем пропадает. Оказалось, что этой «пропадающей» Володя исхитрился за полгода обеспечить покупку машины (хоть и подержанной, но всё же), оплатить лечение одному из детей, а другому отдых в детском лагере. А ещё дядя Боря, брат Татьяны Романовны, неблагополучный. Его лечили от зависимости на деньги Володи. Но не вылечили. Опять запил. — Так что нет у меня, Ленка, никаких вкладов. Не скопил, — сказал как-то Володя. — Ну, мы же нормально вроде живём! Не бедствуем, а там видишь, помочь надо было! Лена так и села от таких новостей. — Вот оно что! Да ты скоро гол как сокол будешь от такой помощи! — сказала она. В тот день супруги снова поругались. Каждый остался при своём мнении. Хоть Володю и самого уже начинало «подбешивать» от этой бесконечной помощи родным, но мама всегда говорила, что это по-людски, по-божески. И негоже родным отказывать! Вот и помогал. «Ты же добытчик!» — говорила ему мать, зная, на что давить. Очень ей нравилось быть хорошей перед родственниками за счёт сына. — Лен, приезжай, перелом у меня, рука, да, правая. Упал неудачно, — Владимир позвонил жене, находясь в травмпункте районной больницы. Лена тут же примчалась. — Работать не смогу одной рукой. Что делать, не знаю, — грустно говорил он, показывая на загипсованную руку от самых кончиков пальцев до локтя. — Я знаю, горе моё горемычное, — вздохнула Лена. — На мои будем пока жить, мы же семья. — Ты прости меня, Ленк, — Володя уткнулся ей лицом в шею и поцеловал. — Молодые люди, вам тут не парк, хорош целоваться! — поругала их пожилая медсестра, которая вышла в коридор и позвала следующего больного: — Бахилы наденьте, бабуля. Полис при вас? Доставайте. Давайте, тихонечко поднимайтесь, так… Ох, гололед этот, будь он неладен, всегда работы нам прибавляет! Лена и Володя переглянулись и засмеялись. Они поднялись с больничного диванчика и аккуратно пошли к выходу. — Люблю я тебя, Ленка, ты не обижайся на меня, я всё понял. Вот выздоровею и начну жизнь сначала, вот увидишь. Деньги стану откладывать, стараться… А пока буду в гипсе, всю-всю работу домашнюю делать буду! — Ладно тебе! — укорила его Лена, — Какой из тебя работник сейчас? Надо чтоб рука зажила нормально, а то… — Всё заживёт, вот увидишь! А маме я скажу, что алкашу дяде Боре, тёте Маше и Ритке её многодетной, помогать больше не стану. Не для них я добытчик! У меня своя семья, нечего на мне ездить! — Ну, тогда слушай новость, добытчик. У нас скоро будет малыш. — Аааа… Ленка, я чуть снова не упал, ты что, серьёзно?! — всполошился Володя. — Да шучу я, шучу, — захихикала Лена. — Хотела твою реакцию проверить. Однако у меня и правда есть сомнения, пойдём в аптеку, тест купим! Ей было одновременно смешно и грустно смотреть на мужа. Он шёл такой угрюмый, прямо мрачный, словно туча. С жутко озадаченным видом. «Вот и сдулся добытчик» — подумала Лена. — Слушай, Лен, ты не подумай ничего плохого про меня, просто это неожиданно как-то, — наконец сказал он. — Если тест и вправду будет положительный, то даже хорошо, пусть! Я не боюсь ответственности, это ж всего два месяца и я поправлюсь, гипс снимут, буду как новенький, вот увидишь! Я постараюсь… Я очень-очень тебя люблю! — Я тоже тебя люблю, Володя, — прошептала Лена и смахнула набежавшие слёзы. — А ты зазнаваться больше не будешь? — Вот те крест, — заявил Володя. — Бежим, наш автобус! — Куда бежим?! Гололёд! — закричала Лена, но побежала за мужем, крепко держа его за левую руку. Та рука, что в гипсе, была спрятана под курткой. В автобусе, сев на самое заднее сиденье, они целовались, как подростки. И каждый из них думал о том, что их жизнь теперь точно изменится в лучшую сторону. Обязательно! Автор: Жанна Шинелева. Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 😇

