Цитаты. Афоризмы. Высказывания

У нас скоро некому будет учить детей. Андрей Гурулев о системе образования

Интервью о конфликте на Ближнем Востоке, образовании, самолетах и мессенджере «Макс».

Хиджаб в техникуме: правила важнее права на образование?

История из Лянторского нефтяного техникума быстро стала больше, чем спор про одежду. Девушку-отличницу, по словам семьи, отчислили из-за того, что она постоянно носила хиджаб. И теперь общество снова упирается в вопрос: кто и как устанавливает границы в образовании?
С одной стороны, у любого учебного заведения есть устав и правила внутреннего распорядка. В техникумах, особенно технических, дресс-код часто объясняют дисциплиной и безопасностью: одинаковые требования для всех, меньше конфликтов, меньше демонстративного “я особенный”.

Мы забрали телефон в феврале — и стало хуже. Какое решение сработало к маю

Март стал самым тихим месяцем за всё время, что мы жили под одной крышей.
Глеб садился завтракать, не здороваясь. Не грубил – просто не говорил ничего. Брал ложку, ел, смотрел в стол. Иногда водил пальцем по клеткам голубой скатерти – туда-обратно, туда-обратно. Я сидела напротив и думала: я девятнадцать лет объясняю родителям, как разговаривать с подростками. И не могу сказать ничего своему сыну.
Телефон мы забрали в феврале.
И стало хуже.
***
Идея была Романа.
Он пришёл с разговором в январе – спокойно, как умеет, без крика. Сказал: смотри, что происходит. Глеб садится за уроки в шесть вечера, в половину двенадцатого ещё не спит. Берёшь тетрадь – там три строчки. Берёшь телефон – там пять часов. Телефон – это яма, Оля. Мы теряем сына в этой яме.
Я слушала и кивала. Потому что в целом – была согласна. Нет, не в целом. Полностью. Глеб последние месяцы был где-то не здесь. Отвечал односложно. За столом смотрел мимо нас. Я списывала на возраст – пятнадцать лет, девятый класс, всё понятно. Но Роман видел иначе: конкретно, без лишних слов. Телефон мешает. Убрать телефон.
Мы предупредили Глеба в январе. Сказали: или сам регулируешь, или мы забираем до конца четверти. Он пожал плечами и ушёл к себе.
В феврале, на четырнадцатое, я зашла вечером и взяла телефон с тумбочки. Без скандала. Он смотрел, как я это делаю, и ничего не сказал. Только глаза у него стали – не злые, нет. Пустые.
Я помню, что прошла мимо его полки. Там стояли три модели локомотивов – маленькие, аккуратные, один с красными колёсами. Он собирал их ещё в шестом классе. Я тогда радовалась: хорошее хобби, руки занять, голова работает. Потом они просто стояли. Я к ним привыкла, как привыкают к обоям.
Прошла неделя. Потом ещё.
Глеб перестал разговаривать полностью. Не демонстративно – он не хлопал дверьми и не кричал. Он просто замолчал, как выключают свет в пустой комнате. Утром – завтрак в тишине. Вечером – уроки, ужин, комната. Я говорила: как дела в школе? Он говорил: нормально. Я говорила: что-нибудь случилось? Он говорил: нет. И снова тишина.
Роман нервничал по-своему. Стал говорить с Глебом чуть громче, чем обычно – не кричать, но как будто увеличил громкость, думая, что так лучше слышно. Глеб в ответ говорил ещё тише.
Мне не давала покоя одна мысль. Я умею видеть подростков – не всех, конечно, но многих. За девятнадцать лет в школе у меня было всякое: дети, которые замыкались, дети, которые взрывались, дети, которые прятали боль за агрессией. Я знала, как с ними работать. Не по учебнику – по практике. И весь этот опыт сейчас был совершенно бесполезным. Потому что напротив меня сидел мой собственный сын, водил пальцем по клеткам скатерти и молчал, а я сидела напротив и не понимала, с чего начать.
А ещё я думала о том, что это выглядит со стороны. Учитель биологии – знает наизусть, что подростковый возраст это период сепарации, и что конфликт в это время естественен, и что задача родителя – не давить, а удерживать связь. Знает. На родительских собраниях объясняет. И сидит на своей кухне, не зная, как заговорить с собственным сыном.
Нина Васильевна заметила сразу – в первый же день после каникул.
– Ты сама не своя, – сказала она в учительской. Не спрашивая.
Нина ведёт математику двадцать восемь лет. Говорит редко, но точно – у неё нет привычки тратить слова впустую. Я рассказала. Не всё – просто суть: взяли телефон, стало хуже.
Она налила себе чай и спросила:
– А ты смотрела, что он там делал?
– В каком смысле?
– В прямом. Что именно. Не «сидел в телефоне» – это я и так понимаю. Что конкретно он там делал по пять часов.
