Мудрые Цитаты

Отец прожил с нами 15 лет, а с новой семьёй — 30. Когда он состарился, приёмная дочь отправила его к нам. Все три дочери ему отказали... Мама с отцом прожили пятнадцать лет. Я — старшая, потом Люда, потом Танька. Мне было двенадцать, когда он ушёл к другой женщине. Ирина, коллега с работы, с дочкой от первого брака. Собрал чемодан в субботу утром. Мама стояла в коридоре, держась за стену. Мы трое сидели на диване и слушали: «Прости, Лена. Так будет лучше для всех.» Для всех. Для кого — для всех? Мама сползла по стене на пол, руки были как плети. Мне было двенадцать, и я не знала, как поднять маму с пола. Подняла. Отвела на кухню, налила чай. Танька сидела тихо, прижав к себе зайца (ей было . После этого дня она два года не плакала. Вообще. Психолог в школе говорил: эмоциональная блокада. Отец платил алименты. Ровно столько, сколько присудили, — ни копейкой больше. Чётко до последнего месяца, пока Таньке не исполнилось восемнадцать. Последний перевод — и всё. Как кредит закрыл. Закрыл и забыл. Ни звонков, ни открыток, ни подарков. Ни разу не приехал. Не пришёл ни на один выпускной, не видел ни одного аттестата. Я звонила ему первые два года — каждую неделю. Трубку брала Ирина: «Папа занят.» «Папа перезвонит.» Не перезванивал. Потом я перестала. Мама никогда про него плохо не говорила. «У папы другая жизнь, доченьки.» Без злости. Просто факт. Со второй женой он прожил тридцать лет. Ровно вдвое больше, чем с мамой. Своих общих детей у них не было. Но он вырастил Иринину дочку Олесю как родную — удочерил, дал фамилию, оплатил институт. Репетиторы, кружки, свадьба, помощь с квартирой. Потом Олесины дети — внуки. Дача, велосипеды, зоопарк. Настоящий, присутствующий дедушка. Для чужого ребёнка. Тянул и дочь и внуков, не жалея ни денег, ни времени. А для трёх родных дочерей — алименты по суду и тишина. Мне на свадьбу не подарил ничего. Даже не пришёл. Когда мы с сёстрами собирали деньги маме на лечение — он покупал Олесе машину. Когда мама умирала от рака — Танька уволилась и полгода ухаживала за ней. Мы с Людой прилетали из разных городов. На мамины похороны он не приехал. Узнал, сказал: «Жаль. Лена была хорошая женщина.» И не приехал. В марте позвонила Люда: — Вер, отец объявился... Олеся отказалась ухаживать за двумя стариками. Ирина — лежачая, её Олеся забрала к себе. Мать — забрала. А отца — нет. Сказала: «У тебя три родные дочери. Вот пусть они и ухаживают.» Приёмная дочь. Которую он удочерил, вырастил, выучил, которой квартиру помог купить, внуков нянчил. Тридцать лет была дочерью. А когда состарился — «ты мне не родной, у тебя есть родные». Он позвонил мне сам. Голос — старый, чужой: — Вера, это папа. Я уже совсем старый. Давление, диабет, больные ноги. Мне нужно, чтобы кто-то... Я готов приехать куда угодно. Хоть к тебе в Хабаровск. Хоть к тебе... в Хабаровск. К дочери, которую не видел тридцать лет. — А Олеся? Ты её вырастил. Удочерил. Тридцать лет она была твоей дочерью. — Олеся сказала — двоих не потянет. Мать забрала, а меня... — А тебя — к нам. К тем, про кого тридцать лет не вспоминал. — Вера, ты — моя дочь. Родная. Родная! Вспомнил слово. Тридцать лет Олеся была дочерью — без уточнений. А теперь, когда она отказала, — вдруг понадобилось слово «родная». — Я была твоей дочерью тридцать лет назад. Когда звонила каждую неделю, а Ирина отвечала: «Папа занят.» Когда мама работала на двух работах, чтобы прокормить нас. Когда ты покупал Олесе машину, а мы на автобусе ездили. Ты выбрал другую семью. А теперь, когда они отказались — вспомнил нас. — Вера, пожалуйста... — Нет. Люда сказала: «Нет.» Танька сказала: «Нет.» Три дочери. Три отказа. Он звонил ещё — Люда не брала трубку. Танька заблокировала номер. Тётя Нина, мамина подруга, позвонила:………. читать полностью 

Полковник решил проучить новую сотрудницу — но он не знал, чья она дочь Металлический засов лязгнул так, что у Инны заныли зубы. Дверь захлопнулась, отрезая полоску тусклого света из коридора. — Бросьте её к рецидивистам! — смеялся начальник колонии полковник Майоров там, за толстой сталью. Его грузные шаги становились все тише. — Пусть посидит со своими подопечными до утра. К завтраку вся дурь из башки вылетит! Инна прислонилась спиной к шершавой, выкрашенной масляной краской стене. Воздух в камере номер восемь был тяжелым. Пахло кислым хлебом, грязными вещами и крепким табаком, который въелся даже в бетон. Единственная лампа под потолком гудела, как растревоженный улей. На двухъярусных железных койках зашевелились тени. — Смотри-ка, мужики, начальство нам сиделку прислало, — хрипло протянул щуплый мужчина с верхнего яруса, свешивая татуированные руки. — Чего дрожишь, гражданка начальница? Инна выпрямилась. Форменная рубашка липла к лопаткам от пота. Рацию и газовый баллончик у нее забрали еще на вахте, когда Майоров решил наказать новую сотрудницу за то, что она отказалась закрывать глаза на воровство продуктов с кухни. — Сидеть на местах, — ровным, хорошо поставленным голосом сказала она. С нижней койки у окна медленно поднялась высокая фигура. Мужчина лет пятидесяти, с короткой седой стрижкой и глубокими складками у плотно сжатых губ. На нем была стандартная черная роба, но носил он её так, будто это не казенная тряпка, а его собственная броня. — Заткнись, Сиплый, — бросил он негромко, но щуплый мгновенно втянулся обратно на свою полку. Мужчина подошел ближе. Его глаза, выцветшие, внимательные, ощупывали Инну, пытаясь найти подвох. Степан Коршунов. Неформальный лидер этого блока. Тот самый человек, ради которого она поменяла фамилию, переехала в этот стылый северный поселок и надела ненавистную форму. — Майоров просто так своих людей в клетку не кидает, — произнес Степан. Голос у него был надтреснутый, с легкой хрипотцой. — Чего ты ему сделала? Продолжение истории