Сюда направили Алексея по журналистской линии. Здесь успешно развивались торфяники – гектары земли после дренажа успешно плодородили. Отличный урожай капусты собрал местный совхоз. Но Алексея Семёнова, столичного журналиста, интересовали не только эти гектары. Куда б он не ехал, везде пытался собрать побольше материала, вот и сейчас решил узнать историю этого Седельска подробнее. А вдруг да накопается что-нибудь интересное. Он и сам родом с этих мест. Не из Седельска конкретно, но из соседнего райцентра. Почему и согласился быстро на поездку сюда. В Доме приезжих встретила его приятная круглолицая женщина, уютная как-то по-домашнему. – Комната есть, конечно. Это в охотничий сезон у нас тут мест нет, а сейчас хоть ложкой ешь. Она разместила его в тесную комнатку на одного, принесла кипятку. Он разложился и перекусил тем, что по привычке к разъездной жизни всегда брал в дорогу. Посмотрел в окно. Было сыро, капал дождь. Низенькие деревянные домики жались друг к дружке, как мокрые нахохлившиеся воробьи. Чуть справа возвышались серые двухэтажки, тусклые, с подтеками. Дорога – покоребанный старый давно не латаный асфальт, вместо тротуаров кое-где брошены доски. Ларьки и магазины казались безлюдными. Масса каких-то сараев и неприглядных дощатых построек. О-ох! Не хотел бы он тут жить. Примерно в таком месте и он вырос, но сразу после института остался в Москве. Нет, определенно –делать в таких местах нечего. В столице уже была у него хорошая квартирка, обставленная со вкусом и с большим желанием сделать её непохожей на квартиры своих приятелей. Для этой цели он ездил в Прибалтику и привёз оттуда берёзовые стеллажи, интересный комод и струганные под деревенский быт полки. Его жилище было умело, как казалось ему, стилизовано под крестьянский быт. А в Ленинграде, в лавке художников, купил он несколько акварелей и чеканок. Была у него даже домработница, приходящая раз в неделю. А больше ему, разъезжающему по командировкам часто, и не надо. Он был в разводе, имел дочь двенадцати лет. Дочь была настроена матерью негативно, поэтому встречались они редко. Но по этому поводу Алексей не огорчался. Так значит так. Ничего страшного. Жениться второй раз он не желал. Его все устраивало в теперешней его жизни. Жил он не скучно и не бедно. Выпивал умеренно в компании, которая состояла из людей приятных, интеллигентных и неглупых, ездил на отдых и даже заводил кратковременные романы. Мужчиной он был симпатичным. Высокий, худощавый с остренький бородкой, похож на русского интеллигента прошлых лет. Женщины на него посматривали. Приходя домой, обедал и ложился на удобный диван с "Литературной газетой" или журналом. Где-то он прочёл, что счастье - это обычное человеческое состояние, когда ничто не болит, ни душа, ни тело. И он старался поддерживать его в себе ровно и устойчиво, не предаваясь восторгам и не расстраиваясь от неудач, которые вольно или невольно встречались ему на пути. Надо сказать что такая жизнь ему вполне удавалась. На следующий день по приезде в Седельск Семёнов пошел к председателю исполкома. Совсем ещё молодой председатель приезду журналиста обрадовался. Он с энтузиазмом рассказывал о достижениях по урожайности, о том, как планировали, как выбивали актив, как добивались одобрения области. Узнав, что Семёнов интересуется и историей края, председатель ему посоветовал сходить к местному учителю истории: – А Вы к Протасову сходите, к Юрию Анатольевичу. Интересный человек. Учитель истории, депутат. У него масса материалов по краю, и историй всякий масса. Он здесь недалеко живёт, на Лесной улице. Дом... красивый дом такой, с белыми резными наличниками. Прям, кружево. Ну, спросите там. Его все знают. Из исполкома Алексей направился в совхоз. Дорога была не близкой. Председатель нашел ему водителя с машиной. Здесь Семёнов был столичным гостем. Потом он пожалел, что поехал в совхоз вообще. Снимать особо было нечего, поля убраны. Капуста на складах – разве это фото? Поговорил с работниками. Говорили они неохотно и неумело, в общем, того, что наговорил ему председатель исполкома, плюс его литературное мастерство, вполне бы хватило. Они с водителем направились в кафе-столовую, и на удивление сытно и вкусно пообедали. Цены Алексея удивили тоже. Жизнь здесь была в разы дешевле, впрочем, зарплаты –тому соответствовали. Ну, или наоборот, цены – зарплатам. Потом Алексей решил вернуться в Дом приезжих – устал бегать по полям. Он вздремнул – местный воздух действовал на него благодатно, но влажная погода тянула зевотой. А вечером направился искать дом учителя. Осталось