Я подумала.
– Игры, наверное. Видео какое-нибудь.
Нина посмотрела на меня долго. Ничего не сказала. Взяла тетрадь и ушла на урок.
Я осталась с этим вопросом.
На самом деле – я не знала. Я видела: сидит в телефоне, долго. А что именно – не смотрела. Мы с Романом обсуждали проблему, не вникая в содержание. Как будто важен был сам факт: много, слишком много. А что там происходит – это как-то само собой предполагалось. Игры. Видео. Мусор.
В середине марта пришло уведомление в «Моей школе».
Я посмотрела на экран своего телефона, и что-то сжалось под рёбрами. Две двойки. Математика и русский. Глеб никогда так не учился – не отличник, конечно, но крепкий хорошист. Я открыла журнал: обе в марте. Телефона уже не было три недели.
Значит, дело было не в телефоне. Или не только в нём.
Правильно ли мы поступили? Я прокручивала этот вопрос каждый вечер. И не находила ответа, который меня устроил бы.
***
Апрель начался с дождя и с того, что Глеб не пошёл в школу, сославшись на температуру. Температуры не было. Я потрогала лоб – сухой, нормальный. Он смотрел в потолок и молчал. Я не стала спорить. Отпустила.
Роман вечером сказал: надо поговорить с ним нормально. Я ответила: надо. Мы оба понимали, что пока не умеем.
На следующий день я достала его телефон из ящика. Не чтобы читать переписки – у меня есть принципы. Но вопрос Нины не уходил, и я решила: просто посмотрю. Что там было. Что он делал по пять часов в день.
Я открыла Telegram.
Первое, что увидела – список каналов. Много всего, как у любого. Но один был закреплён вверху. Назывался «Локомотив 1:87».
Я нажала.
Это был его канал.
Я поняла это сразу – по первому же посту. Он написал от первого лица: «Сегодня разобрал маневровый ТГМ4, покажу, что внутри». Под постом было фото – локомотив на белом листе, снятый сверху, очень аккуратно, с хорошим светом. И такой же выдержанный текст: что за модель, масштаб один к восьмидесяти семи, производитель, что не так с оригинальными колёсными парами.
Я листала вниз.
Постов было много. Каждые два-три дня – новый. Фотографии, которые он явно учился делать: первые неровные, последние уже почти профессиональные. Тексты – дотошные, по-настоящему толковые. Он писал о железнодорожных моделях так, как я пишу о строении клетки: точно, по делу, без воды.
Триста двенадцать подписчиков.
Последний пост – двадцать второе февраля. Через восемь дней после того, как я взяла телефон.
Я нашла самый первый пост – октябрь прошлого года. Там было неловкое фото и короткий, почти стеснительный текст: «Начинаю вести канал про железнодорожные модели. Буду рад единомышленникам». Под этим постом было семь подписчиков. Семь – и он всё равно продолжил.
В комментариях были взрослые мужчины – судя по фотографиям, сорока-пятидесяти лет. Они обсуждали детали с ним как с равным. Один написал: «Молодой человек, откуда такие знания в вашем возрасте?». Глеб ответил: «Читаю, смотрю, собираю». И ещё один – постоянный, с аватаркой в виде паровоза – писал под каждым постом что-нибудь по делу. Под последним написал: «Куда пропал, ждём». Это было в конце февраля. С тех пор – тишина со стороны канала.
Я сидела на кухне и держала телефон двумя руками.
Как я могла не знать? Он жил этим. По пять часов в день – не в игры, не в видео. Он работал. Фотографировал, писал, отвечал на вопросы людям, которые старше его на тридцать лет и относились к нему всерьёз. Он строил что-то своё. И я взяла это и положила в ящик комода.
Роман приехал в восемь вечера. Я ждала его на кухне.
Дала телефон молча. Сказала только: «Читай».
Он читал долго. Я смотрела на него – как листает, как щурится, чтобы лучше видеть мелкий шрифт. Потом он дошёл до комментариев. Потом вернулся к первому посту.
Положил телефон на стол.
– Я не знал, – сказал он.
Больше ничего.
Мы сидели молча. За окном шёл апрельский дождь, редкий и неторопливый. Я думала о трёх локомотивах на полке в его комнате. О том, что они стоят там с шестого класса, а я каждый день прохожу мимо и не вижу. Думала о том, что Роман говорил: «телефон – это яма» – и был прав насчёт симптома, и ошибся насчёт причины. И я тоже ошиблась. Мы оба видели – много времени в телефоне. Мы не спросили – зачем.
Ведь это был такой простой вопрос. Зачем?
Роман поднялся из-за стола, не сказав больше ничего. Мне даже стало жаль его – он тоже ошибся из страха, не из равнодушия.
