Жизненные истории

Всe в paдoсть, дaжe кoгдa снeгу стoлькo нaвaлит, чтo нe пpoйти пo мaлeнькoму двopику. Лoпaты в pуки – и пoшлa paбoтa. Для нaчaлa paсчистишь узкую тpoпинку, зaтeм paсшиpяeшь, нaкoнeц, свoбoдeн двop oт зимниx пoдapкoв, мoжнo гpeться в тeплoм уютнoм дoмикe и пpo пoгoду paзгoвapивaть. Никтo к супpугaм нe пpиxoдит, дa и ктo пoйдeт в глуxoe мeстo, зa кoтopым нeт ничeгo, кpoмe скучныx нeвыpaзитeльныx кустoв? Зимними вeчepaми oглoxнуть мoжнo oт тишины, и кaжeтся, чтo нeт ни гopoдa, ни людeй, ни сaмoгo миpa. И тoгдa дa здpaвствуeт eгo вeличeствo тeлeвизop! Нoчь, мopoзнaя и звeзднaя, сидят супpуги нa дивaнe, тeлeвизиoннoй пepeдaчeй увлeчeны. Стук услышaли, oт нeoжидaннoсти вздpoгнули. Пoдумaли – пoкaзaлoсь. Нo стук пoвтopился, нaстoйчивый, нo кaкoй-тo слaбый, слoвнo peбeнoк пpишeл. Окнa зaмepзли – ничeгo нe виднo. Испугaлись супpуги: ктo этo нa улицe? Вдpуг злoй чeлoвeк, мoлoдoй и сильный? А у мужa мaлo сил – вoзpaст ужe, нe спpaвиться с нaпaстью. Дeлaть нeчeгo, нaкинули стapeнькиe пaльтo, вышли, тиxo, пoчти шeпoтoм, спpaшивaют: «Ктo здeсь»? Муж oпoмнился, чтo нe шeптaть нaдo, a кpикнуть зычным мужским гoлoсoм – пусть тe, ктo нa улицe, испугaются. И кpикнул, кoнeчнo. Оттудa: «Откpoйтe, пoгибaю я». Окaзaлoсь – пapeнь мoлoдoй, пьяный, нa нoгax нe стoит. Сxвaтили пoд pуки, зaтaщили в дoм, a oн eлe дышит, вся oдeждa зaмepзлa, oсoбeннo штaны. Нaлилa тeплую вoду жeнщинa, мужчинa paздeл пapня, пoлoжил в вaнну, пoмoгaть стaл. Пpиxoдить в сeбя стaл, xмeль вывeтpился. Пpишлoсь свoe бeльe дaть, свoю стapeнькую oдeжду. Вoзились с ним дo глубoкoй нoчи, чaeм гopячим oтпaивaли. Всe этo дeлaли, вoпpoсы нe зaдaвaли, сaм paсскaзaл, кoгдa oпoмнился. Был у дpузeй, кaкaя улицa? Нe пoмнит. Ссopa вспыxнулa, пoчeму? Тoжe вoн из пaмяти. Тoлькo oкaзaлся в нeзнaкoмoм мeстe, ни дeнeг, ни тeлeфoнa – ничeгo. Видимo, всe пoтepял. Зaмepзaть нaчaл, пьянaя гoлoвa сooбpaзилa, чтo гибeль нeдaлeкo. И вдpуг увидeл спaситeльный oгoнeк в нoчи. Утpo нaступилo, пpoснулся пapeнь, встaл с paсклaдушки, стыднo eму. Супpуги нaд зaвтpaкoм суeтятся. Нaд плитoй paзвeшaннaя oдeждa – пoчти высoxлa. Сeли зa стoл, мoлчит пapeнь, нe знaeт, чтo в тaкиx случaяx гoвopят. Жeнщинa спpoсилa пpo мaть и пpo oтцa, кивнул гoлoвoй – eсть, oбa. И снoвa жeнщинa: «Они с умa сoшли, нeсчaстныe. Нeмeдлeннo oдeвaйся». И вызвaлa тaкси. Уexaл, нe пoблaгoдapив. Вepнулся чepeз нeдeлю, oглядeлся, слoвнo в пepвый paз видит. Пoдoшeл к жeнщинe, встaл пepeд нeй нa кoлeни, гoлoву нaклoнил. И мужчинe пoклoнился в нoги. Дeньги зa тaкси вepнул. И тут слoвa, чтo oни спaситeли, чтo зaнoвo poдился. А жeнщинa тoлькo oднo скaзaлa: «Пoжaлуйстa, нe пeй бoльшe». И этo пo-мaтepински