только наскрести материала ещё на одну статью. Улица Лесная, несмотря на то, что шла по грунтовке, была уютной. Шелестели красной листвой клены по правой стороне, жёлтой –тополя, по левой. Дома стояли чуть внизу от дороги, и каждый – с палисадником. Даже сейчас, поздней осенью, пестрели там поздние цветы, краснел шиповник. Да ещё и закат начал розоветь над лесом в конце улицы. И что-то туманное и прекрасное из детства, из прошлого шевельнулось в душе у Алексея. Дом Протасовых нашел он быстро. Действительно, по кружевным, изощрённо тонким наличникам найти его было легко. Впрочем, с наличниками тут в этом городке как раз был полный порядок, и Алексей частенько наводил камеру, снимал. Вот и сейчас, подойдя к дому учителя, начал снимать наличники. Во дворе росли три яблони на них ещё желтели яблоки, на кустах у забора висели тёмно-синие с дымчатым налётом крупные ягоды. И было что-то завораживающее в этих плодах, говорило о стабильности и прочности быта. Учителя он застал в мастерской-сарае как раз за работой – опять же за ажурной. Только на этот раз вырезал он какой-то заборчик-оградку. Тот вышел к нему, поздоровался. Алексей объяснил цель визита, назвал лишь свое имя отчество. – Только по дороге и ещё вопросы возникли. Расскажете о мастерстве этом народном. Тут такие наличники! Художественный промысел прямо. – Ааа, – улыбнулся учитель, – На самом деле никакого народного промысла у нас тут нет. Видели, какие наличники разные у всех? Это потому что заимствованное мастерство. С миру по нитке. А заразил всех, наверное, я. Что есть то есть, – он вытер руки о тряпицу, протянул ладонь, – Добро пожаловать, – пригласил в дом. Дома он был один. Объяснил, что жена –на работе, а сыновья –на секции. Они прошли через сени и сразу оказались в просторной горнице – кухне-столовой с двумя окнами. Жёлтые цветы в вазе на большом столе под светлой клеенкой, на подоконниках ярко пламенела герань, вдоль боковой стены почти до потолка тянулись книжные полки. Тут были и книги, и папки с наклейками на корешках, и какие-то альбомы с торчащими из них вырезками. На стене висела картина, написанная масляными красками – три белоствольные березы над лесным озером. Алексею показалось, что видел он эту картину раньше. Даже детали были знакомы. Ну, мало ли копий ...Хозяин быстро побросал на стол печенье, пироги, поставил чашки. Тут было так тепло и уютно, что Алексей сразу расслабился. Корешки книг привлекали взор. Ох ты... Здесь есть, что почитать даже ему, избалованному и изощрённому читателю. Юрий Анатольевич был небольшого роста, коренастый, с сильными руками. Наверное, он был старше Алексея всего на несколько лет, но голова его уже была седа. Из тех мужчин, которые не лысеют, но седеют рано. Одет он был в старую рубашку, вытянутые штаны и шерстяные вязаные носки натянутые на штаны сверху. Типичный сельский учитель в домашней обстановке. – Простите, я по-домашнему. Может, коньяку? – Не нужно. И за чай спасибо. – Значит вас интересует история нашего городка? Видите ли каких-либо достоверных источников у нас нет, но я предполагаю что первое поселение возникло здесь в 14-15 веке. Богатые земли здесь в ту пору принадлежали князьям и монастырям. Жизнь смердов, ну-у, кабальных крестьян, была очень тяжёлой, поэтому некоторые из них и бежали в глухие места за лес отсидеться, так сказать, от неволи. Вот они-то, как мы предполагаем, и создали наш Седельск. Юрий Анатольевич достал с полки толстую конторскую книгу и положил её перед Алексеем. На первом листе книги чётким учителем почерком было выведено "Седельск. История города". Алексей с интересом листал книгу. Некоторые записи были иллюстрированы любительскими фотоснимками. Внимание Алексея привлекла фотография ясноглазого худощавого мальчика лет десяти. И опять что-то шевельнулось в душе – вот прямо, как он в детстве сидит на завалинке. Мальчик демонстрировал старый самодельный топор, делал вид, что собирается рубить, глаза его смеялись. Алексей замер на секунду, вдохнул ... – А что за мальчик? – спросил, перелистывая страницу. – Где? Ааа, это сын старший, Лёшка. Давно уж снимали. Юрий ещё много рассказывал о городке, о