***
С Глебом я решила говорить сама. Без Романа – не потому что он не нужен, а потому что с отцом Глебу сначала нужно помириться иначе, постепенно. Это я понимала.
Я зашла вечером, постучала – он уже привык, что я стучу. Он лежал на кровати с книгой, хотя по тому, как быстро взял её, было видно: секунду назад просто смотрел в потолок.
Я села на край кровати. Положила телефон между нами экраном вниз.
Он посмотрел на телефон. Потом на меня.
– Я смотрела канал, – сказала я. – «Локомотив 1:87». Триста двенадцать подписчиков.
Он ничего не ответил. Только скулы чуть напряглись.
– Почему ты не сказал нам?
Молчание. Потом:
– Вы бы всё равно не поняли.
– Попробуй.
Он немного помолчал. Отложил книгу.
– Я знал, что вы скажете: опять телефон. Не – что ты там делаешь, интересно, расскажи. А – сколько сидишь, ложись спать. Вы так всегда.
Я не стала спорить. Потому что он был прав.
– Когда ты начал?
– В октябре. Сначала просто фотографировал для себя. Потом решил выложить. Один пост, другой. Стали подписываться.
– Я видела комментарии. Там взрослые с тобой говорят как с коллегой.
Он чуть дёрнул углом рта – не улыбка ещё, но что-то похожее.
– Виталий Петрович пишет с ноября. Он из Екатеринбурга, у него коллекция – триста моделей. Говорит, что я разбираюсь.
– И разбираешься?
– Ну, – сказал он. – Стараюсь.
Я посмотрела на полку. Они стояли там же, где всегда – один с красными колёсами.
– Тот, с красными – сам собрал?
– Сам. В шестом классе. Отец тогда привёз из командировки – там в магазине продавали.
Первый раз за всё это время он сказал «отец» без паузы.
– Глеб, мы ошиблись. Я и папа. Мы не спросили, что именно ты делаешь. Видели – много. Решили убрать. Это было неправильно.
Он молчал.
– Я не говорю, что пять часов в телефоне – это норма. Это по-прежнему много. Но мы должны были сначала спросить.
– Двойки, – сказал он негромко. – Я знаю. Исправлю.
– Я сейчас не про двойки.
Он посмотрел на меня. По-настоящему – первый раз за два месяца.
– Ты злишься? – спросила я.
– Был.
– А сейчас?
Немного подумал.
– Пока не знаю.
Это было честно. Я взяла телефон и положила ему на колени.
– Держи. Мы договоримся об условиях – нормально, как взрослые. После девяти откладываешь. В учёбе без провалов. Остальное – твоё.
Он взял телефон. Не тут же открыл – просто подержал.
– Мам, – сказал он.
– Что?
– Там канал, наверное, уже умер. Три месяца без постов.
– Не умер. Я проверила. Тот, с паровозом, неделю назад написал. Ждёт.
Он посмотрел на экран. Разблокировал. Нашёл канал. Читал что-то – я не спрашивала.
На следующий вечер Роман пришёл к нему сам. Я не слушала под дверью. Только слышала голоса: сначала короткие реплики, потом что-то длиннее, потом тишина. Роман вышел, прошёл на кухню, налил воды.
– Он говорит, в райцентре есть клуб, – сказал Роман. – Железнодорожное моделирование. Собираются по субботам.
– И?
– Я сказал, что отвезу. Если хочет.
Я смотрела на него.
– Хочет?
– Сказал: можно попробовать.
Для Глеба это почти «да».
В мае, в первую субботу, они уехали вместе в половину десятого. Роман занёс сумку с тремя локомотивами – Глеб завернул их в тряпочку, аккуратно. Я смотрела из окна, как они садятся в машину. Глеб что-то сказал – Роман ответил, и сын кивнул. Больше не поворачивался.
Вернулись в шесть вечера.
За ужином Глеб рассказывал про клуб – что там макет два на три метра, с горами и туннелями, что Виталий Петрович оказался из нашего района, просто давно переехал в город. Говорил быстро, перескакивал с одного на другое, потом останавливался: «Ну, вам, наверное, неинтересно». Роман говорил: «Интересно, продолжай». И он продолжал.
После ужина Глеб принёс телефон и сел рядом со мной на кухне.
– Смотри, – сказал он.
На экране был новый пост в канале. Фотография – локомотив на макете, в туннеле, снятый снизу вверх. Очень красиво. И подпись: «Сегодня был в клубе "Перегон" в Сосновке. Помогал мастер Виталий Петрович. Говорит, что я уже не новичок».
Я читала и чувствовала что-то очень конкретное. Не гордость – нет, это слишком простое слово. Что-то сложнее: что мой сын нашёл человека, который ему нужен. Нашёл сам. Не потому что я организовала, не потому что школа помогла. Сам – через свой канал, через свои посты, через пять часов в день, которые мы называли ямой.
Я положила телефон на голубую клетчатую скатерть. Экраном к нему.
– Хороший снимок, – сказала я.
Он забрал телефон. Но не ушёл – остался сидеть рядом. Мы ещё немного помолчали. Только это уже было другое молчание – не февральское, не мартовское. Просто тихо.

