Душевные истории

– Ради пособий рожают, а дети вечно брошенные! Маша тогда плакала до икоты, так ей было обидно. Да, она умудрялась работать, имея четырёх детей, но одни они никогда не оставались: приезжала мама, пока могла, потом стали нанимать няню. Работу она свою любила и не считала правильным бросать только потому, что дети маленькие. А вырастут они, и что? Кем Маша тогда будет? Это оказалось верным решением, потому что, когда Володи не стало, её зарплаты хоть и с трудом хватало на все их с детьми потребности, но хватало. Она не трогала пенсию, та хранилась на сберегательных счетах, чтобы потом дети могли воспользоваться деньгами для старта взрослой жизни. Но, как оказалось, быть вдовой с пятью детьми слишком сложно даже для неё. Всю ночь валил снег, и тропинки, которые и раньше были узкими, стали практически неразличимы. Ей бы подумать об этом заранее и припарковать машину в другом месте, а так пришлось сначала тащить Егора и Лину буквально волоком до сада, да и обратно путь был не из лёгких. Маша смотрела под ноги, стараясь не набирать в низкие ботинки колкий снег, поэтому не заметила мужчины, который шёл ей навстречу. Они налетели друг на друга, он устоял на ногах, а Маша свалилась в снег. Мужчина протянул ей руку, чтобы помочь встать, и упустил большой красный шар в виде сердца. "Дурацкий День святого Валентина!" – выругалась про себя Маша. Вчера она до двенадцати ночи помогала клеить средней дочери Тане валенки и писать доклад о празднике сыну Павлику, параллельно успокаивая старшую дочь Вику, у которой случилась истерика, потому что на лбу выскочил огромный прыщ, а она была уверена, что завтра мальчик, который ей очень нравится, подарит ей валентинку и позовёт на свидание. Пока она этим занималась, младшие стащили акриловые маркеры и изрисовали белую тумбу в зале, линолеум и друг друга. Воспитательница утром философски назвала их папуасами и посоветовала купить жидкость для снятия лака с ацетоном. – Простите, я вас не заметил, – извинился мужчина. В Маше боролись два чувства: злость на то, что такой бугай её не заметил, и неловкость за упущенный им шарик, наверняка он предназначался возлюбленной. Победило второе. – Да ладно, я сама виновата. Жаль шарик. Мужчина посмотрел в небо. – Ничего. Птички тоже попразднуют. – Ваша жена, наверное, расстроится. Это для дочки, – улыбнулся он. – Пойду другой куплю. И тут из глаз Маши неожиданно брызнули слёзы. Мужчина явно был обескуражен и не знал, что ему с этим делать. – Простите, – всхлипнула Маша. – Я не хотела, это случайно. – Да ничего... У вас что-то произошло? Маша не любила жаловаться на жизнь, редко рассказывала о том, как стала вдовой с пятью детьми, но этот мужчина был абсолютно чужим человеком, а она так устала. Выслушав Машу, он сказал: – Вас надо с моей женой познакомить. А то она помешалась на третьем ребёнке, а ей говорю: давай потом, поживи для себя, только-только от титьки оторвались. Нет, я не говорю, что много детей – это плохо, – тут же смутился он. – Это хорошо, я тоже хочу третьего, но... В общем, извините, я совсем не то говорю. Плохой из меня утешитель. – Да ладно, – махнула Маша рукой. – Я вот иногда смотрю на них и думаю: я же должна их очень-очень любить. А на деле больше злюсь и раздражаюсь. И где эта любовь, непонятно. – Она у вас есть, – уверенно произнёс мужчина. – Просто её занесло снегом, как эту тропинку. А помните, что растёт здесь летом? – Что? – Одуванчики. Кажется, Маша поняла, о чём он говорит. Но чувство опустошённости её всё равно не покидало. Мужчина проводил её до машины и пожелал прекрасного дня. Сев в машину, Маша поправила макияж и поехала на работу. На сердце было тягостно, в памяти всплывали дни, когда в этот праздник она находила под зеркальцем валентинку или цветы на заднем сидении. Мужа не было уже четыре года. И подобные праздники всегда вызывали у неё чувство тоски. А сегодня ещё и совещание, где вредный Сергей Петрович будет полчаса занудно рассказывать о своих результатах. В офисе царило приятное оживление: не то, что было принято как-то отмечать подобные праздники, но тут и там Маша видела цветы, девушки перешёптывались и хихикали, мужчины в основном были напряжёнными: так всегда бывает, когда нужно угадать, чего от тебя ждут женщины. Войдя в кабинет, Маша подумала, что ошиблась дверью, даже отступила назад: на столе лежал букет красных розочек. Но кабинет был всё же её, и она осторожно подошла к столу, приглядываясь к цветам, как к диковинному зверьку, не зная, чего от него ждать: острых когтей или мурчания. К цветам прилагалась карточка. Маша осторожно взяла её в руки. "Я бы никогда не решился, но когда, если не сегодня. В твоих глазах я вижу космос, от твоей улыбки зависит моё настроение. Давай поужинаем? Л." Пытаясь судорожно вспомнить, кто из сотрудников на "Л" мог бы такое написать, Маша продолжала сомневаться в реальности происходящего: если кабинет все же её, то букет точно мог попасть сюда случайно. Впрочем, внизу на карточке значился ресторан и время – 19.00. Леонид, Лёша, Лев? Мужчины с такими именами работали с ней, но вроде никто не проявлял интереса. Было бы забавно, если бы это был Леонид: какое-то время Маша была почти в него влюблена, как раз перед пятой беременностью. Она тогда только вышла на работу, с мужем было не очень и хотелось ярких чувств и романтики. Леонид только устроился, был дружелюбным и любопытным, они несколько раз обедали вместе. Пару раз Маша даже словила пресловутых бабочек в животе, но когда сделала тест, поняла, что это не бабочки, а протестные выступления её детородного органа, просившего отсрочки от очередного выполнения долга. Беременела Маша всегда неожиданно, когда по всем законам никак не могла, фертильность у неё была потрясающая. Забеременев, она забыла о своей влюблённости, а потом заболел Володя, и Леонид окончательно стёрся из её памяти. Маша весь день размышляла о том, идти ей на свидание или нет. Она присматривалась к Леониду, Лёше и Льву, но все трое вели себя, как обычно. Может, это чья-то шутка? Да и какое свидание, кто будет сидеть с детьми? Мама уже лет шесть не выходит из дома, на няню денег нет, старшая дочь наверняка убежит на свидание. Так что никуда она не пойдёт. Егор и Лика вручили ей по кривому сердцу, теперь даже в детских садах учат вырезать валентинки. Маша упаковала их в комбинезоны и потащила к машине по снегу, вспомнив утреннего мужчину, который нёс дочери красный шарик. У неё тоже могло быть так, и от этих мыслей глаза стали мокрыми. Дети шумели в машине, спорили, какой включить мультик, и требовали заехать в магазин за киндерами, раз сегодня праздник. Уставшая от их криков, Маша сдалась, купила киндеры, спрятав три для старших, и пельмени, потому что готовить сил не было. Дома её ждал сюрприз: пахло жареной картошкой и вишнёвым компотом. Старшая Вика заявила, что мальчик позвал на свидание её подружку, поэтому у неё нет больше подруги и не будет парня, но это даже хорошо, потому что прыщ на лбу стал только больше. В честь этого она решила приготовить ужин. Средние дети убрали в комнатах и оттёрли маркеры с белой тумбы. Маша растрогалась, обняла детей и поняла, что всё-таки их любит. И не только сейчас, когда они такие хорошие, но и вообще. Откопав в шкафу маленькое чёрное платье, которое не надевала уже тысячу лет и боялась не влезть, она взяла у старшей дочери духи, а у средней – блеск для губ. – Мама идёт на свидание! – обрадовалась Вика. Егор заплакал, пришлось его утешать и обещать, что она скоро вернётся. В ресторан Маша приехала взволнованная: кто знает, что её здесь ждёт? Странно вот так вот: ехать на свидание с незнакомцем. Хотя нет, не так: с тем, кого Маша знает, но вот с кем именно, непонятно. Ощущение примерно, как когда тянешь, кому дарить подарок в Тайном Санте. Вот Леониду или даже Ваське из отдела снабжения подарок она бы легко подобрала, а вот если бы ей достался руководитель отдела персонала Сергей Петрович Ларин, ему бы она разве что велосипед подарила, слишком уж он напоминал почтальона Печкина. Когда Маша вошла в ресторан и поняла, что не знает, как ей сказать, на кого забронирован столик, она уже решила развернуться и уйти, но тут увидела его. Сергея Петровича Ларина собственной персоной. Он стоял, вытянувшись по струнке, и смотрел на дверь. Увидев Машу, заметно покраснел, но глаз не отвёл. Маша смутилась, испугалась, разозлилась. Он? Космос в глазах? Что за игру затеял этот крокодил? Но отступать было поздно. – Я боялся, что ты не придёшь, – сказал он. Вообще-то, они не переходили на "ты". Но Маша поняла, что от этого странного дня можно ждать всего что угодно, вздохнула и прошла за официанткой, которая показала им столик у окна. С потолка свисали разнокалиберные сердечки, и Маше подумалось, что это её дочь должна сейчас идти на свидание, а не она. Надо было срочно что-то придумать и сбежать. Ну почему она не догадалась попросить дочь позвонить ей и сказать, что дома пожар? Разговор не клеился. Сергей явно волновался, много болтал или замолкал, уставившись на Машу с таким несчастным видом, что приходилась сжалиться над ним и как-то поддерживать светский разговор. Всё это казалось ей огромной ошибкой, хотелось сбежать, а не жевать хрустящие баклажаны и резать сочный стейк. "Пусть что-нибудь случиться! – молилась она. – Младшие разрисуют стены, средние искупают кошку, подруга Вики поймёт, что она предательница и позовёт её мириться!". Молитвы Маши были услышаны, потому что после третьего кусочка стейка зазвонил телефон. Маша с облегчением увидела на экране имя старшей дочери и сообщила: – Надо взять. Дети. Она уже с удовольствием расписала Сергею свою семейную ситуацию, надеясь, что он сам быстренько свернёт свидание, но он с восхищением сообщил, что сам был единственным ребёнком, а всегда мечтал о большой семье. Вика рыдала в трубку. – Мама, пожар! Павлик решил пожарить сырные палочки, масло загорелось и... Машу затрясло. Она почувствовала, как вся кровь прилила к одному месту, наполняя сердце так, что оно было готово вот-вот разорваться. – Что случилось? – испугался Сергей. – Пожар... – выдохнула Маша. Он действовал на удивление спокойно и быстро: одной рукой доставал карточку и подзывал официантку, другой вызывал пожарных, уточняя у Маши адрес, параллельно руководя детьми – пусть они обуваются и бегут на улицу, стучат соседям и ни в коем случае не пытаются спасать вещи. До дома долетели за пятнадцать минут. Пожарная машина уже стояла у подъезда, жители сгрудились вокруг рыдающих детей, из окна валил дым. "Я больше никогда не буду думать о том, что не люблю их, – твердила Маша. – Я буду самой хорошей мамой!". Она прижимала детей к себе, удивляясь чужим курткам и шапкам на их плечах. Мир не без добрых людей, это она всегда знала. К счастью, с пожаром справились быстро, пострадала только кухня, в остальных комнатах стоял запах гари. Даже кошку Вика успела забрать с собой. – Здесь ночевать нельзя, – заключил Сергей. – И, вообще, понадобится ремонт. Предлагаю поехать ко мне. – Это как? – испугалась Маша. Сергей посмотрел на неё прямо и сказал: – Как захочешь. Можно просто в гости. А можешь оставаться насовсем. Дети с любопытством уставились на Сергея: до этого они словно и не замечали его. Егор снова заревел, Павлик насупился, Лина спросила, есть ли у него мультики. – Есть, – пообещал Сергей. – А ещё кот и собака. Ну как, поедем? – Что за собака? – спросил Павлик, всё ещё сдвигая брови на переносице. "Прямо как Володя", – с нежностью подумала Маша. – Бигль, – ответил Сергей, и Маша поняла, что Павлик побеждён – именно эту собаку он выпрашивал у неё последний год. Вика, оценив ситуацию, сказала: – Я пойду соберу вещи. Егор, хватит реветь, пошли машинки твои собирать. Маша с благодарностью посмотрела на дочь. А та совсем по-женски ей подмигнула. Как же быстро она растёт! А Павлик никогда этого не увидит... – Ладно, – сказала она. – Переночуем у тебя, спасибо. Завтра придумаю, что делать. – Мама, смотри! – закричала средняя дочь Таня, и Маша подняла голову. По небу летел красный шар в виде сердца. Она улыбнулась и сказала: – Птички тоже празднуют. Сергей незаметно взял её за руку. Рука у него была мягкая и тёплая. Непривычная. Но забирать свою Маша не спешила. Автор: Здравствуй, грусть!

И хотя поезд шёл чётко по времени, Лене казалось, что они опаздывают, очень сильно не успевают. Её раздражали остановки на станциях и пугала луна, которая словно бежала за ними по ночному небу, словно хотела догнать и сообщить нечто важное, и попрощаться, навек попрощаться, и ей нужно как следует насмотреться на единственную сидящую у окна пассажирку, раз уж не получается обнять, сказать последние слова... Хозяйской походкой прошла по плацкартному вагону проводница. Лена выхватила её. - Скажите, пожалуйста, мы приедем вовремя? - Изменений в расписании нет, не переживайте. Вы на какой станции выходите? - В Орле. - В шесть тридцать. Я вас разбужу за полчаса. Спите. Лене хотелось как можно скорее прибыть в родной город, увидеть мужа и старшую дочь. Она соскучилась по ним за те три дня, что была у родителей с младшим сыном. Лена склонилась над мальчиком, поправила спавшее одеяло и вжалась лбом в оконное стекло, и начала считать столбы на подходе к очередной станции, чтобы отвлечься. И она поглядывала на себя, отраженную в этом стекле, испуганную, обеспокоенную, растерянную... Поправила короткие волосы. Ей нравилась эта стильная стрижка. - Моя задорная мальчонка, - в шутку говорил ей муж. Лена вспомнила это и не улыбнулась, а, напротив, судорожно выпрямилась - в отражении на окне был её муж. Она потрогала трепещущими пальцами стекло и он рассеялся, как дымка. Там снова была только она. Лена посмотрела на верхнюю полку над сыном - женщина оттуда тоже не спала, листала мобильный. Совсем растревоженная, Лена решила попытаться набрать мужа. Он не спал, работал в ночную смену. Открыв телефон, она поняла, что ничего не выйдет - нет сети. Лена зашла в мессенджер. Дима был в сети в 20:00, ровно в это время у него начиналась смена. Она написала: "Любимый, я скучаю. Поскорей бы тебя увидеть". Знала, что сообщение сейчас не дойдёт, но всё же... Нажала на аватарку с его фотографией. Улыбка тронула её лицо и оно преобразилось, как преображается цветок, когда на него садится лёгкая бабочка. Дима во всю ширь улыбался ей с фотографии, а на плечах у него сидел сын, ухватившись за рыжий отцовский чуб. Лена отложила телефон и решила, что ей всё же нужно попытаться заснуть. Ей приснился длинный больничный коридор. Белые стены, пустые каталки... Из одной двери вышла медсестра и Лена обратилась к ней: - Простите, вы не знаете чем я могу помочь? Но медсестра спешащей походкой прошла мимо, словно и не заметила Лену. И тогда Лена обернулась на неё, хотела догнать... Медсестра свернула на лестницу, а там, в конце коридора, сидел на каталке у окна её Дима и грустно рассматривал свои ладони. - Дима! Что ты здесь делаешь? Дима поднял голову, но смотрел не на Лену, а в сторону. - Я и сам не понимаю. Ищу, ищу выход, а его нет... Так устал! - Там лестница! Пошли, нужно поскорее уходить! Лену охватил безотчётный страх. Она поняла во сне, что их разыскивают, что они в опасности. Лена взяла мужа за широкую ладонь, чуть шершавую от физической работы и такую тёплую, и увлекла за собой. Лестницы, куда свернула медсестра, не было. Лена открыла дверь -там чулан с вёдрами, бытовой химией и половыми тряпками. Она начала открывать все двери, что попадались на её пути. Кабинеты, палаты с пациентами, медицинское оборудование... - Стой! - остановил её Дима перед следующей дверью. - Туда не ходи. Я там был... Лучше не надо. - Нет, нет, мы должны всё проверить! Надо поскорее выбираться! - И она толкнула дверь. На операционном столе лежал человек. Он был укрыт до пояса. Над ним стояли две медсестры и снимали с него медицинские трубки, какие-то приборы. Лену потянуло туда, как магнитом, ноги сами пошли... Дима остался за дверью. Это был он, её Дима. Его рыжая шевелюра горела в белой палате ярким пятном... Он лежал с разрезанной грудной клеткой, зашитой назад грубыми швами. - Красивый мужчина... жаль... - сказала медсестра. - Бывает, - ответила другая. Лена попятилась, вышла за дверь... Оглянулась - а муж медленно уходил. - Дима! - побежала она за ним. Она боялась даже дотронуться до него, боялась, что он распадётся, развеется, исчезнет. - Дима, что происходит?! Он опять не смотрел на неё. Ни разу за весь сон так и не посмотрел ей в глаза. - Кажется, я понял... Но я не понимаю что делать дальше? Я не хочу уходить, хочу с вами остаться. - Дима, мы уходим домой! Я не отдам тебя! - в панике кричала Лена, но слова с превеликим трудом выдавливались у неё из горла. - Здесь нет выхода. Лена посмотрела в конец коридора. - Мы уйдём через окно. Здесь не высоко, всё получится. Бежим! Коридор за ними смыкался. Не было времени открывать окно и необъяснимым образом они, как это часто бывает во сне, вылетели сквозь стекло. Грохот, визг, шум... Лена падала вниз, но никак не долетала, а Дима... Он разлетался в разные стороны, рассыпавшись на стаю рыжих голубок. Поезд резко тряхнуло при отъезде от очередной станции. Лена проснулась и не сразу поняла где находится. В голове у неё был только муж. Она нащупала телефон, посмотрела на время - прошло всего минут двадцать. Боже мой! Нужно позвонить, срочно позвонить ему! Мобильная сеть давала слабый сигнал. Лена зашла в вызовы, её колотило, мутило в желудке и хотелось кричать. "Димочка, любимый мой, ответь, пожалуйста, скорее ответь!" Гудки шли. Дима не брал трубку. "Ответь же!" - в панике молила Лена. И он ответил... Вдруг у женщины, что лежала на верхней полке над сыном, громко начала играть песня. Нежный женский голос запел: Когда я умру — я стану ветром И буду жить над твоей крышей Когда ты умрёшь, ты станешь солнцем И всё равно меня будешь выше... - Боже мой, ничего не понимаю, простите! - запаниковала соседка, тыча в мобильный, - наушники резко сломались! Не могу выключить! Да что же это такое! Я и песню эту не включала, она сама! - Выключите его! - испуганно закричала Лена, - выключите совсем! - Совсем с ума посходили, меломаны чокнутые... - буркнули с боковой полки и перевернулись на другой бок. Лена сидела как в трансе. Ей продолжали петь: Осенним ветром я буду где-то Летать с тобой ветром по свету Ты не поймёшь, а я незаметно Шепну теплом: «Ах, солнце, где ты?» На этом моменте хозяйка телефона справилась с управлением и он заглох. - Простите ради Бога... У меня такое впервые, - пролепетала она. "Это паника. Паническая атака. Я слышала о таком", - пыталась успокоить себя Лена. Нервы её были, как оголённые провода. Размеренный шум поезда казался ей оглушающим грохотом. Она дышала поглубже, но воздуха словно не хватало. Пыталась ещё несколько раз дозвониться до мужа, но он не брал трубку или пропадала сеть. Лена не хотела беспокоить ночью дочь и свекровь. Они наверняка спят. Всё хорошо. Всё хорошо... Как она вырубилась Лена не помнила. В шесть утра их разбудила проводница. На подъездах к Орлу телефон Лены завибрировал и она увидела, что звонит свекровь. Тяжёлым молотом застучало у Лены в висках... - Лена, Леночка! - прохрипела в трубку свекровь не своим, но чужим, рыдающим голосом. Она захлёбывалась, - мне позвонили с Диминой работы, его ночью забрали на скорой! Ой, Лена... - Что с ним? - еле выдавила из себя Лена. - Сердечный приступ! - провыла свекровь, - какой же приступ, он же не болел, что за чушь! Лена вспомнила, что муж последние дни и впрямь жаловался, что иногда покалывает в сердце. Свекрови она об этом не сказала. Самый главный вопрос сейчас в другом. - Он жив? - Не знаю, я собираюсь в больницу, уже такси вызвала. Перезвоню! Люди тащили свои сумки по проходу к выходу из вагона. Обычная толкотня плацкарта. Со сдавленным чувством в груди, Лена помогала сонному сыну обуться. - Мама, а папа нас встретит? - Нет, сынок, он... Он на работе. Его не стало скоропостижно. Как в тумане Лена стала готовиться к похоронам. Слёзы не просыхали. Набегавшись за день и чувствуя, что скоро сойдёт с ума от завываний свекрови, которая находилась здесь же, у них дома, лежала на диване в окружении внуков и без конца причитала, целуя то детей, то фотографию сына в траурной рамке, Лена вышла на балкон и, не стесняясь, закурила. Свёкр уже третий час бездвижно сидел в кресле. Лена курила одну за одной. Она видела сквозь балконную дверь, как старшая дочь увлекла за собой в комнату брата, чтобы заиграть его, отвлечь. Вдруг на карниз балкона сел голубь. Он посмотрел на Лену, повернув на бок головку, курлыкнул и стал подбираться к её руке. У Лены выпал из рук окурок. Она раскрыла ладонь. Рыжий и чубатый голубь забрался на её руку. Улетать не думал. Лена погладила его вихрастую головку, а голубь словно подавался вперёд, улавливая её ласки. Вместе с голубем Лена вернулась в гостиную. - Вы только посмотрите кто к нам пришёл!.. - сказала она восторженно. Голубь слетел на пол и принялся ходить, как у себя дома. Он подошёл к свекрови и воззрился на неё ярко-синим глазом. Свекровь медленно опустилась перед ним на колени, попутно утирая слёзы и воду из носа. Она была поражена. Её нижняя губа задрожала, рука потянулась к птице... Голубь сделал пару деликатных шагов назад, выпятив рыжую грудь, словно желал во всей красе показать своё великолепие. - Это же мой сыночек! - мягко всплеснула руками свекровь и из её глаз хлынул потоком новый виток слёз. - Это мой Димочка ко мне пришёл! Сыночек мой, родименький, да на кого же ты нас покинул... Она упала перед голубем плашмя, как в глубокой молитве. Положила голову на пол и влюбленно смотрела на голубя снизу вверх. Рядом присел на корточки удивлённый свёкр. - Сыночек, сыночек... Рыжий голубь постоял перед ними какое-то время и направился в детскую комнату, просочился в щель приоткрытой двери. - Дети, только не шумите. Это папа пришёл попрощаться... - тихо сказала им Лена, приложив палец к губам. Все с замиранием смотрели на голубя. Сын сидел на ковре с вытянутыми ногами. Рыжий голубь постоял около них, посмотрел попеременно на каждого... и забрался на ногу сына. Он пробыл в детской всю ночь, а утром, когда дочь собиралась в школу, сел на окно и стал стучать по стеклу клювиком. Девочка подошла к нему, погладила в последний раз... Голубь нежно ухватился клювом за её пальчик. - Прощай, папа... - сказала она и распахнула окно. Голубь улетел в небо. *** После похорон Лена не жила. Она существовала. Жила ради детей. Дима никогда больше ей не снился, а она так хотела, так ждала каждую ночь, что он придёт... Смысл жизни был утерян. Пустота. Её душа стала дырой, в которую проваливались прожитые без мужа дни, проваливались и ничем не оседали внутри, пролетали насквозь так, как ветер, залетевший в одну форточку, вылетает через другую, оставляя после себя лишь холод. Любимое время года Димы - это осень. Ту осень, которая с ним так и не случилась, Лена пережила одна. Её не радовали яркие краски и когда жёлтые листья пожухли, осев вдоль тротуаров жалким коричневым мусором, она даже почувствовала облегчение. Однажды, идя утром на работу, она подумала о муже и такая тоска её взяла... Что же? Ну что от него для неё осталось? Почему всё так несправедливо! Сильный порыв ветра поднял с дороги завявшие листья и закружил их над Леной и листья взлетали высоко-высоко, до крыш девятиэтажек. И в этот момент из машины на обочине зазвучала песня, как ответ на её вопрос: что же ей осталось от Димы? Он словно сам ответил ей: Останусь пеплом на губах, Останусь пламенем в глазах, В твоих руках дыханьем ветра... Останусь снегом на щеке, Останусь светом вдалеке, Я для тебя останусь - светом... Автор: Анна Елизарова. Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 🙏