его истории, о трудностях и успехах. – Вы вот это варенье попробуйте. Жена у меня варенье варить мастерица. А эту каску и захоронение нашли ребята мои. Оно занесено в реестр областной. Сын старший очень увлекается раскопками. В районе группу ребят-поисковиков возглавляет уже. Книга эта была находкой для журналиста. Забрать с собой он, естественно, ее не мог, начал снимать страницы. Но вот беда – пленка в фотоаппарате закончилась – слишком увлекся Алексей съемкой наличников. – Жаль. И я ничего в технике этой не смыслю. Но у мальчишек моих фотоаппарат есть. Может Вы разберётесь? – Не нужно. В гостинице у меня пленка есть. Не догадался взять ... Давайте я завтра к вам загляну. Вы утром будете дома? На том и порешили. К вечеру следующего дня Алексей уже должен был уехать. В планах – утром сфотографировать книгу учителя Протасова, побывать в новой больнице, в парке, который вырос на месте пустыря и который рекомендовал посетить Юрий, и в клубе на выставке местного творчества. Писать так писать. Он уже обдумывал статью о городке. Тут было за что зацепиться словом, да и книга учителя – просто шедевр. Там было все: и глубокое проникновение в историю, и рассуждения-думы, и рассказы о людях, о войне, и природные описания. А что ещё надо журналисту? Получится прекрасная статья. А то и две. Даже лучше, чем та аграрно-хозяйственная про просушку болот и урожай капусты, ради которой его сюда направили. А утром светило солнце. Оно выкрасило нежную малиновую полосу на стене над головою Алексея и это было первое, что увидел он, открыв глаза. Настроение было хорошим. Он выпил чая в гостинице, зарядил фотоаппарат, и пешком отправился на Лесную. И опять улица вдохновила, понравилась, а дом учителя ещё больше. Надо будет дома в наличники зеркало обрамить, – мечтал он. Протасовы уже были на огороде всей семьёй. Лопаты, грабли. Алексей увидел из огорода женщину с косой в белой косынке, двоих мальчишек. Юрий, увидев его, бросил дела, пришел к нему. – Утро доброе! Я помешал? – протянул Алексей ладонь, но Юрий показать грязные перчатки. –Нет. Ну, что Вы. Просто завозились, сырая земля. А надо в зиму перекопать. Но сейчас мы быстро это делаем. Уж и Лешка копает, и Сашка. Думал, Вы попозже придёте. Он включил кран за домом, мыл руки, вода шла толстой струёй. – Хорошо тут у вас, – Алексей смотрел на ажурную беседку с витиеватыми скамьями за домом. И тут –мастерство. – Да-а. Но сейчас тут холодно сидеть. Пойдёмте в дом. – А как же ...? – махнул на семью Алексей. –Лешка докопает. Там немного осталось. Пойдёмте. Сейчас и они... Без плотного завтрака мы Вас сегодня не отпустим. Вместе и позавтракаем. – Вы вот всю эту полосу перекопали? Со скольки ж ...? – В пять поднялись. Дети сегодня уезжают с секцией своей. К вам, кстати, в столицу. На соревнования едут. Вот и встали, чтоб дело вместе сделать. Они сами так решили. Алексей довольно быстро отфотографировал страницы книги. Снимал он в гостиной, у светлого окна. Слышал, что в дом уже вернулись жена и дети Юрия, в столовой хлопала дверь, шла возня. – Присаживайтесь, Алексей . На столе – свежие оладьи, варенье, самовар, печенье, сыр. Алексей улыбался, нравился ему этот гостеприимный дом, эта семья, их книги. Он подошёл к раковине, нужно было помыть руки. – Знакомьтесь, это Анна, моя жена. Алексей – журналист из Москвы, – представил хозяин. Алексей обернулся, кивнул с улыбкой ... Потом смотрел на бегущую на руки воду и никак не мог прийти в себя. Вода текла, он мыл и мыл руки, тер их просто по инерции, не замечая, что делает это чересчур долго. "Анна ... Именно Анна, да ..." Это была она. Память хаотично все перемешала в голове, гнала по кругу, а потом мало-помалу начала ... начала расставлять все по своим уголочкам и полочкам. И хоть вспомнилось много, если это рассказать словами, но реально прошли всего секунды. И картина рисовалась неприглядная. Неприятная для воспоминаний, для совести, для восприятия жизни своей, как правильной, целостной и счастливой. И колыхались те настройки, которые были так стабильны: когда ничто не болит, ни душа, ни тело. Он был тогда курсе на втором, когда встретил ее –удивительную девушку