Елена Феллер

Надежда проснулась в полшестого, хотя будильник должен был зазвонить только в шесть. Так всегда бывало перед большими днями, когда впереди маячил длинный список дел. Она полежала минуту, глядя в темноту за окном, потом осторожно, чтобы не разбудить Владимира, выбралась из-под одеяла. Муж что-то пробурчал во сне и повернулся на другой бок. На кухне Надежда включила свет и прикрыла дверь. Чайник, плита, привычные движения рук. За окном ещё темно, только фонари во дворе светят жёлтыми пятнами на заснеженные машины. Двадцать восьмое декабря. До Нового года три дня, а готово только то, что она успела вчера: тесто для печенья в холодильнике, список покупок на столе. Владимир появился на кухне около семи, уже одетый, пахнущий одеколоном. Сел за стол, кивнул на чашку с чаем. — Что сегодня будешь делать? — спросила Надежда, наливая ему чай. — На завод съезжу, — Владимир взял чашку, не глядя на неё. — Документы надо отдать. Вечером вернусь. — Я про ужин спрашиваю. Что готовить? — Как всегда, — о

По возвращении из киноэкспедиции в город Горький Раиса Рязанова переступила порог их общей комнаты в коммуналке и поняла: врать не сможет. Муж, Юрий Перов, встретил её спокойно, по-домашнему, но вместо приветствия или вопроса о том, как рос сын пока её не было, услышал то, что боится услышать любой мужчина. Она призналась сразу. Сказала, что там, на съемках, случилось то, что перевернуло её жизнь, что она полюбила другого. Юра, человек на редкость порядочный и выдержанный, предложил не пороть горячку: "Ты не торопись, подумай". Но Раиса Рязанова и думать-то ни о чём не могла, кроме своей новой любви. "Поздно думать, Юра, надо разводиться", - сказала она. В тот момент ей казалось, что она летит в какую-то невероятную, сияющую высь, прочь от налаженного быта, от хорошего, но нелюбимого мужа, навстречу чувству, которое бывает раз в жизни. Она еще не знала, что этот полет продлится десять лет, будет состоять из редких встреч, унизительного ожидания звонков и обращения к любимому исключител

Поминки закончились, и в квартире повисла звенящая, оглушающая тишина. Последней ушла соседка, тетя Люба, суетливая женщина с вечно красным лицом, которая, уходя, прихватила со стола пару пирожков «для внука» и сочувственно похлопала Веру по плечу: — Держись, Верочка. Одна ты теперь осталась, сиротинушка. Мать-то какая женщина была! Кремень! Всё для тебя, всё в дом. Святая женщина. Вера закрыла за ней дверь и прислонилась лбом к холодному металлу. «Святая женщина». Эти слова царапнули слух, как гвоздь по стеклу. Вера не чувствовала себя сиротой в том смысле, который вкладывала в это слово соседка. Она чувствовала себя узницей, чей надзиратель внезапно исчез, оставив камеру открытой, но забыв объяснить, как жить на воле. Ей было сорок два года. У неё не было мужа, не было детей, не было даже кота, потому что у Нины Петровны была аллергия на шерсть (или она просто так говорила, чтобы не добавлять лишней грязи). Вся жизнь Веры была подчинена ритму жизни матери: её давлению, её болезням, е