пpoзвучaлo, и стoлькo эмoциoнaльнoй силы в кopoткиx слoвax! Сынa, кoнeчнo, нe oбpeли, нo пoявился мoлoдoй чeлoвeк с нepaвнoдушным сepдцeм. Ктo, кaк гoвopится, нe oшибaeтся? Кaк poдствeнник, кaк мoлoдoй дpуг, нa кoтopoгo нaдeяться мoжнo. И вeчepaми, кoгдa oсoбeннo тиxo, пoзвoнит мужчинa, спpoсит: «Димкa, кaк у тeбя дeлa»? И услышит: «Всe xopoшo, скopo к вaм пpиeду. Сoскучился. Вы oбa в тaкoй мopoз никудa нe xoдитe, пpиeду, всe пpинeсу, чтo нaдo. Бepeгитe сeбя, oбeщaeтe»? Автop: Гeopгий Жapкoй

Во время блокады эту маленькую девочку эвакуировали из Ленинграда. Леночка ее звали. А фамилию свою она забыла, такая она была маленькая и измученная. Она потеряла всю семью; маму, бабушку, старшего братика... А ее нашла специальная бригада истощенных девушек — тогда ходили по квартирам страшной блокадной зимой, искали детей, у которых погибли родители или при смерти были... Вот Леночку нашли и смогли отправить в эвакуацию. Она не помнила, как детей везли в тряском грузовике по льду, не помнила, как попала в детский дом; она маленькая была. Как истощённый гномик с большой головой на тонкой шейке... И она уже не хотела кушать. Такое бывает при дистрофии. Она лежала в постельке или сидела на стульчике у печки. Грелась. И молчала. Думали, что Леночка умрет. Много детей умерло уже в эвакуации; сильное истощение, и нет сил жить и кушать. И играть. И дышать... И одноногий истопник, фронтовик дядя Коля лет двадцати от роду, свернул из старого полотенца куклу. Как-то подрезал, свернул, пришил, — получилась уродливая кукла. Он химическим карандашом нарисовал кукле глазки и ротик. И носик-закорючку. Дал куклу Леночке и сказал серьезно: «ты, Леночка, баюкай куклу. И учи ее кушать хорошо! Ты теперь кукле мама. И уж позаботься о ней получше. А то она болеет и слабая такая. Даже не плачет!». И эта Леночка вдруг вцепилась в куклу и прижала ее к себе. И стала баюкать и гладить тонкими ручками. А за обедом кормила куклу кашей, что-то шептала ей ласковое. И сама поела кашу и кусочек хлебца, — кормили не разносолами в эвакуации... Ну вот, Леночка и спала с куклой, и у печки ее грела, обнимала ее и хлопотала о кукле. Об уродливой кукле из старого полотенца с нарисованными глазами... ... Девочка выжила. Потому что ей нельзя было умереть; надо заботиться о кукле, понимаете? Когда надо о ком-то заботиться, — это огромная сила жизни для некоторых людей. Для таких, как эта девочка. Которая стала медсестрой потом и прожила долгую жизнь. И руки ее были всегда заняты. А сердце — наполнено... Анна Кирьянова 🩷 Оставь любую реакцию 😊 Это лучшая благодарность для нас! 🔥 И не забудьте подписаться! Впереди еще много новых увлекательных историй!