необычайной, какой-то восточной красоты. Она была в лёгком ситцевом платье, светлом и свежем, голова повязана яркой косынкой, коса – с кулак, длинные ресницы, загорелые руки и ноги. Была в ней какая-то безупречная красота, сразу привлекающая взгляд. Они ехали в стройотряд, на море. Учились они на разных факультетах, увидел он ее на вокзале, попали в разные вагоны, но полдороги он провел в ее вагоне. Ребята пели песни под гитару, никто не спал, в одно купе набивалось человек двадцать. Ты у меня одна, Словно в ночи луна, Словно в году весна, Словно в степи сосна. Как он старался тогда обратить на себя внимание! И у него получилось. Он рассказывал анекдоты, умничал, шутил. Далёкая прекрасная ночь в пути. Даже в море с криком: "Мо-оре!", когда приехали, он вбежал первый. Опять же, чтоб она заметила. Там, в стройотряде, он сделал всё, чтоб увести ее у другого –симпатичного деревенского парня с физкультурного факультета. И у него получилось. Какое ж прекрасное было время тогда! До мурашек – прекрасное. Он влюбился без ума, ошалел от темных ее глубоких глаз. Он кружил вокруг нее, читал бездну стихов, рассказывал книги, а она слушала и просила рассказать ещё. Зимой он сам уговорил ее взять путевку в студенческий профилакторий. Находился он в черте города, сам помогал ей с этой путёвкой. Это там он настоял на сближении, хоть она и сомневалась. Они ходили на лыжах, катались на коньках. Стала она такой своей. Уже ушла романтика отношений, теперь он воспринимал ее, как свою собственность, как свою девушку, и, возможно, будущую жену. Вот только было это в перспективе – послеинститутской, жизнеустроенной и далёкой. Когда легла она в больницу, и приехал он к ней, когда вышла она в вестибюль, похудевшая, осунувшаяся, в халате, он озадачился. Белые больничные стены, запахи лекарств, взгляды медперсонала и больных давили на него. Зачем он здесь? Разве может она болеть? Они стояли у окна, она сказала, что у нее сильный токсикоз. Что это такое, он представлял плохо. – Ну, выздоравливай скорей, – ответил. – Я беременна, Лёш. У нас будет ребенок. – У нас? – он удивился поначалу очень. При чем тут он? Тут, в больнице, лежит она. Болезнь – у нее. А он здоровый, счастливый, и вообще, тяжко ему сюда приезжать и здесь находиться. –Ну, лечись давай. Сделай что-нибудь. Тут же врачи, они скажут. Лишь по дороге обратно до него начал доходить смысл сказанного. Даже усмехнулся – как в анекдоте: "– Дорогая, скажи мне те знаменитые три слова, которые навеки связывают людей! – Дорогой, я беременна." Но быть связанным он не хотел. Он просто не мог взять на себя ответственность за жену и ребенка. Он и сам ещё был студентом литературного факультета и очень хотел стать знаменитым писателем. Он не приехал в больницу больше ни разу. Ее подруга приходила к нему, пыталась пристыдить, но он не поддался. – Мы сами разберемся! Не лезь! Она выписалась, передавали ему, что ходит тенью. А он старательно делал вид, что очень занят. Но в выходные все же направился к ней в общежитие. Странный это был разговор. Он говорил много, говорил не по делу, о своей поездке для сбора материалов к задуманной книге, об издательстве, об учебе, о ребятах. Она накрывала на стол и молчала. А потом он подытожил: – Видишь, Ань. Сейчас никак нельзя мне жениться. И ребенка – нельзя. Понимаешь: каждый сам кузнец своей судьбы. Она кивнула. – Конечно. – Так что тогда? – боялся поднять он глаза. – Ничего. Я сильнее тебя хочу, чтоб был ты счастлив. – А ты? – А я ... А я первая куплю твою книгу, – пожала она плечами, – Ты пиши, Алеша. Пиши. У тебя должно получиться. И чай пей, остынет. И опять он говорил о книге, о поездке... И больше ни слова о ее беременности. Это была последняя их встреча. На следующий год в институт она не приехала – родила сына у себя на родине. А он старательно обходил ее подруг, ее факультет. И вскоре все забылось – любовь юности. У кого ее не было? А ребенок? Если не думать об этом, так вроде как и нет никакого ребенка. Он и не думал. Возможно, та ситуация помогла. Она так испугала его, что впредь был он крайне осторожен в этих вопросах, больше подобных проблем у него не было