Отчислить за травлю можно только с 15 лет: школа бессильна или так и должно быть

Эксперт напомнила: исключить школьника за систематические нарушения дисциплины, включая буллинг, можно только с 15 лет — и только после целого “маршрута” комиссий и документов. Формально это про защиту прав ребёнка. А по ощущениям учителей и родителей — про то, что школа часто остаётся один на один с агрессией.
Логика закона понятна: государство не может просто выбросить подростка на улицу. Даже если он ведёт себя разрушительно, обучение должно продолжаться — иначе получим ещё больше проблем. Поэтому и возрастной порог, и процедура с проверками, заседаниями, приказами, и обязанность устроить ребёнка в другое место.

Все российские школы перешли на MAX, заявил Кравцов

Кравцов заявил, что все российские школы перешли на национальный мессенджер MAX — это более 20 миллионов учителей и школьников. Обещают защищённость и удобство: дневники, задания, поступление в сад и школу — всё в одном месте. Звучит как порядок, но у родителей и учителей сразу появляются свои “но”.
Сильная сторона очевидна: единый канал связи. Меньше хаоса из десяти чатов, меньше “я не видел”, меньше разнобоя платформ. Если MAX реально стабилен и защищён, это может снизить нервозность и упростить школьную рутину.

"Я живу, буквально, на хлебе и воде" или что не так с российским образованием (полная версия)

А какая зарплата у вас в школе за 2 ставки?