Родня заглядывала наперёд, предрекала развал их союза, рассуждала о том, что жить без детей и вовсе бессмысленно. Что это за жизнь? Что за семья, если детей нет? Казалось, что Дмитрий слушает свою мать довольно равнодушно. На лице его не было заметно ни малейшего волнения. Но сердце его сжималось. Он любил свою Светку, хотел иметь детей, но в этой ситуации был бессилен. И каждое подобное материнское слово жгло душу. А родня у Дмитрия была обширная – у матери было три сестры. Все жили в одном пригородном поселке, который уж прирос к городу частью своих новостроек. В одной такой новостройке и жили Дмитрий и Светлана. Светлана серела лицом, бегала по врачам, проходила курсы лечения практически все семь лет замужества. Даже ее гинеколог уже как-то охладела к назначениям, пропал у нее первый запал, назначала все по кругу. А Света все думала о своих нерождённых детях, о неприходящей к ней беременности, о словах монахини из монастыря, куда съездила она специально, чтоб приложится к мощам благоносящим. Монахиня сказала: "Бога проси, он подарит младенца, и не одного." Праздники, когда семейство Дмитрия традиционно собиралось в большом родительском доме, где жили его родители и бабушка, Светлана не любила. Конечно, все родственники мужа были людьми вполне себе тактичными, тему бездетности Светы громогласно вслух не обсуждали. Но как только разговор заходил о детях, о счастье материнства, о детских проблемах и будущем, все косились на нее. Ощущение недоговоренности витало в воздухе. Мать Дмитрия не могла нарадоваться на внуков от старшей дочери, без конца рассуждала – кто в кого пошел. Малышей был полон дом, сюда сходились и двоюродные, и все внимание, конечно, детям. Света чувствовала себя здесь лишней. Она, хоть и старалась быть приветливой с племянниками мужа, но вид милых материнских радостей наполнял ее острой тоской. В последнее время Дмитрий увозил жену с таких посиделок пораньше. Чувствовал – горюет она там. И Светлана была практически уверена – сразу после их отъезда хор родни затягивал песню жалости к Дмитрию, к ней, песню рассуждений об их будущем. Особенно в этом вопросе усердствовала двоюродная сестра мужа – Валентина. Они с Дмитрием были ровесниками, жили рядом, всё детство и юность провели вместе, и когда-то он встречался с ее подругой Дианой. Но женился на Свете. – Дим, представляешь, Дианка второго ждёт. Теперь девочку. Счастли-ивая... А Светлана тоже улыбалась. Хотя хотелось убежать, хлопнув дверью. Отдельную небольшую квартиру Дмитрий и Света приобрели не без помощи родни. – Мать же я, вот и настояла, чтоб вам помочь, – говорила свекровь, – Чай, мы не чужие. Мачеха ведь не поможет... Это был камень в огород Светы, боль Светы. Мама умерла, а через пару с небольшим лет отец женился на другой. Долг свёкрам они отдавали. Для Дмитрия это было важно – долг должен быть отдан, хоть мать и отец не сильно настаивали. Мать махала руками, говорила, что подождут, но Дмитрий настойчиво долг возвращал. Работали они оба. Света – бухгалтер, бралась за всевозможные подработки. Отдать долг они могли. Дома тишина и уют, порядок и благоденствие. Оба – в работе. Они уж и перестали говорить о детях. Устали от этой темы ... Для обоих она была тяжёлой. Но, однако, Света надежды не теряла. Она проходила серьезное обследование в области, ждала диагноза. И вот поехала за результатом. Вердикт врачей был жесток – – процент того, что беременность наступит один из ста. Лучше бы – ноль. Этот один процент будет давать надежду, будет томить. Гинеколог добавила – "Лучше не ждите. Очень мала вероятность." И вышла Света из кабинета на ватных ногах, и проехала, почему-то, свою остановку, направляясь дальше, в родную родительскую квартиру. Сейчас так хотелось к маме! Но маму три года назад похоронили. Ушла за три месяца от навалившейся неоткуда страшной болезни. И эта была ещё одна боль. Она усилилась вдвойне, когда отец женился. В дом их, где жила она всю жизнь с отцом, матерью и младшим братом Витькой, отец привел другую. Витя – студент, принял женщину довольно легко. А вот у Светы все трепетало. Как это вдруг – в постели родительской, вместо мамы, теперь чужая женщина! Ясно же для чего. Отец – жених завидный, у него – трешка. Конечно, она совсем небольшая по площади, хрущевка, но все равно – отдельная квартира. А эта Ирина жила с матерью в старом доме. Света была уверена – женщина решила урвать кусок их площади. Ирина, новая жена отца, была в отношениях спокойна, даже как-то хладнокровна. Неприятие Светы она почувствовала, в друзья и матери не навязывалась. Разница в возрасте была у них – всего-то шестнадцать лет. Внешне она совсем не была похожа на маму. Худощавая, но с большим бюстом, делающим ее фигуру слегка округлой. Короткая стрижка крашена темным. – Свет, ну чего ты? Мы давно работаем вместе. Оба теперь одиноки. Чего? – Так ты давно что ли с ней...? – Света сжимала губы. – Ну, что ты? – отец говорил спокойно и как-то устало, – Разве я мог? Мы лишь месяц, как ... Но знаем-то друг друга сто лет. Чего тянуть? И маму Ирина знала. – Интересно, что бы сказала мама? – шипела Света. – Думаю, она рада бы была за меня ... Света смотрела на мамин портрет, висящий у них в зале. Мама улыбалась, глядя на сердитую дочь. Светлане казалось, что мама с ней солидарна – простить отцу эту женщину она никогда не сможет. А вот теперь, после того, как вынесли вердикт врачи, повели ее ноги в родительскую квартиру. Нужно было отлежаться, выреветься. Не хотелось, чтоб Дмитрий видел ее слезы. Ирина встретила ее приветливо. Она куда-то уже собиралась и ушла, оставив Свету одну, а когда вернулась и застала ее с красными глазами, конечно, спросила причину. Света опять бросилась в рыдания. А Ирина оставила ее в покое, пошла ставить чайник. Света все рассказала чуть позже. Они пили чай, расставив чашки на журнальном столе в зале. На центральной стене – мамин портрет. Ощущение – сидят они втроём. – Ирина, а Вы не просили отца мамин портрет убрать? Ирина искренне удивилась. – Неет... Ну, что ты. Даже мысли не было. – А разве Вас не гнетёт ее постоянное присутствие? – Меня? Да нет, не гнетёт. Наоборот, иногда смотрю на нее и хочется поговорить. Особенно, когда повздорим с твоим папой. Спрашиваю ее: "Как ты терпела его, болвана?" И папе память дорога. Зачем снимать портрет? – А ревность? Мне кажется, у родителей была настоящая любовь. И папа до сих пор маму любит. – Это говорит только о том, что он умеет любить. И я очень надеюсь, что любит и меня. Ты пойми, Света, мы с мамой твоей не можем быть соперницами. – Да, это факт... Ир, а почему у Вас нет детей? – Света ещё шмыгала носом, утирала глаза. – Была... Дочка была. Родилась больная. Врачи говорили сразу – не выживет. А я знаешь, как надеялась... Боролась. И победила бы. Но вдруг сама с почками слегла. Отказали. Меня на скорой увезли, прооперировали. За это время моя девочка умерла. И я теперь себя виню – ведь я тогда сама виновата была. Почки у меня давно больные. А я напала на куст красной смородины, ела и ела..., вот почки и прихватило. Я лично вырубила потом этот куст. Знаешь с какой злостью его с корнями уничтожала! О! Ты бы видела... А ведь куст, в общем-то, и не виноват... – Я б тоже вырубила. Только вот мне и кусты винить не придется. Просто нет детей, и все. Они долго болтали. Света уже успокоилась. – Дети – не все! Можно реализовать себя в профессии, в работе, – уговаривала Светлану Ирина. Света все понимала, и даже начала строить планы по этой самой реализации, но вид мамочек с колясками, беременных вселял в нее неимоверную тоску. Почему именно с ней такое? Она готова была к материнству. Всегда готова. Ещё лет в десять решила, что будет у нее двое или трое детей. Она представляла их – непременно блондинистых и голубоглазых. Ей казалось, что она и Дмитрия выбрала именно потому, что он соответствовал образу ее будущих детей. Она играла в детстве в куклы, нянчила котят. Она умела шить, вязать, обожала печь и готовить так, что Дмитрий у нее в последнее время раздался, несмотря на то, что работа у него была нелёгкая – он работал в автомастерской. Тему детей они просто закрыли. Нельзя же всю жизнь жить в страданиях. Эта тема осталась в сердце, по ночам трепетала душу, но днём о ней забывали. Или делали вид, что забывают. Работа и небольшой карьерный рост – утешение. Совместные встречи с родней, охи и ахи о бездетности выдерживаются стойко, и лишь по дороге домой, боль закрывается деланной улыбкой. Всё хорошо. Семь лет...семь лет детей не было. И вот... Мужу не говорила. Пошла на УЗИ втихаря. Да... Светлана из женской консультации домой не шла – она несла себя, как лебедь по воде. Она оглядывалась на окружающих, улыбалась всем и удивлялась, что они не замечают такого очевидного – она – женщина беременная! Дмитрий пришел с работы раздраженный. Клиент попался несговорчивый, скандальный. Он долго рассказывал Свете о нем, нервничал, а потом заметил, что рассказ этот жена слушает как-то странно: не сопереживает, как раньше, а тихо смотрит на него и улыбается. – Чего ты? – А у нас ребенок будет... – Какой ребенок? Света не успела ответить, до мужа, наконец, дошло...Дмитрий схватил ее в охапку, потом испугался, ослабил хватку. – Тебе теперь ничего нельзя! Нельзя тяжёлого, поняла? Беременность была ужасной. Два раза оказывалась Света в больнице на длительный срок. Роддом у них построили новый – огромное трехэтажное здание. Был он ещё как-то не обжит. Часть кабинетов пустовала. Свету оставили одну в предродовой, а когда все началось, она побежала искать врачей. Бегала по кабинетам, дёргала двери. День был выходным, и куда подевался весь медперсонал, было непонятно. Наконец, встретилась ей на лестнице уборщица. Она и позвала акушерку. Акушерка не жалела литературного языка – и чаю попить некогда, рожают и рожают. – Чего воешь? Не можешь рожать - не берись! Угробить дитя решила? Куда ты тужишься, дура, сказала ж – погоди! Перчатки горячие... Разрывы были сильные. Но Светлана не слышала, как шьют. Лишь сжимала зубы. Ребенок, мальчик, красненький, крохотный, лежал на столе, кряхтел. Теперь и она – мать. Главврачу доложили – роженица вела себя отвратительно, не слушала ничего. Оттого и разрывы. О втором ребенке ей помышлять запретили. Уж слишком значительными были последствия от первого. Она и не помышляла, один ребенок – был неимоверным счастьем. А потом начались тяжёлые деньки. Такие, какие бывают у всех родивших беспокойного ребенка. Димка падал с ног, пытаясь помочь ей ночами, а потом засыпая на работе стоя. Света ходила по квартире, покачиваясь. Родственники Димы приезжали, привозили подарки маленькому Антошке, давали мудрые советы. Светлана пыталась воплотить их в жизнь, удавалось плохо. Свекровь была счастлива – наконец-то и у Димы ребенок, велела не отдавать пока долг. Дмитрий на этот раз согласился – на одну зарплату не больно-то разгуляешься. У Светы посыпались волосы, а потом и зубы. Они просто превращались в песок. Пошли проблемы женские послеродовые, путался цикл. Врач сказала, что это от кормления грудью. Светлана ходила по квартире согнувшись, с красными глазами и желанием – умереть. И когда уже совсем расклеилась, разболелась, согласилась, чтоб хотя бы в выходные приезжала Ирина, жена отца, помогала, позволяла поспать. А Ирина потихоньку, полегоньку, освоилась в их маленькой квартире, практически взяла на себя и кухню. А через пару месяцев Светлана поняла, что беременная опять. – В смысле? Ого..., – Дмитрий только что потерял работу. Их автомастерская закрылась. Такая желанная когда-то беременность была сейчас совсем не кстати, и сейчас его "поздравляю" звучало не слишком радостно. Усталость от бесконечно требующего внимания Антошки, от мытарств по врачам с определением причины его беспокойства давала о себе знать. Они приехали на день рождение свёкра. Собралась вся родня Дмитрия. Объявили о втором. – Подождала бы ты! – заявила свекровь, – Вон ведь как первый-то тебе дался. А нам не помочь, на нас Кирюша сейчас Петькин, Оля-то на работу вышла. Подождала... Это означало – аборт. И в мыслях Светлана такого не держала. Столько лет плакала она ночами по нерождённым детям! Нет. Гинеколог разводила руками, говорила о непослушании таких вот мамаш. Объяснили же – пока нельзя ей второго, есть внутренние повреждения. Да кто их слушает... Светлана виновато опускала глаза и смотрела на свой округлый уже живот. Успокаивала неродившегося малыша: "Я рожу тебя, не слушай никого, не бойся." Оказалось, успокаивала двоих – никакие повреждения не помешали зародится близнецам. – Четкое сердцебиение двух эмбрионов... У Вас будут близнецы, мамочка! Головокружение, одышка и токсикоз. Чего у Светланы не было? Было все. Опять на помощь пришла Ирина. Теперь она приезжала не только в выходные, но и после работы вечером. Через несколько месяцев две девочки, Зоя и Злата, появились на свет кесаревым сечением. Беленькие и голубоглазые. А Светлана торопила выписку – как там Антошка без нее? Дмитрию нельзя было отпрашиваться. Он долго мыкался по подработкам, и теперь только устроился слесарем на завод. Оставили Антона на Ирину с отцом. Ирина взяла отпуск. В однокомнатной квартире Светланы и Дмитрия с трудом нашлось место для второй детской кроватки. Дмитрий спал на полу, на матрасе, в узком пространстве между кроваткой и стенкой, потому что на время к ним перебралась Ирина. Спала она на диване со Светой. После кесарева Света ещё не справлялась с детьми самостоятельно. Ира сама приехала, привезла кастрюльку борща и осталась. Ездить ей было далековато, начала оставаться, да так и задержалась. Света так к ней привыкла, что уже и не представляла, как бы без нее она справилась. Свекровь, правда, тоже помощь предлагала. Но в пространстве, где все друг через друга, практически, перешагивают, Света ее не представляла. С Ирой проще, она была не притязательна, могла заснуть и на полу, играя с детьми, могла поесть на ходу, успевая ещё при этом и кормить троих детей. – Ох, тяжело теперь Дмитрию. С троими-то, – вздыхала свекровь, – Развязали Светочку... Светлана пила гормональные таблетки. Пила аккуратно, по назначению врача. Но, возможно, слишком уж настойчиво просила когда-то Света о беременности. Так сильно, что несмотря на все средства, поперек законов природы, немного погодя, она поняла, что беременна вновь. Хор родственников пел про "нищету плодить". Про то, что на плечи Дмитрия свалилась беда многодетности. Света уже не ездила к родителям мужа – оправдываясь, маленькие слишком дети. Свекровь приехала лично. Сморщив лоб, оглядела узкое пространство комнаты, заваленное игрушками, детскими приспособлениями и тряпьем. – И куда тут четвертого? Ты думаешь головой-то, Свет? – А Дима не против, чтоб я родила четвертого, – Светлана убиралась, приезд свекрови был совсем неожиданным. – Да чего их слушать, мужиков-то? Ведь родить-то что... А вот поди их вырасти, обеспечь. Потом только и поймёшь, что зря нарожала, – она присела на освободившийся край дивана, теребила в руках резиновую игрушку. – Галина Семёновна, вы же всей семьёй переживали, что я бесплодная. А теперь приехали уговаривать, чтоб не рожала... – Конечно, переживали. Как не переживать-то? Чай, он нам – сын. Кому ж захочется, чтоб сын бездетным был? Ты нос-то не задирай. Подумаешь – рожает она. И мы рожали. Головой думай. Мужику тоже покой нужен, он уж и сейчас от тебя сломя голову убежать хочет. Что его дома-то ждёт? Вот это? – и она обвела рукой их "хоромы", – А вы ведь нам денег должны, помнишь? И вот что я тебе сказать приехала – долг платежом красен. Коль побежишь за четвертым, так мы затребуем долг отдать. Так и знай! А что? Раз у тебя есть возможность столько детей вырастить, значит денег куча. Или нет? Или ты думаешь, что деньги-то с неба сыплются... – Вы серьезно? – Света сунула бутылку дочке. Девочки уже бегали, было им почти по году. – А ты, как думала? Ты пойми, мы же не из чёрствости это, а из добрых побуждений. И о себе подумай, посмотри – кожа да кости! Свекровь уехала, а Светлана совсем расклеилась, накричала на Антошку ни за что. Он расплакался, а за ним и девочки. Вот и ей хотелось сейчас также разрыдаться. Она подошла к зеркалу в прихожей. Свекровь права. Ничто так не уродует женщину, как украшающая её беременность. Надо лечить хотя бы передние зубы, надо заниматься собой. Она оглянулась на плачущих детей. И почему свекровь сказала, что Дмитрий хочет убежать? А долг... Вот как же долг? Ладно, подумает об этом позже. А сейчас она успокоит детей, приготовит вкусный ужин и, конечно, будет ждать ... четвертого. – Дим, мама твоя приезжала. Угрожала требованием долга, если четвертого рожу. Дмитрий, видимо, слышал это уже от матери. Потупил глаза в тарелку, молчал. – Дим, думаешь, аборт? Он поднял на нее глаза: – Нет! Ещё не хватало, чтоб мы повелись на их угрозы, – сказал, а потом добавил тише, – Правда, совсем не знаю, где денег брать. Если долг отдавать, как жить-то? На следующий день после работы пришла Ирина. Света рассказала о визите свекрови. Ирина, раскачивая на коленях Антошку и Злату, спросила. – Сколько? – Чего сколько? – Ну, сколько вы денег им ещё должны? – Много. Почти четыреста тысяч. – Я дам. Отдайте долг. Светлана выпучила глаза. – Как? Как это – дам. – Так. Дам. Отдадите, когда сможете. Может, когда на работу выйдешь, полегче будет. – А у Вас что, есть? – Да. Мы с мамой давно откладывали. Накопили. Мы ж вдвоем жили. Много не тратили, у мамы куры, огород. Чего нам, двум женщинам... Я работала, у мамы пенсия хорошая. – А мама не против будет? – Ну, что ты! Вы же теперь – моя семья, а значит и ее. И, кстати, если уж заговорили. Она познакомиться с тобой очень хочет. Старенькая, ей уж за восемьдесят, но ещё и на огороде копошится. Может, съездим? – Съездим,– улыбнулась Света, – Вот в эти выходные и съездим. Домик, обнесенный зелёным деревянным резным забором, заросшим яблонями, Свете очень понравился. И внутри все оборудовано по последнему слову техники. Ирина занималась обустройством дома всегда с душой. Детей у нее не было, и все свои силы направила она на благоустройство своего жилья. Несмотря на то, что дом с виду был небольшой, там оказалась довольно просторная кухня и три комнаты. Причем зал почти в тридцать квадратов. Отец тут уже освоился, направился в сарай вместе с Димой, что-то там ему показывал. А женщины с детворой накрывали стол. Старая мать Ирины – Надежда Тимофеевна с любовью глядя на детей, вдруг заплакала. – Ты чего это, мам? – Ирина смотрела на мать. – Та-а..., – мать утирала слезы фартуком, – Усе думала, когда и по нашему дому забегают ножки маленькие, и вот... дожила. Она то и дело гладила морщинистой рукой то одного, то другого. Никак не могли ее заставить сесть за стол, она все любовалась детьми. Зоенька так и уснула у Надежды Тимофеевны на руках. Тепло бабушки ее укачало. За столом начали обсуждать вопрос, который Свету очень беспокоил – в их квартире негде было развернуться. По программе многодетности они получили земельный участок, но на строительство совсем не было ни средств, ни сил. Отец предложил. – Так! Витька уехал, мы с Ирой одни теперь. А не махнуться ли нам квартирами? Мы переезжаем в вашу однушку, а вы в нашу трешку. Светлана посмотрела на Ирину, та расставляла чашки, опустив глаза. Света догадалась – это Ирина придумала и провела работу с отцом. Просто сделала так, что предложение это озвучил он. Тему обсудили, решено – переезд состоится, осталось найти подходящее время. Дмитрий отвёз деньги родителям. Пришел, положил на стол. Хотел сказать пару обидных слов, но посмотрел на отца, и без того чувствовавшего себя в этой ситуации виноватым, и промолчал. Положил и ушел, прикрыв за собой дверь, понимая, что сюда он с женой не приедет теперь долго. Пока собирались, пока рядили с переездом, случилось горе. Надежда