никогда. Женился, правда. Появилась дочка в браке. Но брак был недолгим. Наверное, он сам не был создан для семьи. А теперь никаких проблем с женщинами у него не было – кратковременные романы без особой влюбленности. Всё это пронеслось в голове за секунды. – Знакомьтесь, это Анна, моя жена. Алексей – журналист из Москвы, – представил хозяин. Алексей обернулся, кивнул с улыбкой ... Потом смотрел на бегущую на руки воду и никак не мог прийти в себя. Вода текла, он мыл и мыл руки, тер их просто по инерции, не замечая, что делает это чересчур долго ... Он стряхнул руки, вытер белым хрустящим вафельные полотенцем. – Здравствуйте, – кивнул. Если и узнала она его, то виду не подала. Сейчас она была одета в серый спортивный костюм, она чуть раздалась за эти годы, но все её движения были, как и прежде, наполнены грацией и каким-то изяществом. Алексей вспоминал – именно это и отличало ее от других. Коса осталась. Сейчас она была несколько растрепана, вероятно, не переплетена с вечера. Анна немного улыбалась, накрывая стол, разговаривала с мужем просто и с улыбкой. – Мам, я убрал лопаты. А то ... Ой... Здрасьте, –в столовую вошёл высокий худощавый симпатичный подросток. Черты лица тонкие, очень похож на мать и ... – Здравствуйте. Потом они довольно весело завтракали. Юрий опять интересно рассказывал истории городка. Шел разговор о поездке детей, они обсуждали – что ещё нужно взять в дорогу. Алексей подсказывал – что может понадобиться в Москве. Добрый семейный завтрак. Алексей заметил, что Анна не смотрит на него, старательно отводит взгляд. – Красивая у Вас жена, – сказал Алексей, когда остались они с Юрием наедине. – Да-а. Мне повезло. Она ещё и талантливая очень. Вот – ее работа, – махнул на картину. Алексей ещё раз посмотрел на березы и вспомнил – верно... Он видел эту картину у Анны. Она писалась при нем. – И педагог настоящий. Дети очень любят ее. Она – завуч в нашей школе. – А как познакомились? – А мы почти одновременно сюда приехали. Я через год после нее, хоть и старше на пять лет. Я ведь заочник. Армию отслужил, проработал три года на заводе, а потом понял – не могу я без истории. Вот и пошел на истпед на заочку, потом сюда приехал –здесь историк требовался. Так и познакомились. Повезло... – Да-а. Повезло. Алексей был уверен: старший Леша – его сын. Его ... Он совсем не был похож на коренастого отца, комплекция – Алексея. И называла его Аня в честь его. Надо же... Неужели так любила, что даже не обвинила? Надо было уходить, все было сделано здесь, а он всё ждал, когда выйдет Анна из комнат. Хотелось еще раз взглянуть ей в глаза, понять, узнала ли? Спросить, в конце концов. Но она уже собирала детей в дорогу, в столовую не выходила. Надо было прощаться. Но уходить не хотелось. Хотелось сидеть здесь, на этом мягком стуле всю жизнь, перебирать эти книги, смотреть на эту женщину, этих детей, есть по утрам эти оладьи и копать эту землю за домом ... Он заставил себя подняться из-за стола. – Вы же на московский детей провожаете? – спросил хозяина. – Да, на московский. – Ну, значит ещё увидимся на вокзале. Пойду. Огромное Вам спасибо за оказанную помощь. До встречи, Юрий. Алексей ещё раз взглянул на дверь, но Анна так и не вышла. – Простите, они спешат, собираются. День суетный..., – поймал его взгляд хозяин. – Ничего, ничего. Говорю же – увидимся. Алексей шел по улице Лесной, смотрел себе под ноги. Уходил, как будто в лютый холод из теплой постели. И в голове – та песня из юности: Вот поворот какой Делается с рекой. Можешь отнять покой, Можешь махнуть рукой, Можешь отдать долги, Можешь любить других, Можешь совсем уйти, Только свети, свети! Неужели те чувства – единственно настоящие. Неужели душа помнит ее? И сын ... У него есть сын?! И таким значительным было это открытие, что больше ни о чем думать он не мог. Он не пошел ни к больнице, ни в клуб. Он направился в Дом приезжих и до самого поезда то лежал, перебирая картины прошлого, то ходил по комнате. Как он мог забыть эту картину с березами! Она же писала ее при нем. Они специально ездили к тому озеру. Он лежал на траве, на покрывале, читал, а она рисовала. Она не может не помнить с кем и когда