Не жизнь - а смех

Сбежала от мужа-тирана к его брату, а когда тот погиб, вернулась отрабатывать свой грех побоями...

Хрупкая, с прозрачной бледной кожей и тяжелой копной прямых огненно-рыжих волос, Агата выделялась среди деревенских баб какой-то нездешней, пугающей красотой.
Ее муж, Степан, бывший вальщик леса, а ныне беспробудный пьяница, каждый вечер устраивал одно и то же представление. Набравшись дешевой водки, он вваливался в избу, грохал тяжелым кулаком по столу и рычал: «Агатка, а ну иди сюда!»
Тихо побить жену в четырех стенах ему было мало. Душа требовала размаха и зрителей. Намотав рыжие пряди на кулак, он волок тонкую жену через весь двор на улицу, к общественному колодцу. Бросал ее прямо в грязь или снег, в порванном платье, с разбитым лицом, и закуривал, наслаждаясь оханьем сбежавшихся соседок.
Защитники, впрочем, находились всегда. Местная почтальонка, грузная тетка Зина, не раздумывая, лупила Степана по хребту тяжелой брезентовой сумкой с письмами, бесстрашно матеря изверга на всю улицу. Получив пару увесистых ударов бляхой, Степан отступал, грязно ругался и уходил прочь, но стоило Зине скрыться, как он настигал бредущую домой Агату и снова гнал ее пинками.
Но если на крыльцо соседнего дома выходил кузнец Макар, расправа заканчивалась в ту же секунду. Огромному Макару достаточно было просто кашлянуть и хмуро сдвинуть брови. Степан тут же отпускал жену и, ссутулившись, семенил к своей калитке. Он прекрасно помнил, как пару лет назад Макар, устав от его криков, молча взял его за шиворот и окунул с головой в ледяную прорубь, продержав там ровно столько, чтобы хмель выветрился вместе со спесью. Связываться с кузнецом дураков не было.
Почему другие мужики не ставили Степана на место? В молодости он был первым богатырем на лесосеке, но водка сожрала его изнутри. В свои тридцать с небольшим он обрюзг, поседел и ссохся.
Агату он приметил еще девчонкой. Была в ней какая-то дикая, лесная грация. Она знала каждую травинку в тайге, умела заговаривать кровь и варила такие мази, за которыми к ней тайком ходила вся деревня. Ближайший фельдшерский пункт был за рекой, весной не доберешься, так что Агата заменяла всем врачей.
А как она роды принимала! Зайдет в баню к роженице, руки колодезной водой ополоснет, пошепчет что-то ласковое, погладит по животу — и боль как рукой снимает. И всегда ребеночек здоровым на свет появлялся. Посмотрит Агата на крошечную младенческую пятку и сразу матери скажет: «От воды его береги в отрочестве» или «К железу его тянуть будет». Только про то, сколько кому жить отмерено, молчала, хотя деревенские шептались, что и это ей ведомо.
Агата была не просто знахаркой. Она родилась ведьмой.
В их роду этот дар передавался по женской линии. Мать Агаты, Дарья, пыталась сломать судьбу. «Не буду я с травами шептаться да косые взгляды ловить!» — крикнула она своей матери в юности и выскочила замуж за первого встречного сплавщика, лишь бы уйти из дома. Жили они тихо, родили дочку.
Но от судьбы не уйдешь. Когда старая бабка впервые взяла на руки новорожденную рыжеволосую внучку, она удовлетворенно усмехнулась. С тех пор бабка стала дневать и ночевать в их доме. Она купала маленькую Агату в отварах полыни и чабреца, что-то бормотала ей на ухо, а девочка тянула к ней ручки и улыбалась.
Агата осталась сиротой в семь лет — родители сгорели в лесном пожаре, пытаясь спасти колхозную технику. Бабка забрала девочку к себе и передала ей всю свою науку. Грамоте Агата так и не выучилась, вместо подписи ставила крестик, зато язык леса понимала лучше человеческого.
Когда Степан посватался, старая бабка, уже почти не встававшая с печи, легко дала согласие. Хозяйство сыпалось, нужен был мужик, чтобы крышу перекрыть да дров наколоть. Степан тогда был работящим, дом быстро привел в порядок. Зажили они мирно.
А через год приехал с Севера двоюродный брат Степана — Игнат, моряк торгового флота. Статный, с обветренным лицом и смешливыми глазами. Как посмотрел он на Агату, так она и выронила чугунок из рук. Игнат погостил неделю, починил им забор, а на восьмую ночь исчез. Вместе с Агатой.
Степан от ярости топором изрубил в щепки ее прялку, а потом запил так, что чертям тошно стало.
Прошло полтора года. В один из промозглых ноябрьских дней калитка скрипнула, и на пороге появилась исхудавшая Агата. На руках она держала замотанного в шаль младенца. Налюбилась. Надышалась своим счастьем.
Вернулась она потому, что Игната больше не было. Их судно попало в жестокий шторм в Баренцевом море и пошло ко дну со всей командой. Это были самые счастливые месяцы в ее жизни, за которые теперь предстояло расплачиваться до конца дней.
Степан принял ее обратно, но с тех пор начал бить смертным боем. Сына Игната он ненавидел, называл не иначе как «морячком», но куском хлеба не попрекал. Агата не защищалась. Ни разу не подняла руку, чтобы отвести удар. Знала, что заслужила. Искупала свой грех кровью.
Деревенские первое время пытались ее судить. Как-то у колодца одна крикливая соседка бросила ей в спину: «Подстилка! Блудница рыжая! Притащила байстрюка, а теперь ходишь тут, глаза бесстыжие пялишь! Ведьма!»
Агата лишь остановилась, молча посмотрела на обидчицу своими прозрачными зелеными глазами и пошла дальше. А на следующее утро у крикливой бабы лицо покрылось такой жуткой зудящей коркой, что она на стену лезла. Через три дня прибежала к Агате в ноги падать. Агата кивнула, дала ей умыться заговоренной водой из ковша, и к вечеру хворь сошла на нет. Больше Агату никто не задевал.... читать полностью 