Тимофеевна упала прямо на грядках в огороде. Инсульт. Умерла в больнице. Ира очень тяжело перенесла смерть матери, долго ездила на могилу, тосковала, часто плакала. Когда встал вопрос о выборе – переехать им со сменой квартир, или перебраться Светлане с Дмитрием в дом Надежды Тимофеевны, Света не задумывалась – выбрала дом. Вспомнила слова старушки – пусть по дому бегают ножки маленькие. Да и коляску выставить, и детям раздолье... А ещё за дом двумя руками был Дмитрий. Так приглянулось ему подворье, заинтересовался инструментами в сарае. И теперь Ирина приезжала уже в свой дом к Светлане с детьми. Она легко с ними управлялась. Сюда с отцом они на лето практически переехали. И проблемы с малышней как-то рассосались, разошлись по пространству двора, дома, по количеству рук. Дед тоже нянчился с удовольствием, особенно с Антошкой, старшим. Они ходили на речку, ловили рыбу, учились кататься на велосипеде, совершали свои подвиги-вылазки. А Ирина потом ворчала, что утащил дед ребенка в такую даль... Отец взбодрился, немного похудел, что было ему на пользу, и посвежел. Похорошела и Света. Ирина настойчиво ее отправляла по врачам, Света вылечила зубы. Ира заставила ее "трубить" о себе в соцслужбе, сама писала запросы. И даже выхлопотала путевку на лечение, которое, правда, пришлось отложить – Свету, по-прежнему, мучил токсикоз. Света родила четвертого ребенка кесаревым. Мальчик на четыре килограмма. Врачи рекомендовали перевязать трубы во время операции, она согласилась. Уж слишком тяжело ей давались каждые роды. Очень медленными темпами, но все же рос новый дом на выделенном участке. Дмитрий увлекся стройкой. А Ирина, которая так и не смогла в свое время стать матерью, стала малышам великолепной бабушкой. Было ощущение, что вся ее нереализованная материнская сила досталась теперь детям Светы и Дмитрия. Уже появились первые сотовые телефоны и однажды в волнении Светлана позвонила Ирине. Было позднее время, а с работы Ира не приехала. Телефон не доступен. Все волновались, и тут вдруг связь появилась. Света выпалила: – Мам, ты где? Ты где, мам? – Я к дому подхожу, дочь, не волнуйтесь, – Свете показалось, что Ира сказала это как-то особенно проникновенно. С тех пор Ирина стала для Светы мамой. – Бабушка, а как называются эти цветочки? – девчонки-близнецы занесли в дом жёлтые цветы. Ирина и Света копошились на кухне. – Мать-и-мачеха, девочки. Видишь вот, одна сторона листа холодная и гладкая – это мачеха, а вот эта теплая, мягкая – мать, – объясняла Ирина. – Это хорошо, что у нас мать, а не мачеха, – рассуждала Злата, – Мачехи-то злющие! Девчонки убежали, а Ирина со Светой посмотрели друг на друга, и вдруг покатились со смеху, рассмеялись обе до слез. Мать Дмитрия теперь общалась со Светланой мало. Видимо, обижалась количеству детей. Света считала, что четверо детей – это ее предел, исполнение мечты. Но человек всегда может сделать чуть больше того, что вчера казалось пределом его сил. Что-то случилось там – на небесах. Господь расщедрился. Через четыре года с "перевязанными" трубами у Светы опять наступила беременность. Говорили, что такое бывает в одном случае на тысячу. Но Светлана уж привыкла не верить процентным соотношениям. И в семье появилась последняя младшая Наденька. Родственникам Дмитрия о беременности даже не сообщали. – О! Это в честь бабки отца, в честь прабабушки твоей, получилось. Надежда она у нас была. Надежда Ивановна, – уверенно сказала свекровь Дмитрию, когда приехал он на своей собственной уже машине сообщить о дочке и просто проведать родителей. – Нет, мам. Надежда она – в честь той женщины, в доме которой мы живём. В честь Надежды Тимофеевны. Автор: Рассеянный хореограф.

– Нормально... – Ой, блин. Мне ж на Кировскую сегодня. Я помчался, – он вскочил, не выпив кофе, – Давай, не грусти... Анатолий хлопнул дверью, Катя повернула ключ, прижалась лбом к холодному металлу двери. Потом пошла к окну, посмотрела во двор, не отодвигая тюль. Муж спешил, перепрыгивал лужи и ручьи бегущей после ночного дождя воды. Катя подошла к зеркалу, чуть распахнула халат, повертела головой, прибавила свету. И правда, если не приглядываться, синевато-красные полосы на шее и ключице незаметны. Но при касании всё болит. Она опустила руки и просто в упор смотрела на себя. Аккуратный овал лица, зелёные глаза, длинные волосы лежат на капюшоне халата. Все говорили, что она мила, но сама Катя свою внешность ругала за склонность к полноте, с которой постоянно боролась. Они вместе уже ... Уже восемь лет. Ещё со школы дружили. А в браке – пять. Квартира съемная. На свою копили. На счету у Толика уже около двух миллионов. Катя работала в клинике – регистратором. Клиника частная, платили неплохо, ее все устраивало. В эту клинику попала она сначала в качестве пациента. Вернее они оба – с Толиком. Не наступала у Кати беременность, а детей хотели оба. Обследовались. Оказалось, дело в нем – нарушение сперматогенеза. Для здоровяка Толика, тренера, не вылезающего из тренажерок, довольно самовлюблённого и уверенного в себе, такой диагноз был ударом. Он долго лечился, улучшения были, делали ЭКО, но оно было неудачным. То ли вся эта история повлияла на него, то ли что-то другое было тому причиной, но начал Толик распускать руки. Впрочем, он и раньше обращался с Катей как-то бесцеремонно. – Ты чего так жену-то? – спрашивал друг его Сашка, когда однажды, вышли из кафе, и Толик толкнул Катю на заднее сиденье машины довольно грубо. – А она чего тормозит? Говорю ж –поехали. А она стоит – галок ловит. Он сгребал небольшую Катюху в охапку в порыве эмоциональной нежности, тормошил, как котенка, а потом отодвигал в сторону, когда надоедала. Катерина не была такой уж податливой и тихой. Совсем нет. Она была достаточно проста в компании, разговорчива, могла и ответить, поставив мужа на место. Это-то ее качество и сыграло отрицательную роль. Первый раз он ее просто саданул по плечу ладонью. Катю перевернуло, и она упала на кровать. – Да замолчишь ты, дура! А потом просил прощения, извинялся, клялся, что больше не повторится. Она обиделась, не разговаривала, он вернулся с цветами. Поверила –случайность. А через пару месяцев опять. Схватил за предплечье сильно, толкнул на диван и начал трясти за плечи. – Как я скажу, так и будет, поняла? Поняла? Я спрашиваю. – Да поняла я. Отпусти ты! Плакала потом, было обидно. Но опять ничего не предприняла. Тольку знала она давно. Ну, такой он, экспрессивный, вспыльчивый, но отходчивый. И такие планы у них впереди! Родом они были из одного поселка городского типа – из Тарасовки. Дом родителей Кати был большой и крепкий, выкрашенный в охру, под красной железной крышей. У калитки росла берёза, а в палисаднике всегда желтели высокие и пушистые золотые шары рудбекии. Ее семья – это папа, мама, младшая сестра Кира. Отец был строг, иногда чрезмерно. Девчонки то ненавидели его, то обожали. Потому что были моменты, когда папка мог заступится так, как никто другой. Но дружбу Катерины с Толиком родители не приветствовали. – Мам, ну, чего ты? Мы уж сколько с Толькой вместе. Я больше ни с кем себя и не представляю. – Да понимаю, Кать. Но... Мне все кажется, что он тобой, как куклой играет. И всё тут... Не могу никак его понять. – Чего-о? Я ему поиграю! Он меня слушается, мам... Уж поверь. – А мне кажется спешишь ты. Пожалеешь потом. Уж очень много у него самовлюблённого какой-то. Будто он – царь какой. – Не пожалею! Вот посмотришь. Все будет хорошо, мам. Отец был более прямолинеен. – Выбрала молодца, так уж после не пеняй на отца. Может погодишь с замужеством-то? А то вон и Кирка заскучает. Ведь обратно явишься, коль не получится жизнь с муженьком. – Не явлюсь, пап. Не явлюсь. Мы в городе жить собираемся. Я Толика люблю, и он – меня. – Любовь зла - полюбишь и козла. – Ну, что ты такое говоришь, пап... Я вообще никогда, ты слышишь, никогда домой не вернусь. Я с Толиком жизнь строить собираюсь. Какой красивой была она невестой! Родители с обеих сторон расстарались – свадьба была великолепная. Квартиру съемную оплатили им в Воронеже на полгода вперёд. Тогда Катя ещё училась. И Катя все эти годы пыталась доказать родителям, что совсем не правы были они в своих предостережениях – они стали хорошей семейной парой. Со временем приобрели иномарку, пусть подержанную, но всё ж. Когда приехали первый раз на ней в поселок, гордились очень. Теперь они копят на квартиру. Да, с детьми не получается, но ведь это предательство – бросать любимого из-за этого. Да и всё впереди ещё, молодые же... И все нервные всплески Анатолия Катерина оправдывала тем, что трудно ему признать свое бесплодие. И прощала поэтому, и терпела... Сейчас, глядя на синяки на шее в зеркале, Катя вспоминала вчерашний вечер. Пришли они с дня рождения общего друга – Игоря. Гуляли в кафе. Дружили они семьями, и как-то с самого начала девчонки объединились своей компанией. В кафе были они не одни. Приметил Катю какой-то мужик, начал тянуть в танцы. Они смеялись над ситуацией с девчонками, шутили. Было весело и ничего плохого в том, что чуток повеселились, не было. Анатолий был рядом, тоже выпивал, шутил, танцевал с женой и другими девчонками компании. А дома ... Уже в такси Катя поняла, что Толик зол. Домой идти не хотелось, ноги на лестнице стали ватными. – Давай быстрей. Или ножки болят от танцев с мужиками чужими? Катя обернулась. – Да ладно тебе. Классно ж погуляли. Весело... И началось... – Значит понравилось? – он схватил ее за руку, повернул к себе, когда она стирала косметику у зеркала. – Толь, я устала. Давай уже ложится... – Устала? А от чего это ты так устала? От чего?! – он вывернул ей руку, она взвизгнула, толкнул на кровать. А о последующем даже вспоминать было страшно. Она хрипела: "Не надо, Толечка."... А он тряс ее за плечи, поднимал и бросал опять на постель, душил. Сейчас, вспоминая это, Катерина закрыла глаза, затряслись руки, побежали слезы... Ее мысли снова и снова возвращались в прошлое. Она уж давненько подумывала о разводе. Но совсем не представляла, как тогда быть? Одно знала точно – к родителям не вернётся. Ведь предупреждали... И все пять лет Катя доказывала им, что у них с Толиком все хорошо, хвастала, планировала и предрекала счастливое будущее. Нет, они, конечно, узнают, что с Толиком она рассталась. Но сначала нужно устроится тут, в городе. Деньги... Как случилось так, что все деньги на счету у Анатолия? Да очень просто – все планы были совместные, да и зарплата его была больше. Чего уж... Но и Катя может снять квартиру сама, зарплаты хватит. А если б еще, как Милена с Сонькой – на двоих. Девчонки вообще нашли комнату в общежитии какого-то предприятия – оплата копеешная. Повезло. Ещё этой ночью она решила определенно – от Толика уходит. Заговори она о разводе – убьет. Поэтому надо уйти, когда он на работе. Катя начала собирать вещи. Ей ничего не нужно. Только одежда – самое новое, лучшее, дорогое. Она открыла шкаф. Пуховик – обязательно. Этой весной купила. Костюм дорогой брючный, ему всего год. Эти платья – они на работу хороши. Ох, сколько ж всего! Где чемодан? Туда только пуховик и войдет. Нужны большие пакеты. Вот спортивная сумка, но она, скорее, Толика. Катя подарила ему эту сумку на День защитника... Перебьется. И так все ему остаётся. Да, надо ещё потом позвонить хозяйке квартиры, объяснить ситуацию. Со следующего месяца она тут не живёт. Почему-то вдруг стало жалко до слез оставлять посуду. Она так старательно подбирала наборы. А ещё кухонный комбайн...а ещё... совсем новая стиралка и телевизор. Это же всё и ее тоже. Она утомилась сборами, упала на диван, погладила его спинку. И диван тоже ее... Вспомнила, как долго ходили по мебельному, выбирали, смеялись, пробовали сидеть и даже лежать на магазинной мягкой мебели. Было же им так хорошо вдвоем... Она завыла в голос. Было так больно... Потом утерла нос, поднялась за телефоном – сумку-то собрала, а куда идти ещё не решила. Глубоко вдохнула, втянула носом и набрала номер Милены. – Привет, Миленка, – получилось довольно радостно. – Привет, Кать! Ты чего? – Миленка, тут такое дело. В общем, мы расстаёмся с Толиком. Можно я у вас перекантуюсь несколько дней, пока квартиру не найду? Естественно, оплата... – Расстаетесь? Ой, Катя... Такая пара! А что случилось? – Да будет время рассказать ещё. Так можно к вам-то? – Ой, нее... Кать, не получится. Мы тут сами на птичьих правах, сидим, как мыши. У нас же тут выселение было, так мы с Соней еле удержались. Даже заикаться нельзя о ком-то ещё. Ты что? У нас же вахта, пропуски... – Да? Вот ведь... Я и не знала, что у вас такие строгости. – Да тут... Так я так и не поняла, чего у вас случилось? – Как-нибудь расскажу, Мил. А пока не могу, некогда... На девочек Катя надеялась очень. И теперь расстроилась. Ее любимая подруга Анька уехала. Она б точно ее к себе позвала, хоть и жила с парнем. Но сейчас она уехала в командировку в Москву, и в ее квартире жил тот самый парень. Звонить Аньке сейчас – дело долгое. Тоже заставит рассказывать, а времени было в обрез. В обед мог приехать Толик. Хоть в гостиницу, но уехать нужно было до его приезда. Она пролистала цены на гостиничные номера, прикинула – даже дня три-четыре прожить – уже пол зарплаты. Набрала телефон Лены. Они работали вместе, подружились. Лена была замужем, маленький ребенок. Но человек она была добрый, безотказный и даже жертвенный. Лена сразу согласилась, но распереживалась о порядке. Ее не было дома, а значит она должна была отдать ключи Кате на работе, и, получается – пустить в квартиру чужого человека. Она волновалась, сбивчиво объясняла что-то про бардачника сынишку, про оставившего незаправленной постель мужа. И Катя поняла, что она уж слишком напрягает человека. Некрасиво как-то. Она перезвонила и отменила свой приезд, сказала, что позвали ее девчонки-подружки. – Спасибо тебе, Лен, что не отказала. Ты – настоящий друг. – Мне так жалко, Кать, что у вас всё так... А расскажи, чего случилось -то? – Потом, Лен. Катя позвонила ещё одной знакомой, одинокой коллеге по работе, с которой была довольно близка. Но у той в гостях оказались близкие. Время шло, нужно было просто уйти. Хоть куда-нибудь уйти. Она оделась, завязала на шее шелковый платок. Сейчас почему-то было все равно – увидит кто или нет. На сердце лежал камень. Она посмотрела на сумки в прихожей – такое ей не донести. Катя стащила сумки по очереди вниз, к подъезду. Вернулась в квартиру последний раз, окинула ее глазами, захлопнула дверь. И только потом вызвала такси. Отправлялась она на вокзал, чтоб оставить сумки в камере хранения. Опять пошел дождь, на улице было хмуро. Серые тучи заволокли небо. Таксист очень помог, донес сумки до зала ожидания. Катя огляделась и вздохнула. Вот только что была она в уютной теплой квартире, где каждый уголок создан собственными руками, а теперь стоит посреди холодного вокзала и совсем не знает куда идти. А ведь ещё не поздно вернуться. Вернуться, разложить вещи и улыбнуться Толику. А может и правда, не повторится? Но потом она вспомнила вчерашний вечер и решительно подхватила чемодан – перебежками начала двигаться к камере хранения. И когда сдала вещи, почувствовала себя свободной. Завтра на работу, а сегодня нужно найти жилье. Нравилось ли ей здесь, в городе? Она не анализировала. Здесь нравилось мужу, а она там, где он. Просто привыкла. Привыкла, что замужем, что снимают они жилье, копят деньги и планируют жить тут и дальше. А сейчас она Толика боялась. Даже если не будет знать он ее новый адрес, то знает место работы. Явится точно. Там скандалить не начнет, не в его это правилах, но ее вызовет или дождется после работы. Будут разговоры, о которых даже думать не хотелось: унизительные, обвинительные... А уж о разводе, об этом процессе вообще думать было страшно. Недавно у них разводилась знакомая – писала заявления, чтоб процессы были без ее присутствия. Хорошо, что такое есть. А то и не переживёшь... Катерина уселась в зале ожидания, начала обзвон. – А ваша квартира... А, уже сдана... Простите... – Мне б квартиру. Что? Оплата посуточно? Нет, мне это дорого... Она искала адреса, нашла даже с уходом за больным стариком. Готова была и на такое, но ей сообщили,что старик скончался. – Жаль, – ответила Катя в трубку, – Жаль, – повторила в пространство зала. Она уже обзвонила знакомых, в надежде, что кто-то знает сдающих жилье. За окном дождь лил уже стеной, хотелось есть. Ну, прям, бездомная мышь! Почему-то эта мысль улыбнула. Ещё вчера – вполне себе обеспеченная девушка выходила из автомобиля мужа, шла в элитное кафе. А теперь в привокзальном не слишком чистом буфете пьет плохой кофе, смотрит на серую улицу и не знает, куда ей пойти. Катя подошла к расписанию. А ближайший поезд до Тарасовки когда? И почему-то подумалось, что там сейчас светло и солнечно. А в палисаднике желтеют высокие и пушистые золотые шары рудбекии. Катя все же позвонила Анне. Не сразу, но все же дозвонилась. – Ооо, Катька. А я ... я, представляешь, в метро, не слышала. Мы сейчас в таком месте были! Катька, вечерком давай потрещим, я сейчас доеду..., –Анька всегда была на позитиве. – Ань, да погоди ты. Анька, послушай, мне помощь твоя нужна. В общем...я от Толика ушла. На вокзале сейчас, а на улице ливень такой... Мне б квартиру на недельку. Понимаешь, в риелторское звонить... – Что? Ушла? А куда? – А никуда... Говорю же, на вокзале торчу. Там – то со следующего месяца, то посуточно, то... – Давно было пора. Козел он у тебя, Катька... – Ань, я понимаю, что ты в Москве, но... – А чего искать, езжай ко мне. Там Пашка, но он потеснится. – Не-не. Не вариант. Неловко. Я его совсем не знаю. Лучше... – Ничего не лучше. Езжай, говорю... Я чего-то до него никак не дозвонюсь, но как только дозвонюсь, предупрежу. Только...ой, Кать. А он же на работе до шести. – Ладно, Ань. Спасибо... Я после шести и приеду. Не волнуйся. Только предупреди его. И всё же было неловко жить в квартире с незнакомым парнем, и Катя поехала по найденному в интернете адресу смотреть жилье. Зонт она случайно сдала в камеру хранения, идти за ним не хотелось, решила, что до автобуса добежит и так. Не учла только, что по приезде промокнет до нитки, пока найдет адрес. Открыл ей пьяный старик, провел по длинному темному коридору, пропахшему луком и еще чем-то кислым и неприятным, стукнул в высокую крашеную дверь. – Михайловна, к тебе... Дверь открыла толстая неопрятная тетка с кружкой чая в руках. Она показала Кате соседнюю комнату. Катерина чуть не расплакалась. Нет, тут даже временно жить невозможно. Неделю мыть – не перемыть. Уж лучше потесниться с Аниным ухажером. Катя поехала к Анне. Ехала и думала, что Толик уже вернулся, уже все понял. Интересно, чем занимается? И тут Катя сообразила – наверное, снимает деньги, спасает... И наказывает ее. Она ухмыльнулась. Ведь уверена была, что в первую очередь подумает он о деньгах. И как она не рассмотрела его? Ведь и мама, и отец... Вещи забирать из камеры она не стала, поехала по адресу Ани налегке. Ее Паша должен быть уже дома. Квартира Ане досталась от бабушки, повезло. Она строила свою личную жизнь. Катя позвонила в дверь. Немного волновалась –было неловко вот так сваливаться на голову. Но, в конце-концов, с Анькой они давно дружат, а этот Паша появился у нее недавно. Пусть хоть Ане повезет с выбором! Катя устала, промокла, замёрзла. Хотелось в душ, хотелось выпить чая и оказаться уже в теплой постели. Она очень надеялась, что Аня Павла предупредила. Дверь он открыл сразу, нараспашку, с улыбкой на лице. Симпатичный, чубатый, кареглазый. Удивлённо посмотрел на нее. – А Вам кого? И не успела Катя ответить, как в прихожую впорхнуло юное создание лет семнадцати, в коротюсенькой юбчонке. Создание обняло Павла за пояс и невинным капризным голоском спросило: – Паш, а кто это? Я думала Костик с Леркой... – Ааа... , – фраза зависла, Катя не знала, что и сказать – в Анькину квартиру, стоило подруге уехать, он привел девицу. Катя повертела головой, заглянула за дверь, как будто бы на номер, – Ой, простите. Я, кажется, ошиблась номером. Она начала спускаться вниз, растерянная и разбитая. Уже под козырьком подъезда встретила пару. Догадалась – Костик с Леркой поднимаются в квартиру ее подруги. Дождь, по-прежнему, капал, но уже лениво, истощивши все свои запасы. Катерина поставила сумку на перила крыльца и заплакала. Ее слезы никто не видел, уже сгущались сумерки. Садился телефон. Оставалось пять процентов. На звонок Ане, на объяснение батареи не хватит. Да и не хотелось сейчас расстраивать подругу. Что же делать? И тут вдруг Катя поняла, что весь день она совершает ошибки. Какой странный у нее сегодня день. Не с того начала... Она набрала номер отца. – Пап, я от Толика ушла. – Ты плачешь? Ты где? – Я... Я на улице, но скоро буду на вокзале... – Так... Часа через два буду там. Всё. Ночь, дождь, долгая дорога, но он приедет. Катя вошла в троллейбус вымотанная этим бесконечным днём, но спокойная. Решено – она едет домой. А с работой уладит по телефону, по необходимости приедет. Она забрала вещи из камеры хранения, достала кое-что, переоделась в сухое. А через некоторое время отец, растрёпанный, одетый на скорую руку, забежал в зал, посмотрел по сторонам. Он искал дочь. Катя махнула рукой. Он ничего не спрашивал, подхватил сумки, потащил в машину. И пришла уверенность, пропал страх – рядом папка, а значит всё будет хорошо. – Там термос сзади. Мать сунула. Попей. Горячий. Катерина прижала к себе термос, глотала мелкими глотками чай и утирала слезы. Отец молчал. Зачем спрашивать? Захочет – сама расскажет. Катя ехала в дом под красной железной крышей, где светит солнце, где у калитки растет берёза, а в палисаднике желтеют высокие и пушистые золотые шары. Она задремала. Она ехала туда, где ее всегда ждут и любят. Автор: Рассеянный хореограф.