рисовала ее. А значит ... Неужели она его любила и любит. А что если так и есть? А что если – позови и ... Сейчас ему казалось, что квартира его, обустроенная под деревенский быт – фальшивка. Да, пустая фальшивка. Но она может ожить и стать настоящей, если там будет Анна. Он подошёл к окну, опять заходили тучи, городок потемнел, посерел. А ведь он может позвать ее в Москву! Может. Учителя везде нужны. А у нее опыт, призвание... И сын. Он готов забрать и второго сына – от Юрия. И казалось ему, что жизнь его наполнится, станет цельной, настоящей. Как у этого Юрия. Он откровенно завидовал простому провинциальному учителю. Разве мог он такое предположить, приехав сюда – предположить, что будет завидовать он кому-то из здешних? Но теперь этот дом с резными наличниками, палисадник с желтыми цветами, яблони, кусты с синими ягодами, эта семья, уклад, варенье на столе, герань на подоконнике, веник в углу – стояли у него перед глазами. И путалось сознание – примерно вот так жили его родители, любили друг друга и детей. А он... Он когда-то решил, что сможет жить по-другому, лучше сможет. А смог? На вокзал он приехал заранее. Взял такси и приехал. Ему надо было ещё раз увидеть Анну, очень хотелось поговорить. Но когда он увидел большой автобус и выгружающихся оттуда детей и взрослых с чемоданами и спортивными сумками, понял – навряд ли удастся тут остаться наедине. Детьми руководил тренер, строил их, давал указания. Провожающих родителей было очень много. Алексей подошёл к Юрию. – А, это Вы? – оглянулся тот, –А мы вот тоже провожаем. – Может я могу помочь чем-то в Москве? У меня связи есть ..., – сказал и запнулся, как-то звучало это непристойно в этом кругу. – Нет. Думаю – не нужно. Они в гостинице будут, с тренером. Все организовано, – чуток растерянно отвечал Юрий, – Ань, ничего ведь в Москве не нужно им? Она оглянулась, увидела Алексея, мило улыбнулась. – В Москве? Нужно. Хорошо сыграть в футбол им нужно. Постараться. Не волнуйся так, Юр. Все хорошо будет. И тут Алексей увидел, что Юрий, и правда, волнуется. Он трёт руки, сжимает губы, пристально следит за происходящим. Его позвали, он направился к тренеру, нужна была какая-то помощь. И Алексей остался рядом с Аней. – Ань, – позвал. Она оглянулась. Сейчас она была особенно хороша, хоть и обычно одета: джинсы, лёгкая куртка, тяжёлый пучок. – А ты узнала меня? – Конечно, Лёш, – подняла брови, – Мы не так уж изменились. – Значит, ты тут, да? – Тут? – кивнула, она смотрела на мужа и мальчиков. – Ты счастлива тут? В Москву не тянет? – Тянет. Не могу, сейчас бы прыгнула в поезд и – с ними. Но ведь надо приучать к самостоятельности, да? Взрослые уже, – она оглянулась, меж бровей – складка. Они говорили совсем о разном. – Я имел в виду саму не тянет? Жить там, работать... – Ааа. Нет, наверное. Хотя как-то и не думала об этом. Позовет Юрка –так хоть на край света. Но нам и тут не плохо. Вот только мальчишки разлетятся скоро. Вздыхаем иногда ... – Ань... Он хотел спросить о сыне, но тут заговорил диктор и она подняла палец, все притихли, прислушались – подавали их московский поезд на второй путь. Началась суета. Вагон Алексея был десятый, а ребята грузились в начальные вагоны. Он понял, что лишний тут, помощников было более чем достаточно, пошел к своему вагону отчего-то обиженный и злой на всю.эту ситуацию. Вообще-то, он именитый журналист. Пусть и не очень состоявшийся, но все же – писатель. Столичный гость. А сейчас все носятся вокруг сопливых пацанов. В Москву они едут, как на праздник. Проиграют, наверняка... Чему можно научить детей здесь – в этой глухой провинции среди болот? Вот если б это был его сын ... А ведь какой парень! Симпатичный, умный, уважительный... И отец говорит уже возглавляет поисковиков. В Москве таким – дорога в будущее, в том числе и в спорт, а тут ... Но ещё не всё было потеряно – он поедет в поезде с сыном. Он поговорит с ним, признается, что он – его отец, расскажет о перспективах. Надо продумать все. Если мать и говорила ему, что не родной ему Юрий отец, то наверняка облила родного грязью. А может он и вовсе в неведении... Алексей тонко продумал время визита в вагоны