Врачи не верили, а он пел ей оперы в коме: история исцеления, в которую трудно поверить

Ночь. Дождь нещадно хлестал по асфальту загородного шоссе, смывая следы преступления. Сколько она пролежала там, в этой ледяной темноте, вжатая в мокрый битум рядом с искореженным велосипедом и разбросанными овощами из дачной сумки, знала только сама ночь. Удар был «слепым» и трусливым — сбил и уехал. Ее, уже почти неразличимую на дороге, в последний момент заметил водитель случайной легковушки. Успел выкрутить руль, визжа тормозами на обочину, выскочил, вызвал «Скорую» и автоинспекцию. Он же, бледный от пережитого шока, сопровождал ее в больницу, сжимая в кармане ее грязную матерчатую перчатку — единственное, что не улетело в кювет. Документов не было. Да и кто берет паспорт, отправляясь на грядки?
Так в дежурном отделении появилась «пациентка Икс». Безымянная, практически при смерти, без единого шанса на материальную поддержку родственников, которая в таких случаях критична. Удивительно, но хирурги развели руками: ни переломов, требующих спиц, ни гематом, просящих трепанации. Удары судьбы пришлись иначе: тяжелейший ушиб головного мозга и, как следствие лежания под ледяным дождем, — молниеносная пневмония. В ее далеко не юношеском возрасте этот дуэт звучал не как диагноз, а как окончательный приговор.
А на рассвете в коридоре появился он. Подтянутый, аккуратный, с благообразной сединой дедушка. Нашел ее чудом, обзванивая все приемные покои подряд.
— Я понял, — говорил он доктору тихим, вибрирующим от сдерживаемого горя голосом. — Когда моя Лидушка не вернулась вовремя с дачи, я понял: случилось что-то непоправимое. Она ведь никогда бы не заставила меня волноваться, обязательно бы позвонила… Я сразу подумал про машину. И поехал сюда, это же ближайшая больница к нашему кооперативу… Ах, господи, ну почему я отпустил ее одну, почему не поехал с ней…
Муж остался в палате. Безымянная «Икс» обрела имя — Лида, Лидушка, но не обрела сознание. Она просто лежала, не подавая никаких признаков осмысленной жизни, хрипло дыша в такт аппарату. А он… он ухаживал за ней безукоризненно. Всегда чисто выбрит, в свежей рубашке, неизменно вежлив с персоналом, корректен в вопросах. Дотошные медсестры быстро разузнали историю этой пары и, конечно, шепотом пересказали врачам.
Лида и Миша любили друг друга еще со студенческой скамьи. Понимали с полувзгляда, дышали в унисон. Но их счастью мешала тень прошлого. Они были из разных миров. Миша — отпрыск обедневших, но невероятно гордых польских дворян, успевший в детстве поучиться в Пажеском корпусе, хранивший манеры империи. Лида — дочь простого ремесленника, вечно грязного и подшофе. Для Мишиной матери и деда это был мезальянс, трагедия. Они поджимали губы, увещевали, но Миша выбрал Лиду. Перед самой войной они поженились, наперекор сословному спесивому снобизму.
Войну прошли вместе, но порознь. Он — в окопах на передовой, она — санитаркой в пекле медсанбата. Военная буря пощадила их тела, не задев осколками, но оставила след в душе: после бесконечных простуд, ледяных окопов и изнурительной работы Лидочка больше не могла иметь детей. Это угнетало их, пустота в доме звенела. И они решились. Взяли из детского дома кареглазого Андрюшу. А через пару лет — крошку Карину. Дети росли, родители работали на износ, давали образование, радовались первым успехам. Андрюша уже познакомил их со своей невестой…
Беда рухнула с гор. Андрей и Карина увлекались альпинизмом. Вместе ходили в походы, вместе пели у костра Высоцкого и Визбора под гитару. И вместе погибли под лавиной в Фанских горах. Как пережили это горе двое пожилых людей, старик не рассказывал. Но тишина в его глазах говорила о том, что эта лавина накрыла и их тоже. Они остались жить на этом свете, а их дети — лежать под общей могильной плитой для студентов-альпинистов…
— Вот вылечите мою Лидушку, и я вас удивлю, — любил говаривать старик врачам, поправляя одеяло жене.
В успех лечения мало кто верил. Упрямая вера мужа и профессиональный долг заставляли делать все необходимое, просто чтобы она продолжала дышать, чтобы хотя бы открыла глаза. Старик часами сидел у ее постели. Он показывал ей, ничего не видящей, фотографии детей, рассказывал маленькие, уютные тайны их тихой жизни — о том, как смешно проказничает усыновленный им котенок, как расцвели ее любимые фиалки на подоконнике, какой вкусный супчик получился у него сегодня… читать полностью