Элла немного поморщилась, хорошо муж её не видел, но подумалось - эх, деревня! И пошла греть борщ. - Ты мне про Ульянку нашу не ответила, - Владислав Гурьевич уже переоделся в треники и майку. Сколько уже говорила - надень шорты или джинсы, для дома специально купила. Вроде нормально зарабатывает, с приличными людьми общается, а дома как мужлан. В ресторане ему невкусно, на приёме - скучно. И не старый вроде, но лоска нет, модные вещи носить не умеет. Мужлан и есть! - Глядя на мужа подумала Элла, правда без раздражения и злости. Зря надеялась, что он изменится, да может и ладно? Сама же Элла смотрела ему прямо в глаза и говорила воркующим голосом, - Да опять Ульяночка к подруге уехала, дня на три вроде, - и мужу очаровательно улыбнулась, подставив щёчку для поцелуя, - Влааад! А ты руки то мыл? Иди вымой, ты же с дороги, а может быть вечером к Ковалёвым сходим? Они опять звали, - и Элла деланно надула губки. Мужа она любила, но ей так и хотелось его под себя переделать. Владислав Гурьевич, глядя на жену, усмехнулся - да-а-а-а, вот что значит жениться на женщине намного моложе себя. Вроде ведь всё хорошо, но ... Мать его дочери Ульяночки родами померла, они в деревне жили. Поначалу бабки с дочкой ему помогали, а потом он Эллу встретил. Случайно В простом сарафанчике на берегу их реки - они с Ульяной поехали купаться, а тут ОНА с подругой. Владислав с дочкой в мячик играли, мяч укатился в сторону девушек, Ульяночка к ним подбежала. Элла ей кинула мяч и рассмеялась, - Держи! Ульяна ей обратно, потом подружке её тоже, так и кидали, пока к ним Владислав Гурьевич не подошёл, - Ну что, девчонки, весело у вас, можно с вами? Примите? Все трое давай хохотать, у Эллы в глазах смешинки, а что ж, Владислав Гурьевич мужик видный, спортивный, да и молодой. И всего-то ему под сорок тогда было. А Эллочке - двадцать три. Они поначалу с Ульяночкой очень хорошо ладили, девчонки же, нашли общий язык. А уж как Эллочка с ним, с Владиславом, ладила! Ой-ёй-ёй! И мужланом он ей тогда не казался. Он уж и позабыл почти, как это бывает, а тут такое, в общем по любви они поженились, и до сих пор всё у них хорошо, особенно ночью. Да только детей пока нет, а уже девять лет как женаты. Дочка Ульянка совсем стала взрослая скоро девятнадцать, но вот у них с Эллой что-то раздоры пошли. Да и какая она мачеха, Элла? Ну ё-мое, сама ж материнства не познала - жалел он Эллу. Конечно, не мать, но по своему она Ульяну любит. А все её мысли Владислав по глазам видит. Знает, что и мужланом его считает, многое он замечает. Но есть то, что не сыграть. Элла в трудную минуту весь свой пафос забывает. Ульянка как то болела сильно, так Элка от неё ночами не отходила. А так да, Элла пофорсить любит, повыпендриваться. Муж ведь у нее три года как начальником заделался, Владислав и сам не ожидал, что его назначат. Так что, выходила якобы за солдата, а теперь генеральская жена, ну это образно. - Ты меня, Элла, Владом не зови, не думай, что привыкну, не дождешься, - Владислав Гурьевич смачно откусил пол зубчика чеснока, поддел вилкой ломтик сала, и зачерпнул деревянной ложкой горячий бордовый борщ со сметаной. Любит он есть деревянной, она не горячая. Эххх, вкусно Элка готовит, - Мать меня Славкой кликала, Славой и зови, имя хорошее. Дед мой тоже был Владислав Гурьевич, а батя - Гурий. Вот родишь мне сына, тоже Гурием назовем. Сейчас такие имена в моде, так что, не томись, Элла, всё у нас получится. Только не заставляй меня семьями дружить с руководством. Я в этой команде чин не самый высокий, для меня это потолок, не их я поля ягода. И не буду никогда. Элла рукой щеку подпёрла, слушает. Ээээх, своего бы ей дитя, переключила бы мысли, женщиной, матерью бы стала. Владислав Гурьевич доел борщ, Элла ему кусок отварного мяса выложила на тарелку и ломтики жареной картошки. Ждала, наготовила, Владислав попробовал, - Эллочка, ну сразу чувствую, что я дома! А Ульяна с чего это вдруг у подруги? Не поладили что ли опять? Эх, девки, отец в командировке, так сразу раздрай! Он отложил ложку, обнял жену, и с Эллы тут же вся надуманная спесь и слетела, Ну даже если немного и мужлан, и что? Да пусть они так и думают, им бы такого мужика найти! Завидуют, вот и болтают невесть что, - решила Элла. Старые знакомые до сих пор в шоке, что Эллочка вышла за простого тогда ещё работягу, да ещё и с ребёнком. Вот и капают ей периодически на мозги, что они не ровня. ******************************** Ульяна жила у подруги Алинки на даче. Дома с Эллой стало просто невозможно, она стала нервная какая-то, а ведь ещё недавно они были как подруги. Включила мамочку, молодая слишком, Ульяна не могла её в этой роли воспринимать. Погода была отличная, решили пойти на карьер искупаться. Там песочек, почти как на курорте. Наплавались, сели у воды позагорать. Алинка что-то про своего парня рассказывала, а Ульяна кивала ей лениво, на природе её разморило после купания. И наблюдала за девочкой, что с мячиком купалась. Даже вспомнила, как они с Эллой в такой же чудесный день познакомились. Правда Ульяна была постарше, чем эта девочка. Девочка бросала мячик на воду и смеялась, за ней наблюдал парень с берега. Потом к парню подошли знакомые, он отвлекся. А девочка легла на мяч, обхватив руками, и крикнула, - Смотри, я плыву! Поплыла, но мяч из под неё выскользнул, а она испугалась, хотя там и не глубоко. Ульяна подскочила, помогла ей подняться и выйти из воды, но она плакала. - Василиса, ты чего? - парень схватил её на руки, - Я же тут, на секунду отвернулся! - Паа-ап, я плыла и упала, - всхлипывала девочка, - А мой мячик уполыы-ы-ыл, - от обиды она опять расплакалась. Ульяне стало её и жалко, и смешно, такая милая! Она зашла в воду, догнала мяч, вышла и вернула его девочке, - Держи, и больше не теряй, и не плавай одна, только с папой и с мамой, поняла? Малышка кивнула, слёзы тотчас высохли, - Да! - она смотрела на Ульяну так, словно она фея. - Спасибо, - парень взял девочку на руки, - Ну что, держись крепче, пошли домой! - и пошёл, а девочка помахала свободной ручкой Ульяне. - Это Артём со своей дочкой Васькой, хорошенькая, да? Он один её растит, представляешь? Недалеко от нас живут, его девушка в роддоме от ребёнка отказалась и уехала. Артём забрал и растит её вместе с матерью своей, - обьяснила Алина. - Сбежала? От своей дочки? - не поверила Ульяна, - А рожала зачем? - Да кто ж её знает, они встречались, Артём ей замуж предлагал, не любила его наверное, разве таких поймешь? - махнула рукой Алина. На следующей день уже на подходе к карьеру Ульяну чуть не сбила с ног Василиса, - Уррррра, ты пришла, будешь со мной купаться? Алина насмешливо покачала головой, а когда увидела Артёма, несущего им лимонад и мороженое, присвистнула, - Ну вот мы и приплыли, кажется кто-то кому-то приглянулся! Когда Ульяна уезжала, Артём попросил её номер телефона, а Василиса плакала и не хотела её отпускать. Дома Элла и отец были какими-то загадочными, Элла звала теперь отца Славой, так, как его бабуля называла. И вообще что-то изменилось, а через месяц Элла смущенно сообщила Ульяне, - Представляешь, у тебя скоро будет брат или сестричка! А потом спросила как-то заискивающе, - Уля, а ты моего малыша будешь любить? Ульяне вдруг стало жалко свою молодую мачеху, словно та была её младше и не умела сказать о том, что хочет, чтобы у них была дружная семья. И Ульяна порывисто обняла Эллу, вспомнив, как та жалела её, и кормила, и утешала, и похоже понимала и боялась, что не будет она Уле матерью, не сможет. - А мне парень нравится, - вдруг проговорилась ей Ульяна, сама даже не знает, и как она так проговорилась! - Он мне звонит каждый день, а у него дочка есть, ты представляешь, Элла? И Элла вдруг обняла Ульяну, и взглянула на неё не как обычно шутливо, а иначе, почти по матерински, - Да уж конечно представляю, Уля, но это... это очень непросто, ты пойми, лучше не начинать встречаться, если чувствуешь, что это тебе не по плечу! - Я не знаю, но мне Артём очень нравится. Он такой сильный, мужественный, меня к нему тянет! Он надёжный, понимаешь? А Василиса, она плакала, когда я уезжала. Я ведь такая же была, Элла! - пыталась объяснить Ульяна, а Элла кивала ей, а сама думала, как же всё это ей понятно... - Да какие же вы мачехи, а? С ума с вами сойдешь, одна ещё матерью не стала, а теперь и ты, Ульяна! - бушевал Владислав Гурьевич. Потом повернулся к Артёму, прищурился, - Ну смотри у меня, парень! И мужчины пожали друг другу руки, причем Владислав Гурьевич смотрел на Артёма строго, словно предупреждал, Артём же - вызывающе! *********************************** Маленький Гурий обожает сидеть на руках у старшей сестры. Ульяна качает братика, - Смотри, воо-о-т наша мама идет! Наша мама, - Ульяна примеряет это слово на вкус, она его никогда не говорила раньше, и ей нравится, - Ма-ма! Иди к нам скорее, мы тебя ждём! Элла смотрит на падчерицу вопросительно и одновременно любуется и Ульяной, и сыночком. Да, мама, а почему нет? Она стала это чувствовать и это ощущение заполнило её с рождением Гурика. И теперь ей стало казаться, что и Уля её дочка. Конечно её, а как же, ну а чья ещё. Ведь это она, Элла, была с ней всегда. Конечно её. - Мама пришла, видишь, Гурик? - Ульяна передала малыша Элле, и не удержалась, приобняла её, шепнула, - Спасибо тебе... Это Василиса уже зовет Ульяну мамой, ей легче, она маленькая. А Ульяна пока не готова, но она счастлива, что у неё есть отец, и Элла, и Василиса. И конечно Артём, он немного похож на отца, Элла смеётся, - Пошли наших мужиков кормить, они с работы пришли. И для Ульяны в её жизни теперь всё правильно, всё сложилось, как ей было надо. Когда чувствуешь, что это твоё, родное, можно смело идти с родными по духу рука об руку. И так и должно быть, когда в доме царит любовь. Автор: Жизнь имеет значение.