детей. Вот они разложились, вот суета, вот ужинают. У него было время все обдумать. Пошел туда уже в девять вечера. Нет, в детских вагонах не стояла тишина, дети есть дети. – Лешка! Лешка Протасов! Тут к тебе. Алексей свесился с верхней полки, увидел кто его спрашивает, спустился вниз. Они прошли в тамбур. Состав спешил по темной равнине, только шпалы и рельсы мелькали под железнодорожными фонарями. В тамбуре было темновато, тусклый свет освещал лица. – Лёш, ты прости, что я вот так... Но не мог удержаться. Извелся весь. Разговор, знаешь ли, у меня не скорый. Много чего сказать тебе хочу. – Я знаю: Вы –мой отец. –Что? – Алексей такого не ожидал, – Как знаешь? – Да уж ... Мне мама давно рассказала, кто мой родной отец. У меня и книжка Ваша есть, уж прочёл давно. –Книжку? Это "Росы" да? Леша кивнул. – Так это ... , – теперь вся заготовленная речь Алексея сбилась, все пошло не так, – И как тебе книга? – Нормально, – кивнул, отвернувшись Леша. – Значит, вы все знали, что я... В общем ... Но я случайно у вас оказался. Честно... – Папа так и сказал: всего скорей это случайность. Он поначалу и не понял, сегодня только мама нам сказала, что это – Вы. – Так папа тоже знает? – Конечно. У нас нет секретов. Ну, разве что самую малость. – Да, я понял. Хорошая семья у вас. Понимаешь, я даже не знал, что ты родился. Так сложились обстоятельства... – Так Вас никто и не винит. И мама никогда не винила. Она хвалила Вас всегда. Говорила, что Вы – очень талантливый. А папа у меня есть. Мне и двух не было, когда они поженились. И вообще, каждый сам кузнец своей судьбы. Это было когда-то его любимое выражение. Состав, громыхая длинной подвижной лентой вагонов, вполз на мост, застучал громче. За окном проносились чугунные балки, поблескивала река. Алексею пришлось кричать: – Да, конечно-конечно. Но знаешь, я подумал ... Тебе ж – пятнадцать, учиться скоро. А я в Москве... Ну, много друзей у меня, и квартира... А я один, понимаешь. Как перст один. – Спасибо, но ничего не нужно. Мы с родителями уже все продумали, – тоже прокричал Леша. – Ну, можно и передумать. Чего вы там придумали? А у меня – все пути. Это ж Москва! Да и с деньгами неплохо ... – Нет. Не нужно. Я сам. Мне идти надо, а то тренер будет беспокоиться. До свидания! – крикнул Леша, открыл двери в вагон и исчез за ней. Дверь задвинулась за ним. Алексей остался в темноте тамбура. После грохота моста шум оборвался как-то сразу, совсем неслышным показался теперь стук колёс. Алексей стоял один в тихом уже тамбуре. Растерянный. Что делать? Догнать? Крикнуть "Сынок!" Но это как-то уж слишком смахивает на мыльную драму. И стыдно как-то перед чужим, в общем-то, парнем. И эта мысль кольнула и озарила. Чужим?! Да ... Его родной сын чужой ему. Он сам этого когда-то хотел: не думать, не знать, не вспоминать... Как кузнец ковал свою жизнь такой, какая она есть. А дом с резными наличниками, с детьми и пламенеющей геранью выковал другой кузнец. И его это –судьба, любовь и счастье. Алексей направился в свой вагон. Он шел, как пьяный. И совсем не хотелось ему возвращаться в свою пустую квартиру в притворно-деревенском стиле. Он упал на полку и долго лежал с открытыми глазами, приходя в себя. Он изменил своим принципам о том, что счастье - это обычное человеческое состояние, когда ничто не болит, ни душа, ни тело. Сейчас у него болело всё: ныло и интенсивно билось сердце, давило на виски, хотелось метаться и даже выскочить на ходу с этого поезда. Один вопрос не давал покоя: зачем судьба привела его в этот Седельск, в этот дом, к его сыну? Ну, есть же в этом какой-то смысл? Смысл ... смысл... И почему-то перед глазами встала дочка – светловолосая, замкнутая... Он ещё не потерял ее? Или, как с сыном, уже поздно? А может есть ещё шанс? А в другом вагоне на верхней полке Леша Протасов лежал, глядя в темное окно. Болтать с друзьями уже не хотелось. Он думал о том, что в его жизни обязательно будет всё, как у его родителей – хороший дом, любимое дело и дорогие чистосердечные любящие люди. И было немного жалко ему этого одинокого писателя. Автор: Рассеянный хореограф. Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 😇