Мама радовалась, что ПДР выпадала на начало Лесиных каникул, надеялась на её помощь. Сама Леся не особо радовалась, она никак не могла смириться с тем, что в двадцать один год станет старшей сестрой. – Это точно? Леся понимала, как глупо звучит её вопрос, но она понятия не имела, что ещё спросить. – Я не знаю, – раздражённо ответила мама. – Но раз они говорят... – Ты Боре звонила? – Нет, конечно! Ему и здоровый ребёнок был не нужен, а уж больной... Боря – мамин любовник. Теперь уже бывший. Он бросил её, как только узнал о беременности. Испугался. Леся могла его понять: Боре тридцать пять, у него жена и два сына-школьника. Она видела его пару раз, и тот не создавал впечатления ни безумно влюблённого, ни человека, который готов нести ответственность за свои поступки. Так и вышло. Насчёт выписки договорились с соседом, Иваном Степановичем. Сосед был, в общем-то, молодой, лет пятидесяти, но из-за злоупотребления спиртных напитков выглядит так, что Лесе хотелось назвать его дедом. У неё и правда был дед Ваня, в деревне, который умер от той же самой водки пять лет назад. – Завтра выписка у мамы, отвезёте? – зашла она напомнить соседу, чтобы тот не напился с утра пораньше. – Отвезу, Лесенька, конечно, отвезу! А отец что, не приедет? – Какой отец, дядь Вань? – Ну как какой? Ваш с братом. Мальчик же родился? – Мальчик. – Ну так вот. – У нас разные отцы, дядь Вань. – А-а-а... – Бэ, – передразнила его Леся. – Не пейте только, не хватало ещё, чтобы нас по дороге остановили. Настроение у Леси было гадкое. Отвратительное, можно сказать. Потому что через пять дней ей надо было уехать, у неё свидание с Женей. Первое. С Женей она познакомилась накануне каникул. Он работал официантом в ресторане, куда её пригласила подруга Машка на день рождения. Женя им всем понравился, и они наперебой с ним флиртовали. Но телефон он взял только у одной, у Машки. Та вздёрнула нос и сказала, что в жизни не позвонит сама такому нищеброду. Но на следующий день они продолжили празднование, и Маша под хмельком написала Жене сообщение. Девчонки сгрудились вокруг телефона в ожидании его ответа, а он возьми и напиши: "А ты не могла бы дать мне номер твоей подруги с рыжими волосами? Которая в зелёном платье была. Я постеснялся к ней подойти, она такая красивая". Никто и никогда не говорил Лесе, что она красивая. Только папа, но это было давно, ещё в дошкольном возрасте. Мама вон считала, что у Леси крупный нос и короткие ноги. Понятно, по сравнению с мамой любая будет казаться уродиной: та была очень красивая и всю жизнь играла в театре, правда, как говорила мама, из-за подковёрных игр, нормальных ролей ей не давали. Нормальных мужиков, видимо, тоже, потому что мама вечно связывалась не с теми. Да и вообще говорила, что не создана для брака. А недавно призналась, что просто не хотела, чтобы Леся росла с отчимом. И как теперь после всей этой жертвенности сказать маме, что Леся бросит её одну с ребёнком сразу после родов, да ещё с таким диагнозом? Медсестра подумала, что Иван Степанович – отец, и сунула кулёк с младенцем ему в руки. А он молодец, не растерялся: расплылся в улыбке и сказал, что вылитая баба Галя. Что за баба Галя такая, Леся понятия не имела, но получилось неплохо, мама даже улыбнулась. Разговор произошёл через три дня. Весь день валил снег, так что курьер с заказанными продуктами никак не мог до них добраться, и пришлось готовить на обед жареную картошку с солёными огурцами, хотя мама не была уверена, что для Тимоши такая её трапеза обойдётся без последствий. Раньше мама так же пеклась о своей фигуре, которая в сорок лет была на зависть многим молодым, даже после родов мама выглядела стройной, только живот никак не уходил. – Лесь, – сказала она. – Я тут подумала: может, ты возьмёшь академ? Или переведёшься на заочное? Я одна не справлюсь с Тимофеем. Это предложение застало Лесю врасплох. Она думала, конечно, что придётся пропустить свидание и поехать на учёбу позже, чтобы помочь маме как-то организовать новую жизнь, да и вообще свыкнуться с болезнью брата... Но оставить учёбу? Нет, Леся два года если и поднимала глаза от учебников, то только для того, чтобы перевести взгляд на мольберт: конкурс на дизайн был такой, что и с самыми высокими баллами не факт, что возьмут. И мама прекрасно знала, чего Лесе стоило поступление и три года обучения. – У нас же нет заочного, – неуверенно произнесла она. – Ну так академ возьми! – Мам, ну какой академ? Я отстану от всех, и потом... Она замолчала, не знала, как сказать, чтобы не обидеть маму. – Я не смогу сейчас давать тебе деньги, – сказала мама. – Думала, обойдусь без декрета, няню найму, но какая теперь няня. Думала, ты с Тимой будешь сидеть, а я бы курсы свои вела и роль мне обещали дать на тот сезон... – То есть ты решила родить на старости лет от этого... А я теперь нянькой должна заделаться, так? Как ты мне всегда говорила? Любишь кататься, люби и саночки возить. Так вози сама, мам! Неизвестно, чем закончилась эта ссора, если бы Тимофей не заплакал. Мама подскочила и побежала его укачивать, и больше эту тему не поднимала. Но между ними словно легла тень, пропала лёгкость общения, которой всегда завидовали подруги Леси. Уехала она, как и собиралась, накануне свидания. Поехала вечерним поездом, чуть не опоздала, так как снова повалил снег, и такси никак не приезжало. Побежала к соседу. Тот был немного навеселе, но не особо. – Бросали бы вы пить, дядь Вань, – сказала ему Леся вместо благодарности. – Брошу, – привычно пообещал он. – Так, а это... Отец ваш где? – Дядь Вань, нету никакого отца. Сколько можно спрашивать? На поезд Леся успела. Но на душе отчего-то было гадко. Хотя, что тут гадать – в интернете она уже всё про синдром вычитала и поняла, что как раньше теперь никогда не будет. И маму было жалко, но бросать на алтарь спасения брата ещё и свою жизнь Леся не могла. Свидание прошло отлично, в голове постоянно стучало: он тот самый. Никогда ещё Леся не чувствовала себя такой понятой и услышанной: им нравилась одна музыка, одни и те же комиксы и фильмы, собаки породы корги и кофе с холодным молоком и корицей. Денег мама и правда прекратила присылать. Но Лесю это не напугало: она устроилась официанткой в ресторан, где работал Женя, так и видеться больше получалось. Маме Леся звонила, но со временем звонки становились все реже и всё короче: мама вечно была занята своим Тимофеем и на Лесю, похоже, обижалась. Сама Леся тоже обижалась: когда рассказала маме про подработку, та её не похвалила, а сказала, что вроде Леся не для того уехала, чтобы служанкой быть. Фотографии Тимофея, правда, присылала, но как на них реагировать, Леся не знала. На день рождения мама не позвонила с утра. Леся обиделась, и сама не стала ей писать, хотя очень хотелось похвастаться цветами, которые прислал ей Женя. Вечером он забронировал столик в ресторане, не в том, в котором они работали, в другом, и Леся с нетерпением ждала этой встречи. В ресторан пришла первой, хотя и так опоздала на десять минут. Проверила телефон: оказывается, Женя писал, что опоздает. И мама звонила, а она не слышала. Пока ждала Женю, маме решила перезвонить, хватит обижаться. – С днём рождения, – сказала мама. – Прости, не могла позвонить раньше, мы в больнице с Тимой. – Что случилось? – испугалась Леся. – Температура не сбивалась, я скорую вызвала. А по дороге судороги начались. Не бери в голову, не надо тебе это сейчас. Ты прости, что без подарка и нерадостно так. Обещаю, в следующем году исправлюсь. – Да ладно, мам, я всё понимаю. Леся врала. Она обижалась. И когда Женя пришёл, была совсем хмурая. – Прости, – сказала он, вручая ей свёрток в блестящей золотистой бумаге. – Брат снова во дворе подрался, пришлось разбираться. – А что, родители не могут решить этот вопрос? – накинулась взвинченная Леся. – У него же глаз, – напомнил Женя. – Там один мелкий дразнит его за это. Что родители сделают? Скажут: ай-ай-ай, не трогай его? У младшего брата Жени не было одного глаза. Удалили ещё в год, из-за болезни. Он упоминал об этом, но Леся слушала невнимательно. – А ты что можешь сделать? – не унималась она. – Я сказал, что ещё раз заикнется об этом – сам без глаза останется. Он папаше побежал жаловаться, а я и ему то же самое обещал. Лесь, это же мой брат, кто, если не я, за него вступится? Ты лучше подарок посмотри. Это был новый графический планшет, и куда дороже, чем Леся могла себе позволить. – Жень, ну зачем такой дорогой... – Самой лучшей – самое лучшее. Это и правда были отношения мечты. Если бы не история с мамой и братом, Леся впервые в жизни могла бы назвать свою жизнь абсолютно счастливой. Раньше она комплексовала из-за того, что у неё нет отца и что денег вечно не хватает, а теперь она сама зарабатывала себе на жизнь, и никакой отец ей был не нужен. И зря мама так снисходительно отзывалась о её работе: это же временно, и не такая плохая работа, Леся людям пользу приносит, поднимает им настроение и делает так, чтобы вечер в ресторане оставил только хорошие воспоминания. Она вообще не любила конфликты и старалась всячески их избегать. Но в тот день конфликт настиг её самым неожиданным образом. – Девушка, вы можете пересадить этих за другой столик? Эта пара показалась Лесе очень симпатичной: женщина молодая и красивая, мужчина импозантный, и сразу видно, что её любит. Заказ сделали быстро, голову ей не морочили, к советам присушивались. Ожидались хорошие чаевые, поэтому решить проблему было в Лесиных интересах. Она посмотрела на соседей. Обычная семья: муж, жена, ребёнок. Что не так? Тут мальчик уронил ложку и заговорил что-то непонятное, словно на другом языке. Леся присмотрелась и обмерла: теперь такие лица она узнавала сразу, вдоволь насмотрелась в интернете, когда изучала, что теперь делать маме с Тимофеем. – Этот... Он же не даст нам нормально посидеть, – прошипела женщина. Леся медленно вдохнула и выдохнула. Посадка была полная, но один столик должен был освободиться. – Я могу пересадить вас за тот столик, – сказала она. – Минут через десять. – Нет, вы не поняли. Я не хочу пересаживаться, я хочу, чтобы вы пересадили этих! На лице женщины читалось такое... Лесе захотелось её ударить. Но она натянула вежливую улыбку и сказала, что это невозможно. В итоге они добились своего: позвали управляющего, подняли шум, и та семья сама ушла из ресторана. Лесе за них было страшно обидно, и она думала об этом несколько дней. Решение пришло само. Она сначала испугалась, но отступать не хотела. И чтобы не передумать, поделилась с Женей. – Я решила взять академ, – сказала она. – Учиться не успеваешь? Сессию не сможешь сдать? – испугался он. – Давай тогда увольняйся, я за двоих буду работать. Какой академ, Лесь, тебе же нравится учиться! – Нравится, – согласилась она. – Но у меня там мама одна с братом. А у него синдром Дауна. Я должна им помочь. Раньше она не говорила об этом Жене, сама не знала почему. Он долго не отвечал, сидел молча и крутил в руках телефон. – Тогда ладно, – произнёс он, наконец. – Что же, буду к тебе приезжать. По телефону о таком говорить не стоило. Леся дождалась выходных, Женя её подменил на работе, и она поехала. От волнения живот болел, и всю дорогу она репетировала речь. Дверь открыл Иван Степанович, сосед. Где-то в комнате хныкал ребёнок. – А мама где? – испугалась Леся. – Так в больнице. Зуб лечит. – Ясно, – протянула она, хотя ничего не было ясно. – А Тимофей? – Я с ним. В ожидании мамы Леся чувствовала себя неловко, словно это не сосед у них в гостях был, а она у него. Мама, вернувшись, сразу побежала к Тимофею, а Лесе сказала: – Случилось что? Ты почему не предупредила, что приедешь? Тебя кто-то обидел? – Да нет, нормально всё, просто приехала проведать вас. А что, нельзя? – Почему нельзя, можно. Просто я удивилась. Леся всё ждала, когда дядя Ваня уйдёт. Но он не уходил. И вёл себя как-то... Словно он дома. Кое-как она дождалась, когда он пойдёт в туалет, и спросила шёпотом: – Что он тут делает? Мама вдруг покраснела, как девчонка, и показалась Лесе очень молодой. – Да что... Живёт. А что, нельзя, что ли? Только тут Леся поняла, что сосед выглядит свежим, словно и не пьёт вовсе, причёска у него новая и даже одеколоном попахивает. – Почему нельзя. Просто я... И тут он вернулся. Леся, решив, что раз так, то пусть, сообщила: – А я после сессии академ решила брать. – Зачем? – подняла брови мама. – Ну... Ты же просила. – Не надо. Вот ещё! Не доучишься и будешь потом всю жизнь официанткой. Не надо. – Но тебе ведь помощь нужна. С Тимофеем. – А я на что? – влез в разговор Иван Степанович. – Ты, Лесь, не переживай, со мной твоя мама как за каменной стеной. Мама так улыбнулась, что Леся только диву далась: похоже, и правда... – Как знаешь, – пожала она плечами. – Но погостить-то можно? Или моя комната всё, Ивану Степановичу отошла? Он первым засмеялся, а за ним и мама. – Шутница ты у нас, – сказала мама. – Гости сколько хочешь. Вон, с Тимой тогда посидишь, а мы в театр сходим, да Вань? – Эх, жаль не на твою пьесу! – взмахнул рукой он. – Успеется. Вот Тима подрастёт, и успеется. Лесе стало так хорошо и спокойно, как никогда раньше. По-настоящему хорошо. Автор: Здравствуй, грусть!

Олег опустился на пол рядом с подругой, и слегка поежился, когда она обняла его за плечи. - Страшно тебе? - Да, Олька! А если я ее не найду? - Олежка! Ты что?! Все получится! Ты только эту недельку продержись, а потом я здесь закончу и приеду к тебе! Мы справимся! - Оль, как думаешь, она меня совсем забыла? – Олег уткнулся носом в ладошку Ольги, которая гладила его по щеке, гоня от друга печаль. - Нет, конечно! Она хоть и маленькая была, но уже не младенец. Что-то соображала. Главное теперь – это найти, куда ее определили. А потом мама поможет! - Что бы я без вас делал? – Олег вздохнул. – Сколько вы мне помогали! И когда мама болела, и вообще… Оль, мне никогда с вами не рассчитаться за эту помощь! - Совсем уже?! Ольга возмущенно фыркнула и ладошка ее, которая минуту назад была ласковой, живо напомнила Олегу, какой может быть его боевая подруга. Подзатыльник, отпущенный ему, был, как обычно, крепким и увесистым. Не зря Оля носила свой пояс каратистки. - Чтоб я от тебя такого больше не слышала! Рассиропился! Маме еще что-нибудь такое ляпни! Она тебя вообще закопает! И розочки сверху посадит! - И будет права! – усмехнулся Олег и поднялся на ноги. Подхватив рюкзак, он махнул Ольге на прощание. - Созвонимся! Я, как до места доберусь, сообщу. - Все мне рассказывай! Понял?! Я все хочу знать! Дверь за Олегом закрылась, и Ольга кинулась к окну на кухне. Снег, валивший с утра был таким густым, что во дворе почти ничего не было видно. Она только и смогла разобрать сквозь белую пелену, как мелькнула красная куртка Олега, когда он нырнул под арку, ведущую из двора на проспект, а потом порыв ветра швырнул в окно очередную порцию снежинок, и Ольга погрозила небу кулаком: - Шуруй отсюда, Снежная Королева! Нас с толку не собьешь! Не на тех напала! Это было так смешно и по-детски, что Ольга вместо того, чтобы расплакаться, из-за отъезда друга, рассмеялась, вспомнив, как в детстве их называли. Кай и Герда… Хорошее у них было детство. Дружное. И бабушка, совсем, как в сказке Андерсена, была одна на двоих… Ольга и Олег не были родственниками, но мамы их учились вместе в школе, а потом жили по соседству. Так получилось, что мама Олега, Елизавета, рано осиротела, но не попала в детский дом. Заботу о ней взяли на себя родители Натальи, матери Оли. - Где одна дочка – там и две. Девочкам было по десять лет. Они мало, что понимали во взрослых заботах и хлопотах, но знали о жизни уже довольно для того, чтобы понимать – это решение было сложным для родителей Наташи. Простые инженеры, они не могли похвастаться большим доходом. Но у них был теплый дом, в котором слово «любовь» произносили так же часто, как дышали, и твердая уверенность в том, что детям слышать это слово нужно как можно чаще. Девочки росли в полной уверенности, что главное в жизни – это люди, которые рядом. Их нужно беречь и заботиться о них. Поэтому, когда они стали старше, не было вопросов о том, кто они друг другу. Сестры… Жизнь не развела их. Они продолжали общаться, когда Наталья вышла замуж и уехала вслед за мужем в гарнизон, который находился «черта на куличках». Сменяя место жительства одно за другим, они с мужем помотались по стране, но в итоге осели все-таки в том городе, где жили родители Наташи. Не потеряли связь, когда Лиза сделала очень неудачный выбор и стала женой человека, который не смог в полной мере оценить то, какая женщина досталась ему по воле судьбы. Всякое между ними было. И побои, и оскорбления, и ненависть, которая возникала ниоткуда и уходила в никуда. Иногда Лиза думала, что живет с двумя людьми сразу. Один из них был добрым, заботливым, любящим отцом и неплохим человеком, а другой был чудовищем… Точку в их отношениях поставила измена. Муж ушел, а Лиза вздохнула, наконец, спокойно и занялась своей жизнью. Она не хотела больше ни отношений, ни нового брака. У нее был сын. И этого Лизе было достаточно. Она воспитывала Олега, ухаживала за приемным отцом, помогая той, что заменила ей маму, и ждала, когда вернется Наташа. Тот день, когда они встретились на вокзале, после долгой, многолетней, разлуки, был самым счастливым в их жизни. Да, они виделись за это время неоднократно, когда Наташа приезжала, чтобы проведать родителей, но только в тот день осознали, как мало им было этого времени, проведенного вместе. Пока они обнимались, вытирая друг другу слезы, и забыв обо всем, семилетние Оля и Олег разглядывали друг друга. Они уже встречались, но в силу своего возраста не в полной мере осознали, что могли дать им эти встречи. А теперь им предстояло разобраться, как жить дальше с тем, что имелось в наличии. - Бабушка сказала, что ты любишь пирожки с картошкой, - Олег решил прервать молчание. - Очень… - А я больше с повидлом люблю. - Сладкие нравятся? – Оля пошарила в кармане курточки и выудила оттуда конфету. – На! - А тебе? - Половинку. Я сладкое не очень люблю. С этой половинки конфеты началась их дружба. Они держались друг за друга так крепко, что матери иногда только диву давались. - Ни разу не поссорились! Это странно, Лиза. - Почему? - Вспомни, как мы ругались в их возрасте! Только пух и перья летели! Родители нас по разным комнатам разводили. - Ага! А потом у виска крутили, когда через пару минут мы снова рвались друг к другу! - Как думаешь, почему Олег с Олей не выясняют отношения? - Может быть, это потому, что наши дети взяли от нас лучшее? Детям же не было дела до взрослых рассуждений. Они просто радовались тому, что теперь есть друг у друга. Лиза, стараясь дать сыну лучшее, работала на двух работах. А потому, за мальчиком присматривала бабушка, мать Наташи. Овдовев, она всю себя отдала детям и те отвечали на эту заботу такой горячей благодарностью, что соседи только диву давались. - Подростки же! Наши грубят, ничего делать не желают, да и домой их не загонишь, а эти – здороваются, и на грядках сидят на даче! Как такое возможно?! Ответить им могли бы сами ребята, но их никто не спрашивал. А секрет был прост. Бабушка никогда не заставляла их что-то делать. Просила. Один раз. И если не видела ответа, то просто шла и делала сама. Молча. И это молчание ставило все на свои места. Ведь Олег и Оля знали – их уважают. Но и в ответ тоже ждут уважения. Бабушка никогда не общалась с ними, как с несмышленышами. - Что ты смотришь на меня? Напортачил? Исправляй! Голова на плечах у тебя светлая. Вот и не ныряй в темноту. Не надо оно тебе. А ты, заступница, что насупилась? Друг твой милый отправится сейчас розарий в порядок приводить, потому, как наказан, и на речку ему сегодня нельзя. С ребятами пойдешь или с Олежкой останешься? Этот вопрос всегда был лишним. И через час-другой, после того, как бабушку удовлетворял результат работы «на плантации», нарушителям спокойствия выдавалось какое-нибудь лакомство и разрешение искать ветра в поле. - Только до ночи не пропадайте! Чтоб к ужину были дома! Это было хорошее время. Им было подвластно все и все радовало. К сожалению, когда Олегу исполнилось пятнадцать, Лиза снова засобиралась замуж. - Оставь Олежку с нами, если хочешь, - Наталья помогала подруге готовиться к свадьбе. - Что за странные фантазии, Ната? Он мой сын! Как и куда я без него?! Нет! Наталья молчала в ответ, не зная, как сказать подруге, которая светилась от счастья, о том, что личность ее избранника вызывает слишком много вопросов. Да, он был богат и довольно успешен. Да, вполне приятен в общении. Но иногда Наташа ловила его взгляд, который он бросал то на Лизу, то на Олега, и сердце ее заходилось от нехорошего предчувствия. Было что-то неправильное в том, как скользила тень улыбки по его губам и леденела текучая синева глаз. Но стоило Наташе присмотреться повнимательнее, как образ, который она едва улавливала в этом человеке, будто ускользал от нее. - Хочешь что-то спросить, Наташа? – улыбка становилась теплее и шире и вот уже перед Натой представал совершенно другой человек. Все это было на уровне интуиции и догадок, а потому Наталье нечего было предъявить подруге в качестве доказательства того, что снова тянет не туда, будто бабочку к огню… Свадьба была сыграна. Лиза с мужем и сыном уехала в Москву, а Наталья принялась ждать весточки от подруги, удивляясь тому, как сходит на нет их общение. В том, что предчувствие ее не обмануло, Наташа убедилась лишь спустя какое-то время. Сначала в ее дом вернулся Олег, который попросту сбежал из дома. Матери он, конечно, объяснил это тем, что хочет учиться в родном городе. Лиза, которая ждала второго ребенка, возражать особо не стала. Беременность протекала непросто, скандалы с мужем, которые она тщательно скрывала от сына, возникали все чаще, и она сочла за благо отправить повзрослевшего и слишком внимательного Олега хотя бы на время к Наталье. - Конечно! Пусть приезжает! Почему ты спрашиваешь?! – Наташа удивилась звонку подруги. – Лиза, у тебя все хорошо? - Да! Наскоро распрощавшись с подругой, Лиза ревела, собирая вещи сына, но и в тот момент еще не могла признаться себе в том, что вновь сплясала джигу на граблях. Понимание этого давалось ей с таким трудом, что она то и дело одергивала себя – не жалуйся! Все у тебя есть! И дом, и достаток, и муж, который, вроде бы, любит… Только вот… Сына ты уже потеряла, а на подходе дочь… Девочку, маленькую, болезненную, недоношенную, Лиза родила зимой. С огромным трудом и не без проблем. Холод, который царил за окнами роддома, мог с легкостью посоперничать с тем, что поселился в ее душе. О том, что случилось накануне родов, она боялась не то что рассказать кому-то, но и вспоминать. Запретила себе, боясь за свой рассудок и едва появившегося на свет ребенка. На вопросы, которые ей, конечно, задавали, отвечала коротко: - Упала. Голова закружилась. Синяки со временем сошли, маленькая Иришка подрастала, а муж на время притих. К ребенку особого внимания не проявлял, а Лизу до поры до времени не трогал, предупредив лишь, что, если она посмеет даже помыслить о том, чтобы уйти от него, расплата будет скорой и жесткой. А Лизе было не до того. Она боролась за Иришку, коря себя за то, что не распознала признаки приближающейся грозы сразу. - Держись, Снежинка моя! Только держись… К трем годам Иришка выровнялась, радуя маму своими успехами, а жизнь Лизы превратилась в сущий кошмар. Но поделиться тем, что происходит, она не могла ни с кем. Даже с Наташей. Та только-только потеряла маму и старалась «дать ума» Ольге и Олегу, которые, хоть и стали совершеннолетними, но по-прежнему порой вели себя как сущие дети. К тому времени, как Лиза решилась на побег, Иришке исполнилось пять. Более-менее обстоятельный разговор, первый за все то время, пока Лиза была замужем, состоялся у нее с Натальей накануне того дня, который перевернул жизнь обеих семей. - Чем помочь, Лиза?! – Наташа, слушала откровения подруги, которая неимоверным усилием вырвалась на пару часов из дома, который давно превратился для нее в крепость, из которой не было выхода, и чувствовала, как ходуном ходят руки, держащие телефон. – Я приеду! - Нет! Не смей! Тогда он никогда меня не отпустит! Я все продумала! Жди вестей от меня и передай Олегу, что я сделаю все для того, чтобы мы были вместе! Ната… Мне так страшно… - Ничего не говори мне! Просто дай знать, где и когда встретимся! Я помогу! Юрист я, или кто?! - Нет! – Лиза сбросила вызов, и Наталья чуть не расколотила телефон от досады, не понимая, чем помочь ей. Ожидание было мучительным и долгим. Почти три месяца Лиза не давала о себе знать. А потом пришли сразу две новости. Первая о том, что ей удалось сбежать от мужа, а вторая… Лиза была больна. Стрессы и тот кошмар, в котором она жила последние несколько лет, сделали свое черное дело. - Наташа, приезжай. Мне без тебя не справиться… Олегу не говори! Пусть учится спокойно. Я сама… Потом… Почти год, бросив все, Наталья провела рядом с Лизой. Заботилась о ней и Иришке, стараясь сделать хоть что-то для того, чтобы поставить подругу на ноги. Не вышло… Лизы не стало ранним январским утром. Измученная болью, она задремала ненадолго, а перед рассветом открыла вдруг глаза и позвала: - Ната… - Что, родная? – встрепенулась в кресле задремавшая было Наталья. - Как ты думаешь, там… что-нибудь есть? Наташа задумалась. Они никогда не врали друг другу. Даже в самых личных вопросах. Недоговаривать могли. Но не врали. - Не знаю… Мне кажется, что есть. Знаешь, я думаю, что это как в детстве. Помнишь, порожек высокий у нас на даче был? Оля с Олегом не могли через него перебраться и ревели, когда были совсем маленькими. А теперь даже не замечают его… Так и тут. Вся наша жизнь – это лишь путь к этому порожку, за которым что-то большее, чем все, что мы знали. Мы растем, растем… А потом перешагиваем его… - И что там? За ним? - Не знаю, Лиза… Но мне кажется, что тебе точно бояться нечего! Все самое страшное ты уже испытала здесь… - Наверное, ты права… - Лиза сжала руку подруги. – Посиди со мной… - Я здесь, родная… Я рядом… - Почему так пахнет мандаринами? - Не знаю. Хочешь? – Наташа встрепенулась. Лиза давно уже ничего не просила. – Я сейчас! Я мигом! Она метнулась на кухню, и вернулась с мандаринами, которые купила накануне для Иришки. - Сейчас, сейчас… - она чистила мандарин, и не замечала, как текут по щекам слезы. - Не плачь, Наталка! – голос Лизы вдруг окреп и стал сильнее. – Все хорошо будет! Обещай мне, что ты позаботишься о моих детях! Об Олеге особенно! Иришка, Снежинка моя, еще маленькая, а он… Я так мало ему дала… Все время была занята… Обещай! - Конечно, Лиза! Ты могла бы и не просить меня об этом! - Нет! Теперь все правильно! Так, как надо! Спасибо… - она с трудом сжала сухими, потрескавшимися губами дольку мандарина, которую протянула ей Наташа. – Вкусно… Не дочищенный мандарин покатился по полу, и Наталья зажала себе рот рукой, чтобы не разбудить Иришку. Лиза преодолела свой порожек… Утром, прилетевший после сессии, Олег обнял Наталью. - Спасибо… - Ох, мальчик мой! Как же это все… Ирочка вот-вот проснется… Побудешь с ней? - Конечно… Хлопоты, занявшие большую часть того дня, навалились на Наталью, требуя ее внимания. Но когда она, уладив все, вернулась в квартиру, где жила с Лизой и ее дочерью, то поразилась тишине, царящей там. - Дети! Олег?! Вы где?! Олега она нашла на кухне. Он лежал на полу, бледный и неподвижный, и Наталью чуть удар не хватил, когда она на мгновение допустила мысль о том, что сын отправился вслед за матерью. Но Олег дышал, и Наташа спешно вызывая скорую и пытаясь привести его в чувства, и не сразу заметила белевший на столе обрывок бумаги, на котором аккуратным ровным почерком было написано: «Ирину не искать!» Кто оставил эту записку, сомневаться не приходилось. Оставалось только загадкой, как отец Ирочки смог найти убежище своей бывшей жены. Конечно, Наталья не стала слушаться отданного приказа. Она, как только разрешили, забрала из больницы Олега, и тут же развила бурную деятельность. Заявления были написаны и отправлены по инстанциям, а Наталья занялась поисками ребенка, которые, впрочем, не увенчались успехом. Иришка как в воду канула. Ее отец продал фирму, свой дом, и уехал в неизвестном направлении. И Наталье пришлось сильно постараться, прежде, чем она смогла выяснить, в каком городе обосновался похититель девочки. Впрочем, сделать она ничего не могла. Отец Ирины не был лишен родительских прав, а потому Наталье ничего не оставалось, как только собирать крохи информации, порой не совсем законными способами, о том, как растет девочка. На контакт бывший муж Лизы идти отказался наотрез. За нападение на Олега ему дали условный срок, и после этого он и вовсе прекратил всякие контакты дочери со старшим братом. Почти два года Олег практически ничего не знал о том, как живет его сестра. Поэтому, и о том, что Иришка оказалась в детском доме, Олег узнал далеко не сразу. Больше месяца прошло, пока до Натальи дошли вести о том, что отец Ирины попал в аварию, а девочку забрали из дома, где она провела почти трое суток в одиночестве после того, как няня просто оставила Иру и уехала, решив, что ее рабочее время окончено, а если отец ребенка не отвечает на звонки, то это только его проблемы. Как она додумалась до этого, так и осталось загадкой. Ира, которую Наталья учила готовить что-то простенькое, пока ухаживала за Лизой, справилась. Она была уже достаточно взрослой, чтобы сварить себе пару яиц или приготовить кашу. Но справиться со сломавшимся котлом, который выключился в тот момент, когда на улице был мороз, ей оказалось не по силам. Но и в этот момент девочка не растерялась. Вспомнив о том, что говорила ей Наталья, Иришка оделась и пошла просить помощи у соседей. Они-то и вызвали полицию, которая забрала ребенка. Дети Лизы носили разные фамилии. И может быть именно поэтому Олега не нашли сразу. Хотя, как потом выяснилось, не сильно-то и искали… Пока Иришка ревела, сначала прощаясь со своими косичками, которые зачем-то остригли ей в распределителе, куда она попала поначалу, а потом привыкая к новой реальности в детском доме, куда ее отправили, Олег метался по городу, в котором жил его отчим, пытаясь выяснить, где находится девочка. Ему было страшно. Он боялся, что опоздал. Боялся, что сестренка его не узнает. Боялся… Да чего он только не боялся, пока не приехала Оля, а следом за ней и Наталья с мужем, которые взялись за дело с таким упорством, что жарко стало даже небесам. Иришка была не только найдена, но и в кратчайшие сроки, насколько это позволял закон, передана на попечение брата. Благо, что Наталья позаботилась о том, чтобы все документы Олега были в порядке, а вопросов к тому, в каких условиях будет жить девочка, ни у кого не возникло. В новой, просторной квартире, которую Наталья приобрела для Олега в том же доме, где жила сама, было все, что нужно для ребенка. И пусть квартирку, в которой когда-то жила Лиза с родителями, пришлось для этого продать срочно и за меньшую сумму, чем рассчитывали, новая квартира была куда более пригодна для того, чтобы у опеки не возникло никаких вопросов. Вопреки опасениям Олега Иришка узнала его сразу, как только увидела. Повисла на шее у брата и наотрез отказалась отпускать от себя. Он так и вышел с нею к машине, обнимая, и не зная кого успокаивать прежде – сестру, которая, словно обезьянка висела на нем, обхватив руками и ногами, Наталью, которая старалась держать лицо, но все равно ревела от облегчения, или Ольгу, которая тащила за ним куртку и пыталась накинуть ее то на самого Олега, то на Иришку. - Простудитесь! Конечно, никто даже не чихнул после этого марша под обильным снегопадом, который словно решил замести-завьюжить все то плохое, что было в жизни этих детей, укрывая белым пологом прежние печали и даря надежду на то, что все будет хорошо. Уже сидя в машине, Олег осторожно стряхнул с волос сестренки снежинки и укутал ее потеплее, а она прижалась к его щеке холодным носом и спросила: - Мы же теперь насовсем вместе? - Да! - Правда-правда? - А когда я тебе врал? Не реви, Снежинка! Я никому тебя не отдам! Даже Снежной Королеве! – Олег прижал к себе сестру, и переглянулся с Ольгой. И та, спокойно выдержав этот взгляд, полный паники и вопросов, усмехнулась: - Даже не сомневайся! Уж ты-то?! Точно справишься! А мы будем рядом. Да, мам? Ты не один, Олежка! И бояться вам с Иришкой больше нечего! Автор: Людмила Лаврова.

Дуся на зубоскальство отвечать не стала. Молча собрав с прилавка покупки, она затолкала их в сумку и пошла к выходу. - Ой! Гляньте на нее! Обиделась! – Наталья фыркнула, но все-таки сменила тон. – Вечером приду сериал-то смотреть, что ли? Мои оглоеды не дадут же! Да и футбол там сегодня вроде. Сашка с утра рыбу из гаража приволок. Вкусная, зараза. Хочешь, принесу посолоноваться? Дуся, не оборачиваясь, кивнула и вышла из магазина. Ругаться она не любила, да и незачем было. Кроме Натальи подруг у нее не было. Рабочий поселок был маленький, все друг друга знали. И не просто знали, а вся жизнь была на виду, не скроешь ничего. Вот и Дусину историю скрыть не удалось. А когда шепотки пошли гулять закоулками, только Наталья ее и поддержала, что было странно. Ведь до этого Дуся с ней не зналась, а так только, здоровалась. Дуся подняла лицо к небу и зажмурилась. Осеннее солнышко было еще совсем теплым. Сменив гнев на милость, оно уже не пекло, а ласково грело, обещая напоследок, перед холодной и ветреной зимой, что не спрячется навсегда, а вернется, как только придет время. Зиму Дуся не любила. Не любила холод и гололед. Ей, с ее комплекцией и умением стоять на ногах, было сложно. Хоть из дома не выходи. Но деваться-то было некуда. Нужно было работать. Да и не было рядом никого, кто мог бы помочь. Даже за хлебом сбегать и то было некому. Поэтому Дуся цепляла на обувь странную конструкцию, которая состояла из пары бельевых резинок и металлической гребенки, и шагала по утрам в неясных сумерках до родной проходной, стараясь держаться поближе к стенам домов. Это тоже было страшно, ведь крыши чистили не часто и сосульки висели гроздьями, то и дело срываясь, когда наступала быстрая, заполошная оттепель. Но упасть для Дуси было страшнее. Она понимала, что поднять ее будет сложно, да и вряд ли кто кинется. Все спешат с утра, все торопятся. Перехватив поудобнее не слишком тяжелую сумку, Дуся пошла по улице, рассеянно кивая тем, кто здоровался с ней. Таких было немного, но она давно перестала обращать на них внимание. К чему расстраиваться? У них своя жизнь, свои проблемы, а у нее – своя. И их жизнь Дуси не касается. Ей бы со своей управиться. Стайка девчонок-старшеклассниц пробежала навстречу, и Дуся вздохнула. Когда-то и она была вот такой. Быстроногой и легкой. Глазастой. С длинной, почти до колен косой. Мама не позволяла Дусе обрезать волосы, лишь чуть подравнивала их изредка, проводя натруженной рукой по золоту, рассыпавшемуся по плечам дочки. - Богато как! Не то, что мои три пера. В отца у тебя кудри-то, Евдокия. Береги! Да, тогда она была еще Евдокией. Строгой, ничего не знающей и, в этом незнании, сильной. Окончив школу в маленькой своей деревне, подалась в город, надеясь выучиться. Да только не поступила с первого раза. А возвращаться домой не стала. Там и без нее народа хватало. Евдокия была старшей из четверых. И мать, и отец всегда мечтали, что она «выйдет в люди», сможет жить в городе, имея семью и детей. Вот только ничего из их мечтаний не вышло. И винить кроме себя в этом Евдокии было некого. Сообрази она тогда съездить домой, посоветоваться с мамой, может и сложилось бы все по-другому. А так… Что получилось… С Егором она познакомилась на танцах. Ох, уж эти танцы! Сколько подметок истоптали они с девчатами на танцплощадке в парке! И откуда только силы брались, чтобы после смены бежать со всех ног домой, наводить «красоту», а потом отплясывать весь вечер? Дуся усмехнулась. Сейчас бы так! Ан, нет. Не та уже. До магазина и то дойти тяжело, а тут и вовсе оплошала бы. А тогда… Лучшей плясуньи было еще поискать! И Егор, один из лучших токарей на заводе, сразу заприметил Евдокию. Большеглазая, стройная девушка с пышной косой вдруг запрыгала на одной ножке, смеясь, а потом скинула туфельку и показала подружке: - Смотри! Опять! Не думая, что делает, он подошел тогда к Евдокии, подхватил ее на руки на глазах у всех и на испуганный вскрик только улыбнулся: - Такую как ты на руках носить надо! А это – не волнуйся! Починим! Евдокия замерла в его руках, глядя прямо в глаза незваному кавалеру, а потом уперлась в грудь Егора ладошками: - Пусти! Скромность ее Егор оценил и ухаживать решил, как положено. Только, хватило его ненадолго. Родителей, которые направили бы его, подсказали, как надо, у парня уже не было. Он жил сам-себе, прислоняясь то к одной, то к другой компании. Где-то ему были рады, откуда-то гнали взашей, но он не унывал, пытаясь найти себе тех, кто стал бы близкими людьми, с которыми можно идти по жизни, не боясь невзгод. Но то ли чувствовали люди какую-то червоточину в Егоре, то ли не хотели дело иметь с незнакомцем, а только все не складывалось у него с друзьями. И как назло, в то время, когда он познакомился с Евдокией, те, кто был с ним рядом, не отличались ни умом, ни сердцем. - Что ты вокруг нее ходишь? Не знаешь, как девку уломать, что ли? Действуй! Евдокия на тот момент влюбилась в Егора уже по самую макушку. Даже уши остались за той чертой, когда голова еще включается, а совесть, шагнуть туда, откуда возврата уже не будет, не дает. На уверения милого Евдокия отнекивалась недолго. Верила… А только, зря, как оказалось. Вся любовь их с Егором закончилась сразу, как только она сказала ему, что ждет ребенка. Те же «друзья», что и прежде, подняли, ошалевшего от неожиданности, Егора на смех: - Мало ли, от кого нагуляла! Ну ты и лопух, Егорушка! Нельзя же таким доверчивым быть! Все, что он тогда сказал ей, Евдокия выслушала спокойно, без воплей и слез. Молча кивнула, легонько толкнула ладонью в грудь, заставив шагнуть за порог и закрыла перед носом дверь. А потом, дождавшись, пока шаги Егора по гулкому длинному коридору общаги стихнут, села на табурет у маленького столика, где еще лежали ее тетрадки и учебники, и завыла. Плачем это назвать было сложно. Это был уже солидный такой, прорезавшийся, бабий вой, который появляется только тогда, когда понимает женщина, что выхода нет, а идти дальше все равно придется. С того дня Евдокия стала Дуськой. Слухи по поселку разлетелись вмиг. Кто-то стыдил Егора, кто-то ее. И только Наташка, с которой Дуся никогда прежде не общалась толком, пришла как-то вечером к ней, поставила на стол литровую банку с медом: - От бати моего. Пасека у родителей своя. А потом оглядела комнату, покачала головой, и сказала: - Не реви, дурочка! Теперь не одна будешь. А на чужие языки внимания не обращай. Потреплют тебя, обмусолят и выплюнут, когда найдется другая такая. Надолго никаких сплетен не хватает. Дуся потом не раз думала, что не будь рядом Наташки, она не выдержала бы всего того, что случилось после. Именно Наташка держала ее, не жалея и не давая раскиснуть. Ругала, заставляла что-то делать и не спускала с нее глаз. Это позже уже Дуся узнала, что делала это все Наталья не просто так. - За сестру грехи замаливаю. Такая же была, как и ты. Глупая. Нагуляла, а потом не вывезла. Будь я рядом – может и уберегла бы ее. А я любилась со своим Сашкой… Не до того мне было. - Что случилось с ней? - Ничего хорошего. Не спрашивай! Не хочу об этом! Одно могу сказать, сестры у меня больше нет, а есть хороший памятник, который мы с Сашкой поставили ей… И фотографию тоже нашли хорошую. Она там молодая и красивая. Такая, как была… До всего… Дуся спрашивать больше ничего и не стала. И так все понятно было. Но прятаться от Наташки перестала и не обращала больше внимания на ее резкие слова и подначки. Ребенка Дуся потеряла на пятом месяце. Очнувшись в больнице, не сразу поняла, что случилось. Последнее, что помнила, был цех, где работала, и испуганные глаза напарницы: - Дуся! Ты что? Плохо тебе? Врачи хмурились, отказывались разговаривать с ней, а на все вопросы отвечали коротко: - Время покажет. Время и показало. Узнав, что детей у нее больше не будет, Дуся молча вышла из кабинета заведующего отделением и пошла прямо по коридору. Дойдя до окна, она задергала створку, злясь и ломая ногти. - Не старайся, милая, не надо! Давно уж заколочено. Не одна ты тут такая. Санитарка, которая мыла полы, швырнула в ведро тряпку, вытерла наскоро руки об халатик, а потом обняла Дусю, крепко прижав ее к себе. - Ты поплачь, девонька, легче станет. А потом уж подумаешь, как тебе дальше. Мать-то есть у тебя? Дуся молча кивнула, чувствуя, как уходит темнота перед глазами от этих мокрых, крепких рук, так похожих на мамины. - Вот и беги к ней! Шибко беги! Только она тебя спрячет да пожалеет. Поняла меня? Дуся ничего не ответила. Как ехать к родителям после такого? Как на глаза-то показаться? К родным она так и не собралась. Пересидела, перегоревала все сама. Наташка крутилась рядом, но больше не ругалась, а только молча наблюдала. И, когда Дуся вышла на работу, отлежав положенное в больнице, а потом дома, только и сказала: - Уехал он. Насовсем. Может, хоть так тебе полегче будет. Легче не стало. Дуся под корень обрезала свою косу, оставив ее в парикмахерской, за что получила нагоняй от Натальи, подняла голову повыше и перестала реагировать на всякие замечания в свой адрес. Сплетники упоенно чесали языки до того момента, как один из старых приятелей Егора не решился зайти «на огонек» к Дусе. Хрупкая, лишь чуть набравшая на то время вес, Евдокия, отлупила его так, что даже бывалые врачи ахнули, а завод замолчал. Если другому не дала, значит не гулящая. Так рассуждали те, кто еще вчера потешался над Евдокией. Посрамленный «кавалер» к происшедшему отнесся с обидой, но в отделении, куда он пришел писать заявление на Дусю, его подняли на смех и долго потешались, пока он не плюнул на пол и обиженно не сказал: - Все беды от баб! Вот попадете вы в такой переплет – я на вас посмотрю! Мужик мужика понимать должен! Дружный смех стал ему ответом, и «героя» проводили под аккомпанемент громко и четко сказанного: - Иди уже! Надо же! Мужиком еще называться вздумал! Девку тронешь – получишь еще! Дуся всего этого не знала. У нее и своих забот хватало. Здоровье разладилось, и, как ни старались врачи привести в норму Евдокию, им это не удалось. Она располнела, маялась давлением, но никому не жаловалась. Даже Наташке. Спустя пару лет ей дали квартиру от завода. Она потеряла тогда дар речи от нежданно свалившейся на ее голову удачи. Ходила по крошечной «гостинке» и не могла наглядеться на свое нехитрое счастье. Наконец-то не придется больше слушать охи-ахи соседок, вникать в их жизнь, чтобы не обидеть, и выслушивать: - Не стыдно тебе, Дуська! Как чужая! А они и были для нее чужими. И никого она рядом не хотела. Хотела жить спокойно, не давая отчета никому, не пряча глаз и не сжимая зубы, чтобы не закричать, в ответ на набившие оскомину вопросы: - Появился у тебя кто, али как? Всю жизнь будешь по своему Егору сохнуть? Он про тебя и думать забыл, а ты все горюешь! Горевать по нему Дуся и не думала. Обида была глубокой и горькой. Останься у нее ребенок – может и простила бы она непутевого своего «жениха», а так… Даже думать о нем не хотела. С годами страсти улеглись, образ Егора померк, а, когда Дуся узнала, что он погиб, сорвавшись на стройке, где работал, с высоты, то в сердце шевельнулось и что-то вроде жалости. Семьи он так и не нажил, ничего хорошего, как поняла Дуся, тоже не видал. Так что уж теперь… Нет человека… И обиды больше нет. Она успокоилась. Собравшись с деньгами, купила большой цветной телевизор, чуть не первый в поселке, и зажила так, как хотела. Ни перед кем не отчитываясь и вообще мало кого рядом с собой замечая. Проводив одного за другим родителей, она изредка выбиралась в гости к родне, но с годами стала это делать все реже и реже, не желая покидать насиженного места и довольствуясь тем, что имела. Дуся кивнула соседкам, сидящим на лавочке у подъезда, и поднялась по ступеням. В подъезде опять не горели лампочки, пахло котами и затхлостью. Дуся вздохнула, нашарила в кармане плаща фонарик, и пошла вверх по ступенькам. Путь этот был ей знаком и очень она его не любила. Дом был построен странно, какими-то непутевыми лабиринтами и закоулками. Лифт вечно не работал, хотя именно им, первым в поселке, так гордились когда-то на заводе. Подниматься приходилось по темной лестнице, где никогда не было света, сколько ни ругались друг с другом соседи. Лампочки кто-то выкручивал и все давно привыкли носить с собой фонарики, потому что ноги переломать не хотелось совершенно. Дуся с трудом одолела предпоследний пролет и готова была уже обрадоваться тому, что вот-вот окажется дома, как узкий луч фонарика выхватил из темноты что-то непонятное в углу. Евдокия чуть не оступилась, в последний момент ухватившись за перила и прохрипела испуганно: - Ты кто? Темный куль вдруг развернулся и на Дусю глянули два внимательных глаза. - Я. - А кто я-то? – Дуся справилась со страхом и уже спокойно шагнула ближе. Мальчишка был щуплый, маленький и, вроде как, незнакомый. - Я – Иван. - А что ты здесь делаешь, Иван? Почему сидишь на холодном полу в подъезде? Чего не дома? Дуся повела фонариком в сторону мальчишки и ахнула. Большой синяк, который наливался под глазом Ивана, был самым безобидным из того, что она увидела. - Кто тебя так? – голос не слушался ее. - Никто! – Ваня жмурился, пытаясь увернуться от света. - Сам ударился? - Да! - Заливаешь! - Дуся поставила сумку на пол. – Ну-ка, покажись! - Еще чего! Мальчишка вдруг ощерился, совсем как зверек, вжался в угол, и выставил перед собой кулачки. Дуся удивленно глянула на него, а потом засмеялась. Большое тело ее колыхнулось, когда она сложила руки перед собой, пытаясь заставить себя не тронуть мальчишку, не прижать к себе, спрятав от всех и вся. - Ты на меня –то посмотри! Разве я тебя обижу? Да и спрашивать больше не буду ни о чем. Захочешь – сам расскажешь. Где живешь ты? Может домой отвести? - Не надо! Ваня, выкрикнув это, как-то сжался, пытаясь спрятаться от безжалостного света фонарика, присел на корточки, и уткнулся лицом в колени. - Нельзя мне туда. - Почему? - Папка… Получка сегодня… Дуся замерла, услышав, сколько боли прозвучало в голосе Вани. Она растерянно смотрела на мальчика, пытаясь понять, что делать дальше. - Вань… Ваня! Посмотри на меня! Мальчик медленно поднял голову, пряча глаза. - Ко мне пойдешь? Я одна живу. У меня тут бублики свежие и конфеты есть. Чаю хочешь? Мальчишка молчал. Дуся не знала, что еще сказать и поэтому молчала, ожидая ответа. А услышав тихое: - Хочу… - выдохнула и поманила мальчика за собой. - Идем! Дома она быстро поставила чайник, а потом загнала Ваню в ванную и долго, чтобы не сделать больнее, обрабатывала все ранки и ссадины, которые обильно усеивали лицо и руки мальчика. - Как это ты так? - Стекло в двери кухонной выбил. Ай! - Потерпи! Я дую! – Дуся водила смазанной йодом ваткой по лицу мальчика. - Щиплет же! Мальчишка так смешно морщился, что Дуся прятала улыбку, глядя на него, но больше всего ей хотелось сейчас все-таки плакать. Как можно так обращаться с ребенком? Господи, был бы у нее сын… Нет! Нельзя об этом! Ни к чему сейчас! Отставив пузырек с йодом, Дуся спросила: - А мамка-то есть у тебя? Ваня нахмурился, а потом замотал головой, болезненно охнув. - Нет. Нету. Сбежала. Батя суров больно. Особенно, когда выпьет. - И часто такое бывает? - После получки всегда аккурат. - А как же мамка тебя оставила с ним? Не забрала? Ваня поднял на Дусю глаза, и та поразилась, сколько боли было в этом маленьком пока еще человеке. - А куда ей? С прицепом? Самой бы справиться. - Вань, не надо так. Она же мама твоя. - Я знаю. Только… Бросила же. Знала, что он будет меня бить и все равно – бросила. И меня, и Машку. Дуся напряглась, стараясь не спугнуть откровенность Вани. - А Маша – это кто, Ванечка? - Сестра моя. Дуся отвернулась и закрыла глаза на секунду, потому, что голова закружилась и темнота немилосердно навалилась, грозя прервать разговор, который стал настолько важным и нужным, что, казалось, прервись он сейчас, и все… закончится сама жизнь. - Сколько ей? – Дуся взяла-таки себя в руки. - Шесть лет. На следующий год в школу пойдет. - А ее… Отец тоже… - Нет. Ее он не трогает. Пока… - Ваня отвернулся от зеркала, в котором разглядывал свою разрисованную йодом физиономию. – Говорит – мала еще. Потом воспитывать будет. Дуся собрала грязные комочки ваты, выбросила их и, вымыв руки, спросила: - Вы ведь недавно переехали? Я тебя не видала раньше. - Да. Раньше в Омске жили. А теперь тут. Отец на завод устроился. - Понятно… - Дуся с сомнением глянула на грязную рубашку Вани, но решила, что это подождет. – Пойдем чай пить? Или ты есть хочешь? Ваня потупился было, размышляя о чем-то, а потом поднял глаза и сказал уже твердо: - Хочу! Наталья, которая пришла позже, удивленно глянула на уплетающего жареную картошку мальчика, но промолчала, решив отложить расспросы на потом. Она молча нарезала соленого леща, разложила самые лучшие кусочки на газете перед Ваней и скомандовала: - Приступай! А потом поманила за собой Дусю, видя, что мальчишке уже не до их разговоров. - Ты где его взяла? - На лестнице. - А почему он такой… Кто его? - Отец. Наташка, что делать? Домой его отпускать боюсь. Мало ли. А там еще девочка, сестренка Ванина. Куда все смотрят? - А то ты не знаешь! – Наталья невесело усмехнулась. - Под нос себе! Нет же тут ничего интересного. Ну, живут, ну лупит их батя, так что? Лучше в детдом, что ли? Никто не будет вмешиваться, Дуся. Никому это не надо. Со своими бы управиться. Дуся покачала головой: - Нельзя так! Неправильно это! - А кому решать? Тебе? Или мне? Что мы можем, Дусенька? Всех не спасешь, не пригреешь. Да и здоровья у тебя нету. Кто тебе детей-то отдаст? Они спорили долго, до хрипоты, чуть не разругавшись окончательно. Но как только в дверях появился, наевшийся до отвала впервые за долгое время, Ваня, сонно моргающий и готовый приткнуться где угодно, чтобы заснуть уже наконец, Дуся с Натальей замолчали и, глянув друг на друга, разом кивнули. - Я быстро. – Наталья убежала домой, но когда вернулась с чистой рубашкой старшего сына, Ваня уже спал, уткнувшись носом в диванные подушки и не дождавшись, пока Дуся постелет ему. - А где ты спать будешь? – Наталья смотрела, как Дуся стягивает дырявые носки с Вани и укрывает его вязанным покрывалом. - А вон, в кресле подремлю. Ты мне лучше скажи, Наташка, что делать-то теперь? Я адреса его не знаю. Он не сказал. А отцу-то сообщить надо. Спохватится за ребенком, где искать будет? - А он спохватится? – Наталья скептически поморщилась и покачала головой. – Не думаю. До утра так точно не до того ему будет, если я правильно поняла. Бутылка есть, сын воспитан – чего еще? Можно отдыхать. Завтра выходной, поэтому вряд ли ему до мальчишки будет. Давай участкового вызовем? Пусть сам с ними разбирается. Дуся посмотрела на Ваню, раздумывая, а потом все-таки мотнула головой: - Нет. Как бы хуже не было. Они долго еще говорили, пытаясь решить, как быть дальше, а потом Наталья ушла, и Дуся вернулась в комнату, где постанывал, борясь с какими-то кошмарами, во сне Ваня. Она немного постояла рядом, наблюдая за ним, а потом нагнулась и, сама не зная зачем, подула легонько на макушку мальчика. Ваня глубоко вздохнул, поворачиваясь на другой бок, и затих. А Дуся, постояв еще немного рядом, села в кресло, накинула на ноги шаль и задумалась. Задачка была сложной, а решение все не находилось, и она незаметно задремала, так и не решив, что же делать дальше. Утром, накормив Ваню завтраком, она спросила: - Домой-то пойдешь или как? Ваня, осторожно поставив чашку с какао на стол, вскинул на нее глаза, раздумывая, а потом спросил: - А можно, я еще приду? - Конечно. В любое время. - А… можно… - Машу привести хочешь? Ваня смотрел на нее так, что Дуся невольно поежилась. - Приводи! Мог бы и не спрашивать. С этого дня жизнь Дуси полностью изменилась. Теперь она не ходила, а летала, несмотря на свой немалый вес, который к слову стал постепенно, пусть и медленно, таять. У нее появились дети… Да, они были не свои и прав на них она никаких не имела, но они были. И ей стало вдруг так хорошо, как не было никогда с тех самых пор, как Егор, усмехнувшись ей в лицо, сказал: - Уверена? А если не мой? Чужого растить не буду! Ваня и Маша стали ей не чужими. Она обстирала и отмыла ребятишек. Накупила одежки и справила обувку. Отец ребят ничего этого не заметил. Он жил какой-то своей жизнью, совершенно не заботясь о том, где пропадают его дети. Сестру и раньше в садик водил Ваня, поэтому мужчина не удивлялся, просыпаясь утром и не видя детей рядом. Изредка они возвращались домой, стараясь сделать это в те дни, когда отец был трезв. Ваня караулил его у проходной и шел за отцом до самого дома, наблюдая. Если тот никуда не сворачивал – можно было идти домой. А если заходил по дороге в магазин, то лучше было и не появляться вовсе. В такие дни дети оставались ночевать у Дуси. Она купила два хороших раскладных кресла и теперь в маленькой комнатке было совсем не повернуться. Но теснота эта им совершенно не мешала. Степан, отец Вани и Маши, о существовании Дуси узнал пару месяцев спустя после того, как она нашла мальчика в своем подъезде. Открылось все случайно. В тот день Маше стало плохо в садике, и, раньше, чем Степан успел добежать до него, скорая уже увезла девочку в больницу. Пытаясь узнать, что с дочкой, Степан совершенно не обратил сначала внимания на полноватую женщину, которая, появившись в коридоре приемного покоя, кинулась к стойке регистратуры. Только когда Ваня, не думая уже ни о чем, дернул Дусю за рукав и, зарывшись носом в ее вязаную кофту, прошептал: - Она же поправится? Дусь, скажи! С ней все будет хорошо? Степан удивленно моргнул, а потом поманил к себе сына и строго спросил: - Это кто? Ваня заметался было, не зная, как объяснить отцу появление Дуси, а потом вдруг успокоился, когда увидел, как та смотрит, и сказал: - Дуся это. Она… наша. Заботилась о нас, пока ты… - Пока я что? – голос Степана не сулил ничего хорошего и Дуся шагнула ближе, взяла за плечо Ваню, и заставив его сделать пару шагов назад, загородила собой мальчика. - Пока ты пил, да искал об кого кулаки почесать. Ее ответ прозвучал так спокойно и веско, что Степан растерялся. - А ты кто такая? Нет! Я тебя спрашиваю, ты кто такая, а? - Евдокия Семеновна Рябцева. Твой кошмар ночной буду, если сейчас не угомонишься. У тебя дите оперируют, а ты тут права качать вздумал? Отец ты или кто? Иди к врачу, вон стоит, видишь? И постарайся узнать, что да как. Мне ничего не скажут. Я ей не мать, к сожалению. То ли приказ Дуси прозвучал настолько властно, что Степан испугался, то ли остатки его совести все-таки проснулись от долгой спячки, но он почему-то послушался. Узнав все о дочке, он вернулся к Дусе с Ваней и сказал: - Прооперировали. Аппендицит. Все хорошо. Сказали завтра вещи привезти ей и поесть домашнего. - А что можно, сказали? - Я не спросил. - Ладно, это я сама. И вещи тоже привезу. - Где возьмешь? - Эх ты… папа… - Дуся покачала головой. – Твои дети у меня живут. Ты и не заметил, что они чистые ходят, а дома почти не ночуют. Совсем тебе гулянки твои глаза застили. - Что ты обо мне знаешь?! Степан поднялся было, но совершенно ледяное Дусино: - Сядь! – мигом вернуло его на место. – Не знаю я о тебе и знать ничего не хочу. Неинтересно. Но то, что встретились мы, это хорошо. Сама уж думала, что надо бы поговорить с тобой, если еще не совсем мозги ты пропил. - Ты это… - Я то! Слушай молча, потом будешь умные мысли свои вставлять. – Дуся открыла сумку и вынула оттуда целую пачку каких-то бумаг и справок. – Видал? Все собрала, что мне в опеке сказали. Готово уж все. Были твои дети – станут мои. - Да я тебя! – Степан почувствовал, как запульсировало в затылке и висках. Ярость накатила волной, грозя выплеснуться наружу. - Ничего ты мне не сделаешь! – Дуся так же спокойно уложила документы в сумку и кивнула Ване. – Погуляй пока. Мне с отцом твоим серьезно поговорить надо. Ваня дернулся было испуганно, но внимательно посмотрев на Дусю, вдруг перестал бояться. Он медленно кивнул и пошел к дверям, которые вели из приемного отделения в больничный парк. О чем Дуся говорила со Степаном, для него так и осталось загадкой. Он лишь видел через панорамное окно приемного отделения, как отец несколько раз вскакивал, замахиваясь на эту женщину, но та ни разу не уклонилась, не опустила глаз, прямо глядя на этого странного, почти спившегося мужчину. Ей нечего было больше бояться в этой жизни. Все страшное с ней уже случилось. И сейчас она отстаивала не только будущее Вани и Маши, но и свою жизнь. Ту, которой просто не будет, если она опустит сейчас взгляд, испугавшись занесенного над ней кулака. А почти через год Маша возьмет из рук Дуси пышный букет и зашагает вслед за другими ребятами на свое место перед первой в своей жизни школьной линейкой. И Дуся махнет ей рукой, пристроившись так, чтобы девочка ее видела. А потом, не оборачиваясь, скажет: - Пришел-таки? Ну, погляди, какая она у тебя красавица! Только подходить не вздумай! Ни к чему это. В порядок себя приведешь окончательно, тогда можно будет. Степан, пряча глаза и одергивая видавший виды пиджак, молча кивнет, отыскивая взглядом дочку. А, когда дети зайдут в школу и Дуся заторопится к выходу из школьного двора, чтобы успеть на работу, он тихо скажет, так и не решившись поднять глаза на эту женщину: - Спасибо… Дуся молча кивнет на ходу и зашагает быстрее. У нее слишком много дел, чтобы терять теперь время попусту. Дети, дом, да мало ли чего еще… Осеннее солнце снова коснется ласково ее лица, как год назад, и она улыбнется, приветствуя новый день. День, в котором есть, для чего жить. Автор: Людмила Лаврова.

Директор ещё не отложила свои бумаги, а взволнованная завуч уже продолжала: – Вы можете какие-нибудь меры к трудовику принять? Можете? Не знаю, рублем его наказать или выговор. Поговорить, может... Мария Семёновна подняла на нее удивлённые глаза. Она хорошо знала своего завуча, была когда-то Ольга ее ученицей. Привыкла к ее деловой холодности, строгой честности, некой педагогической суровости и спокойствию. Ольга носила черные деловые костюмы, не терпела разгильдяйства и пошлости, была моралисткой и, уже можно сказать, старой девой – Ольге шло к сорока, а замуж она так и не вышла. Марье Семеновне все время казалось, что для умиротворённости Ольге все ж не хватает простого бабьего счастья. Сейчас на лице завуча проглядывалось невероятное волнение. Такой ее директор видела только перед областной аттестацией школы. – Меры? За что меры, Ольга Андреевна? – А за то. За то что мать мою унижает, меня, брата моего – офицера, между прочим. – Ах, вот ты о чем... Марья Семёновна вздохнула, медленно сняла очки. Трудовик Андрей Васильевич, которого все в педколлективе уж давно звали Василич, приходился Ольге Андреевне отцом. Марья Семёновна слыхала уж давно, что появилась у него женщина, помимо жены. Весть была, и впрямь, невероятная. Как-то любовницей называть эту женщину было странно. Во-первых, сам Василич ничуть не походил на ловеласа – почти сорок лет прожил с единственной женой, а во-вторых, эта самая "любовница" в том смысле, в каком фибрами понималось это слово, совсем не подходила на эту роль. Работала женщина на почте, ей было под шестьдесят. Тяжёлая в бедрах, высокая, с больными в венах ногами и тихим нравом. Была она не местной, вдовой с выросшими и разъехавшимися детьми, жила в старом доме совсем недалеко от почтамта. И представить себе было трудно, что она сможет увести из крепкой семьи мужика. Да ещё какого – седого пенсионера за шестьдесят, которому уж скорее пора собираться на покой, а не уходить в загулы. – А я думала решили вы всё. По-семейному. Думала, успокоился Василич. – Ага. Как же! Он уходить от матери собрался. Сейчас разговаривали, не слышит он меня..., – Ольга чуть не плакала, – Марь Семёновна, поговорите, а, пожалуйста ... Может Вас хоть послушает, ведь Вы постарше его. Ой, простите... – Да ладно тебе, – махнула рукой директриса, – Только и не знаю... Чего я ему скажу-то? – Ну, скажите, что мать Вам жалко. Убивается... Что стыдно это, в таком-то возрасте. Разве не стыдно? Столько лет прожить и – на тебе! – А мать-то как? Что, правда, убивается? – Ох, – Ольга махнула рукой, – Вы ж ее знаете. Горюет, конечно. Но... Она ж все время сильной была. Вот и сейчас кричит, пугает его да ругается. Грозится дома запереть. – А чем пугает-то? – Чем? Чем она может напугать. Что денег ни копейки ему не отдаст, что голым уйдет, что пенсию его себе оставит. – Так ведь ... Я так понимаю, не испугался он? – Да где там, – Ольга уже утеряла напряжение, привалилась к спинке стула, достала платок, утирала набежавшие слезы, – Я вот всё думаю: разве можно так? Столько лет душа в душу... – Душа в душу говоришь? Ох, Оленька... Когда душа в душу, так не поступают. Ладно, – вздыхала Марь Семёновна, – поговорю я с ним. Чай, уж не первый год вместе работаем. Имею право. *** Три года назад в родной деревне Софьи случился пожар. Посреди деревни пролегал глубокий яр, который просыхал только в самую жару. Это спасло половину улицы. Дом Софьи сгорел. Еле успела она вытащить на своей спине неходячую старуху мать. Парализованная мать выла, лёжа на траве, глядя на горящую ярким факелом хату, искала глазами дочь, а та бросилась выпускать скотину, сгоняла с насестов переполошившихся кур. Когда вернулась к матери, над ней уж склонились соседи, она стонала – видать случился удар. Умерла мать уже в больнице, рядом с дочкой, Софья держала ее за руку. Софья благодарна была своему сыну. Приехал, помог с похоронами, забрал Софью тогда с собой. Но долго Софья в семье сына не прожила. Поняла, что лишняя. Здесь, под Воронежем, в селе Милаево, жила когда-то ее умершая мать. Дом этот остался им с сестрой, а по наследству теперь и Софье. Впрочем, сам дом занимал двоюродный брат с семьёй, а пристройку использовали частично, в том числе и как кладовую. Вот сюда-то и приехала Софья, пошла работать на почту. Знакомых тут у нее не было. Родня ещё дулась, обиженная, что, хоть и законно, но все ж свалилась родственница, как снег на голову. Но вскоре Софья обросла знакомствами – почтальон в селе – фигура значимая. Особенно полюбили ее старушки, за пенсию. А пристройка ее требовала ремонта. Так и появился в ее жизни нанятый работник – Андрей Васильевич. Разве жена его Клавдия могла б выдержать, что сидит с обеда после уроков он дома, бездельничает? Хоть бездельничать Василий не умел никогда. Когда начал работать в школе, зазывал он во двор мальчишек, они что-то мастерили. Клава пилила его за то, что тратит время впустую, отправляла на подработки. И уж много лет, как Василич нанимался на ремонты. Мужик он был рукастый, сноровистый, умел всё. Его знали в селе, "стояла" на Василича очередь. Мог он выложить баньку и поставить забор, оштукатурить квартиру и провести электрику, выкопать яму под уличный туалет и положить современную плитку в квартире. Он обедал после школьных уроков дома и уходил до вечера. И даже в выходные всегда была у него работа. А Клавдия складывала заработанное по кучкам и облегчённо вздыхала: слава Богу, денежка у них теперь есть, не хуже других живут. Сын уж давно живёт своей семьей, переезжает с места на место, потому что военный, а Ольга тут, правда в своей отдельной квартире, которую получила от школы, как сельский учитель. Живи да не горюй! И тут такая напасть! Доложили, что седой уж Василич подживает с почтальоншей соседнего села. И ладно б с молодой, так нет – старше Клавы на год. Сначала Клавдия не поверила, на людях даже посмеялась. А потом сложила сложимое и поняла, что так оно и есть. Мужа своего знала она давно, раскусила. – Ах, скотина ты чертова, кобелина! Чего творишь-то! А о детях подумал, а обо мне? Как мне людям в глаза смотреть? Он сжал ложку в кулак, молчал. А потом вдруг выдал: – Развестись нам надо, Клавдия. – Чего-о? Развести-ись? Сейчас! Разбежалась! Чтоб я своего мужика какой-то шалаве отдала? Кто она такая? Она тебя выхаживала что ли, когда ты с инфарктом лежал, она детей твоих пестовала, она с тобой на Мангышлаке в кибитке жарилась? Ничего ты не получишь, вот, – и она протянула ему крупный кукиш. Ладони у нее всегда были крупные, руки – сильные. Василич грустно посмотрел за окно. Через забрызганное дождём и снегом окно был виден его добротный двор. Все там сделано его руками – стол дубовый, скамейки со спинками, высокий забор поставили совсем недавно. А сидели ли они с Клавдией на этих скамьях. Ну, разве что, когда собирались застолья. А вот так, вдвоем – да никогда. А перед глазами – другой дворик. Огороженный поломанной чугунной решеткой, с зарослями измельчённой мальвы по осени, большой опавшей липой и черной старой скамьей. Двор Софьи. И так хочется туда, в тот двор. Клавдия рассказала беду Ольге, дочери. И та вытаращила глаза. – Что? Это шутка такая, мам? – Да уж какая шутка, если давеча мне Верка Баринова все подробности поведала. Давно уж у них, с полгода. А я, дура, и не догадывалась. Ну, вижу, что он все в Милаево бегает, ну, так ведь, думала, недоделки там. Чё я, слежу что ль за его работою? А он к полюбовнице... Ой, Олюшка! Чего делать-то,– завыла мать. – Я поговорю с ним, мам. Клавдия достала платок, высморкалась, и махнула рукой. – Ай! Толку-то. Я вот что решила. Мужика не отдам. Как мы без его? Это я его таким сделала, что и пенсия, и зарплата, и калым. А значит, никому не отдам. Пошли все лесом. Он у меня в Милаево –больше ни ногой. В Клементьевке – пусть, да тут у нас. А туда больше не поедет. Я теперь следить буду, знать, где нанимается. Деньги у него все заберу, паспорт, одежу похуже дам. Никуда не денется. И вроде улеглось всё, успокоилось. Ольга даже и не говорила с отцом, не совестила. Видела, что изменился он, вроде как будто стыдится ее, глаза отводит. Но он ведь и раньше разговорчивым не был. Казалось, нужна ему тишина, что в тишине хорошо ему. А мать вообще не умела молчать, она постоянно ворчала, осуждала кого-то, выражала недовольства вслух. Он морщил лоб, эти ее ворчания мешали ему просто быть одному, заниматься своими делами. Он уходил в самые дальние углы двора, замыкался, и только там чувствовал себя счастливым. Он постоянно что-то мастерил, глаза его загорались, а на лице блуждала улыбка. – Где отец-то? – Где ему быть? Чай, опять за сараем прячется. Дом, который выстроил и продолжал украшать и ремонтировать отец, принадлежал целиком матери. Там хозяйничала она, вольготно росли дети. И только отцу места не находилось. Потихоньку и все его вещи перекочевали в сарай. Но и там хозяйничала Клавдия, задвигая мужа в угол. В дом он заходил обмыться, поесть и поспать. Рядом с отцом частенько лежал дворовый пёс Венька. Были они неразлучной парой. Но добром ничего не кончилось. По весне выяснилось, что отец из Клементьевки за пять километров ходит пешком к своей почтальонше. Доделает там всё, и идёт к ней. Когда мать спросила – так ли это, честно сказал, что так. – Прости меня, Клавдия. Уходить мне надо. Уж не взыщи. Вот тогда и подключилась Ольга. Решила она начать с любовницы отца. Неужто не понимает, что в семью лезет, гадина? Направилась Ольга в Милаево в рабочее время, надеясь застать и пристыдить бабенку прямо на почтамте. Строгий черный костюм под пальто, сведённые брови. Как отчитывать плохого ученика поехала. Шла весна. Уже пригревало солнце, потаял снег, рыжая от прошлогодней травы земля оживала, готовая встретить зелень. Ольга вышла из автобуса и направилась к почте. – Ой, спасибо тебе, Софьюшка-голубушка. Дай тебе Бог здоровьишка. Чё б я без тебя..., – старушка в пуховом платке не по погоде выходила с почты, благодарила за что-то почтальоншу. – Не хворайте больше, тёть Дусь. А коли чего, прибегу. Не сомневайтесь. Голос мягкий, тихий, податливый. Женщина домашняя: нежные складки на шее, вязаная кофта, черная юбка, полноватая, со старомодной гулькой из косы. В углу небольшого, но уютного почтового зала пожилая женщина перебирала письма. Ольгу как-то сбил внешний умиротворённый вид почтальонши, этот добрый разговор со старушкой, расхотелось скандалить с ходу, да и человек тут присутствовал посторонний. Она начала разглядывать открытки на стенде. Уйдет же посетительница. Но та не спешила. Почтальонша присмотрелась к молодой особе, и вдруг неожиданно спокойно спросила: – Здравствуйте! Вы же Оля, да? – Ольга Андреевна, – натянула маску строгости Ольга, – Нам бы поговорить наедине, – она повела глазами на женщину в углу. – Тёть Мил, – обратилась почтальонша к той, – Побудешь тут, я выйду ненадолго. – Конечно, Сонюшка. Почтальонша спокойно надела на голову шарф, пальто, они вышли через боковой ход, оказались за углом почтового здания. Здесь был тихий закуток. – Скажите, у Вас же есть дети, насколько мне известно, – начала Ольга издалека. – Да, сын и дочка. Есть. – Они знают о Вашей... о том, что Вы рушите чужую семью? – Ольга говорила грудным учительским голосом, от обиды раздувая ноздри. – Об Андрее Васильиче? Да, знают. Дочка волнуется за меня, а сын так вообще ругает. Считает, что предаю память отца. Даже приезд отменил, жаль мне, – как-то совсем просто и откровенно ответила любовница отца. – А Вы считаете, что это не так, да? Не предаете? – Так или нет, Бог рассудит, – она смотрела на Ольгу прямо. – Хорошо. Перед детьми родными не стыдно Вам, значит. А перед матерью моей, передо мной, перед братом моим? Вы не боитесь ничего, да? – Боятся? Да чего уж мне бояться. Я ведь ему говорила, Оленька. Нельзя так. Перетерпим давай, уймется душа. А он свое: "Моя не уймется, да и твоя. Нельзя нам уж друг без друга." – Ой, глупости какие! Всё от женщины зависит, развернули б его, да и делов. А Вы ж сами и привечаете. – А как иначе-то? Не умею я иначе. И рада бы, да уж, видать, не сможем мы. Лучше человека я и не встречала, чем отец Ваш, Оленька. Ольга совсем растеряла прежний строгий настрой от какой-то домашности разговора. – Оставьте его, ведь возраст у вас... А мать дома волком воет, – уже не требовала, а просила Ольга. – Ох, как жаль мне ее. Думала я уж уехать.Только от себя не уедешь, да и отца Вашего убью, если убегу. Нельзя так с людьми поступать. – Не хотите, вот и не уезжаете. Конечно, кто ж такого мужика терять хочет! Думаете, устроились? Ну, нет, мы так это не оставим! – Ольга резко развернулась и пошла прочь. На этом разговор был окончен. Софья смотрела Ольге вслед. Она не винила ее, жалела. Так же, как жалела своих детей и жену Андрея. Изменить бы всё. Так ведь какую боль тогда ему причинит... какую... На следующий день Ольга на большой перемене в пустом кабинете труда начала разговор с отцом. Верней, монолог. Говорила Ольга, стыдила, увещевала, напоминала то о морали советской, то о заповедях, пугала, что вызовет для разборок Николая, брата. Отец молчал, что-то прибирал в кабинете, слушал дочь. И лишь, когда она выдохлась, сказал: – Ты прости меня, Оль. А мать привыкнет. Чего уж... Уходить мне надо. – Пап, ты с ума сошел! Зачем тебе это? Зачем? – прокричала Ольга и направилась в кабинет директора. Надо было что-то делать, принимать меры. Зачем? Да разве Андрей Васильевич мог это объяснить словами? Тем более дочке. Он и себе-то не смог бы объяснить. Просто день за днём, пока Васильич перебирал пол пристройки Софьи, они сближались. Были оба откровенны и моментально почувствовали и поняли друг о друге всё. И молчали они много. И была в этом молчании какая-то общая их тайна. Даже молчание их сближало. И когда присел устало вечером Васильич на скамью, а рядом опустилась Софья, он запустил руку к ней в волосы, поперебирая пальцами, она очень просто положила голову ему на грудь. Сошлись они так, как будто век были вместе. Был он нежен, внимателен и осторожен с ней. Не просто близость это. Не просто. Когда думал о расставании с ней, надламывалось что-то внутри, как будто жизнь кончалась, и сердце переставало биться. За полом начал менять он дверь, ремонтировать подоконники. Софья ворчала, велела отдыхать, но он трудился с таким порывом, как будто хотел оставить ей как можно больше сделанного им, как будто боялся не успеть... – Давай уедем, Сонь. – Семья у тебя, Андрюш. – Да уж нету ее давно, семьи-то. Все сами по себе. А я так вообще один. И Софья понимала, что он не врёт. Так и есть. Одинокий он. *** Разговор Марьи Семёновны с Василичем не сложился. Только она начала, как достал он из кармана свёрнутый листок, разгладил его шершавыми ладонями и протянул ей. – Что это? – спросила Марь Семёновна. – Заявление по собственному. Дату вот ... Как скажете, Марь Семёновна. Коль некем меня сменить, так доработаю до лета. А если есть, так и сейчас бы уж... – Даже так, – задумчиво положила листок на стол Марья Семёновна. Знала она давно Клавдию. Всё думала, что повезло бабе с мужиком, видать, в рубашке родилась. Склочная она, завистливая и жадная, Клавка-то. А вот муж, видать, любит. Как не в рубашке? А теперь... Теперь все встало на свои места. Встретил, значит, Василич ту самую – свою. Но женское чутье нужно было убрать подальше, сейчас она – директор. – Ох, Василич, Василич! Чего наделал-то! Некем мне тебя менять. Работай уж. А о семье подумай ещё. – Спасибо, Марь Семёновна. – Да за что? – За то, что морали не читаете. Какие уж тут морали... И сам всё понимаю. *** Василич начал собирать свой инструмент в сарае, одежду, хоть для работы на первое время. Достал из шкафа старую дорожную сумку. – Куда собрался? Колька же завтра приедет. Испугался, да? Бежишь? – Да чего мне бояться? Пускай едет. Дождусь. Николай уж был науськан сестрой и матерью. Приехал усталый, злой. Отца дома не было, а когда Андрей Васильевич вернулся, зашёл в сарай, следом тут же пришел и Николай. В военной форме, высокий, громкоголосый – в мать. – Здорово, батя! Батя, а ты чему учил меня в детстве? А? Я-то думал, отец – пример мне, молился на вас с матерью, а ты. Седина в бороду... – Здравствуй, Коль. Прости уж. Так вышло. – А ничего ещё и не вышло. Вот что. Никуда ты не уходишь! Я сказал! Нечего на старости лет по бабам прыгать. Маразм это. А с твоей красоткой я сам всё улажу, поговорю. Наставлю на путь истинный, так сказать. Баб много, а жена одна... Стары вы уж менять коней... Внутри у Андрея что-то кольнуло и оборвалось. Сын растворился в черном тумане. *** – Забирать. Рехнутые врачи-то! – Клавдия спускалась с лестницы, грузно переваливаясь, говорила с дочерью, – Ведь правая сторона вообще у него не живая. Как таскать-то его? Ох, Олька, уж лучше б... Честно слово. Тут уж лучше – один конец. Ольга морщилась. Страшно было слышать такие слова об отце. Уже почти месяц, как он тут, в районной больнице. Прооперировали, думали помрёт. Но он выкарабкался. Правая сторона тела у отца парализована, щека опала, говорить он почти не может, даже перевернуться с боку на бок самостоятельно не может. Николай тогда почти сразу уехал, служба. У Ольги – школа, конец учебного года, экзамены, не бросишь. А матери в район каждый день ездить тяжело. Наняли они для ухода санитарку. Та через пару дней и выдала Ольге, себе в ущерб, но чистосердечно, что смысла платить ей у них нет. Ездит каждый день к отцу женщина – Софья, его сестра. Потом уж и сама Ольга увидела ее. Пряталась та от нее на задах больницы. Ольга успокоенно вздохнула. Ей надо было спешить, а Софья рядом – знать, под присмотром отец. Сейчас Ольга и сама уж себя не понимала. Ругала за то, что вызвали они Николая, злилась на мать. А в глазах отца читала боль и вину. Не привык он к такой беспомощности, стыдился ее. И мать она не понимала. Мать открыто говорила о том, что уж лучше б – в один конец, при отце ругалась, жалилась и охала. – Все дурость твоя! Дурость! Набегался налево-то, а теперь кто ходить за тобой должен? Кто? Опять Клава... Видать, кому любо-овь, а кому срам убирать. Вот судьба моя нечеловечья! Мать не знала о том, что Софья тут. Ольга об этом умолчала. Однажды приехала она в стационар неожиданно с утра прямо с районного педсеминара. Внизу ей никто не сказал, что у больного ее отца посетитель. Тихонько зашла она в палату, думала спят – в палате звуков не было. Над постелью отца наклонилась Софья. К своей груди прижала она правое колено отца, молча сгибала и разгибала ему ногу, слегка наваливаясь грудью. Но не это притянуло взгляд Ольги. Она смотрела на отца. Он во все глаза смотрел на Софью, и в глазах его горела жизнь. Нет, не потухший взгляд больного, а жизнь, желание и надежда. Они смотрели друг на друга, и будто без слов говорили. Это было так непривычно и странно. Ольга кашлянула, оба увидели ее. Но Софья смутилась не сильно, аккуратно положила ногу Андрея, накрыла его одеялом. – Здравствуйте, Оля. Простите, мы тут... – Здравствуйте, Софья ... Не знаю Вашего отчества. – Можно просто – Софья, – она взялась за сумку, что-то нужное достала оттуда, поставила на тумбочку, собралась уходить. – Постойте. У Вас так хорошо получалось, а я боюсь. Казалось, рано ему. Хоть врач и велела. Покажете? – Конечно. Хоть я тоже не специалист, но мать у меня долго болела, – Софья поставила сумку, – Давай, Андрюш? – и отец кивнул. Потом они вышли в коридор вместе. – Не уходите, Софья. Я ведь знаю, что Вы тут. Видела, да и доложили. – Я догадалась уж, что знаете. – Скажете, использую я Вас? Да? Когда здоров был, гнала, а теперь... – Да что Вы, Оля. Я ж сама. И стыдно перед Вами, пред матерью Вашей, а уйти не могу. Но здесь я сестрой его назвалась. Не знают ведь здесь... – Ох, а у меня, знаете, конец года учебного. А матери тяжко ездить. А Вы как же? Тоже ведь работа. – А я с почтальоншей из Клементьевки договорилась. Она день – у нас, день – у себя. А за хозяйством родня присмотрит. – Так Вы что, и домой не ездите? – Ольга удивилась. – Нет. Я тут, вон за больницей улица, угол у старушки сняла. Хорошая старушка, помогает, бульоны варит папе Вашему, травки запаривает. И она подробно рассказала, какие травки полезны сейчас ее отцу, и в глазах ее совсем не было той безнадеги, какая жила теперь в глазах матери. – Софья, Вы думаете, отец встанет? – Конечно, встанет, Оля! Конечно. Он сильный. И он идёт на поправку. И была в этих словах такая спокойная уверенность. Ольга и сама вдохновилась этой надеждой, шла по больничной аллее мимо кустов цветущей акации, вдохнула ее аромат и вдруг улыбнулась. Все же есть любовь, есть. И она тоже обязательно встретит ее, нужно только открыть сердце ей навстречу. Вот сейчас она понимала, что готова к этому. Почему-то только сейчас. А дома готовились к выписке. – И куда его, Оль? Куда класть-то будем? – суетилась Клавдия. – Мам, так к телевизору, конечно. Ему ж сейчас посмотреть захочется. Полежи-ка весь день ... – В зал? С ума ты сошла! Чего он тут лежать будет? А если люди зайдут, а тут горшки да лекарства. Нет, не дело это. – Какие люди, мам? Знают же все, что больной человек в доме, погоди уж с гостями-то. А в спальне ему одиноко будет, скучно. – Ничего не скучно. И чего годить? Не встанет уж все равно. Горе мне горе! В спальне пусть. Там не видит никто. – Да положи его уже в сарае! – вспылила Ольга, – У нас же там ему место! От этих причитаний матери становилось Ольге тоскливо. И однажды она не выдержала, призналась. – Мам, а что б ты сказала, если б узнала, что Софья эта заберёт его из больницы себе? – Ой! Ага, заберёт, как же... Жди. Это он с руками да деньгами ей нужен был. Говорят, всю хату ей там переделал. Отчего и хватил кондратий. А то ты не знаешь! Кому нужен инвалид безногий? Никому, кроме жены да детей... – Мам, а она там все время была. – Где? – мать упала на табурет. – Там. Сняла квартиру у больницы и ухаживала за ним. –Так ведь Татьяна, вроде, санитарка ухаживала. – Нет, Татьяна и сказала мне о ней. Сестра, говорит, ходит. Она там сестрой назвалась. Клавдия помолчала, потом хлопнула себя по коленям. – Ах ты, тварюга! На пенсию да инвалидность его нацелилась, значит. Вота ей! – и мать продемонстрировала кукиш. *** Наступил день выписки. Решили, что за отцом поедет Ольга и двоюродный брат Гена. Везли отца на скорой помощи. Мать оставили встречать его дома. Ольга знала, что Софья утром была в больнице, подготовила отца, простилась, а потом уехала уже к себе домой. Санитарка Татьяна поймала ее в коридоре. – Чтой-то сестра-то евонная больно плакала. Как будто прощалась с ним. Уж сестра ль она, а? – Плакала? – Да. И он ... Ох, девка. Не то тут что-то..., – качала головой санитарка. Долго пришлось ждать, пока приготовят документы отца. Гена ждал внизу. Ольга подвинула стул, наклонилась к отцу. – Пап, чего спрошу тебя. Послушай. Чего греха таить, беспомощный ты пока. Уход нужен. Поэтому спрошу, не таясь. А ты подумай. Ты б куда хотел поехать: домой или к Софье? Ольга смотрела на отца. По правовой щеке его поползли слезы. – Пап, пап. Не плачь. Хорошо все будет, чего ты? И домой с радостью, и ...– а у самой уж тоже в груди встал ком, подступили слезы. Она вытянула носом, – Ты не спеши, время подумать есть. С трудом шевеля левой стороной губ, отец прошелестел: – К Софье... Отца загрузили в скорую. – Нам в Милаево, – объявила Ольга водителю. Гена посмотрел на нее с удивлением, отец – с благодарностью. Ольга стукнуть в новую дверь Софьи не успела. С заплаканными, но распахнутыми от счастья глазами, опухшим, но одухотворенным надеждой лицом, дверь открыла хозяйка. Она увидела подъехавшую машину скорой помощи из окна. – Софья... Посчитаете, что сваливаем на Вас инвалида? Но Софья ее уже не слышала, она, озаренная внутренним беспокойством, сразу начала суету. – Поможете, Оль... Зашли в комнату. Софья стягивала с кровати белье, вдвоем они быстро перетащили с кровати на диван в большую комнату матрас, застелили свежим бельем. – Вот, так-то лучше. Хороший матрас. – А вы как же без матраса? Пружины ж там. – А... постелю чего, – Софья махнула рукой, она уже шла к машине скорой. И Ольга наблюдала, как молча понимают друг друга эти двое. Как счастливы оба без слов. Она не стала задерживаться, попрощалась с отцом, обещала приехать завтра, на скорой и уехала. Отец – в надёжных руках. – Мам, прости! – она обняла мать. – Чего ты? Чего? Где он? – Мы отвезли его в Милаево. Так будет всем лучше, мам. Всем. Клавдия была не согласна. Ругала дочь на чем свет стоит, ругала мужа, разлучницу, переживала – что скажут люди, жалела утерянные деньги. Но через несколько дней успокоилась. И теперь уж утверждала, что так ей и надо, этой любовнице. Хотела мужика увести – вот и получай, выноси за ним... А Ольга, чтоб мать не тревожить, конечно, и не докладывыла, что ездит к отцу с Софьей частенько. Не докладывала и о том, что отец сначала сел, а вскоре встал, что лицо его подтянулось и говорит он уже почти нормально. Не говорила, что к концу лета стал гулять он с палкой по двору и мастерить кое-что мелкое руками. И когда в очередной раз за ней увязался дворовый пёс Венька, не погнала его. И Венька остался со старым хозяином, вертелся теперь под ногами отца. А Андрей с Софьей вечерами сидели на старой черной скамье. – Эх, Софьюшка, да разве это скамья! Жаль, так и не успел за лето... Разве смогу я теперь скамью сделать? – Так ведь и следующее лето придет, окрепнешь. Куда нам спешить? А мне с тобой и на такой скамье хорошо. Она опустила ему голову на грудь, а он потихоньку перебирал пальцами ее волосы. Столько дел тут еще. Огороженный поломанной чугунной решеткой двор, с зарослями измельчённой мальвы, большой опавшей липой и черной старой скамьей – теперь их с Софьей дворик. И права Софья – столько времени ещё у них. Так хорошо было им вместе. Автор: Рассеянный хореограф.

🐵Через 4 года бывший муж пришёл проверить, как я живу, и позеленел от зависти. 💚🔱🙌