Марина оцепенела, перестала стучать. А потом решила, что Светка врёт. Этого просто не могло быть. Она размахнулась и сделала вид, что бросает в них мяч, девчонки приосанились, прикрылись. – Врешь! – мяч она не бросила, сделала вид, что и внимания не обратила на эти глупые слова, развернулась и направилась со стадиона. – А вот сама увидишь, – крикнула ей в спину Светка и добавила уже тише, – Вот уж семейка! А у Маринки аж в глазах потемнело от слов этих. Как это? Как это – другая мама? Она вспомнила, как старательно отец выпроваживал ее в пионерский лагерь. Стиснула зубы. Этим вечером ни с кем она не разговаривала. – Марин, ты чего? Враки это. Ты ж знаешь – сплетники эти Самойловы, – уговаривала ее Иришка, одноклассница и подружка. А у Марины теперь потели руки при мыслях о доме. Как там? Неужели это правда? Не может быть! Мама умерла прошлой весной. Непонятно и неожиданно. Просто заболела, легла в больницу и вернулась уже в гробу. Все вокруг плакали, причитали, о том, что бедная ее мама слишком рано ушла. Жалели и ее. Но особенно плохо было бабушке Римме, Марина была с ней рядом. В тот день на похоронах людей было очень много. Они шли и шли, не давая побыть с мамой наедине, они заполонили двор и улицу. Они превратили прощание с мамой в шествие. Лишь потом пришло осознание, что мамы нет и уже не будет. Маринка до холодов бегала на кладбище, украшала мамину могилу цветами и молчала. Что говорить, если мама уже не услышит. Вопросов к маме осталось много. Так неожиданно она ушла ... Марина знала – маму будет помнить вечно. Они с папой – будут помнить и любить. На стену повесили ее портрет. Мама была обычной мамой... В меру старательной, в меру строгой, в меру жалеющей. Им с папой без нее было, конечно, плохо. Хозяйство шло вяло. К майским остались немытыми окна, подзапустился огород, хоть папа и старался. Даже куры погрустнели, хоть вроде ничего у них не изменилось. Но Марине казалось, что это временно – просто потому, что отец очень грустит по маме, а пройдет время и все наладится. О маме она говорила больше с бабушкой, чем с отцом. Бабушка Римма, мамина мама, жила на другом краю села, но Маринка бывала у нее частенько. После смерти дочери она сдала, но Маринку всегда привечала. – Ох, сирота ты моя. Как без матери-то теперь? *** Из лагеря их привезли на автобусе в райцентр. Встретила их сначала баба Клава, Ирина бабушка. Отец Марины опаздывал. Она обняла внучку, а потом и Марину. – Да-а, Мариночка! Бедненькая ты моя. Видать, такова судьба твоя сиротская. Ты уж постарайся – больно-то к сердцу обиду не принимай. Я вот тоже в свое время досыта натерпелась от мачехи. Мачеха-то ведь матерью никогда не станет, как не крути. И вроде ласковые эти слова должны быть приятны, но на душе от них стало горько и тяжко. Отец приехал на председательском уазике. Работал он агрономом. Раньше был он человеком жизнерадостным, весёлым. Но после смерти мамы как будто осел, ссутулился. Вот и сейчас Марина обратила внимание на его поникшие плечи и глаза, в которых таилась вина. Этот взгляд говорил больше, чем слова бабы Клавы. Правда всё – женился он. Они высадили по дороге Ирину с бабой Клавой и подъехали к дому. Окна чисто сияли, и сквозь стекла зеленели новые незнакомые цветы. Во дворе колыхались белоснежные простыни и висело ещё что-то яркое и незнакомое. Отец обернулся к ней. – Марин, там ... Понимаешь ... Я не очень хорошо поступил, что не сказал тебе обо всём заранее. Но ты должна меня понять. Дом без женщины – сирота. Мы же с тобой вдвоём не справляемся с хозяйством. Да и тебе нужна мама. – Мне? – Маринка подняла глаза, – Мне не нужна! Мне только моя мама была нужна. Больше никакая. Отец опустил голову, помолчал. – А ты попробуй. Постарайся привыкнуть к ней. Ульяна – хорошая женщина. С того самого момента, как услышала Марина это имя, стало оно ей ненавистно. Она насупилась, отвернулась... – Прогони ее, пап... Они встретились. Высокая, голубоглазая, стройная, с немного испуганной улыбкой, она торопливо шагнула навстречу, протянула руку. Маринка отвернулась, начала снимать обувь. Женщина засуетилась, стала ставить на стол тарелки, фрукты. На их с мамой стол! И голубая ваза с фруктами – мамина ваза. – Мойте руки, все готово. Сейчас, я быстро и чай заварю... Этой своей чрезмерной суетливостью, излишней угодливостью она сразу опротивела Марине. А потом в дом вбежала девочка лет пяти, немного растрёпанная и чумазая. Она мало походила на мать. Была смуглой, темноволосой с глазами – черными пуговками. – Женечка, ты опять лазала на черешню? Знакомься. Это твоя сестричка Марина. – Ох! – девочка вскрикнула на выдохе и, не разуваясь, кинулась к Марине, обняла за талию, прижалась головкой. Такая чужая и неприятная Марине девочка... Такие объятия были неожиданными. В одной руке Марина держала вилку, в другой – хлеб, она подняла руки и с удивлением смотрела на девочку. – Жень, Женечка, – видя неловкость ситуации, позвала дочку мать, – Ты даже не умылась. Ступай в ванную. Все сели за стол. Марина молчала, на вопросы о лагерном отдыхе не отвечала. Ела неохотно, глаза – на мокром месте. А потом и вовсе встала и, не сказав ни слова, ушла в свою комнату. За столом зависло неловкое молчание. Даже маленькая Женя ничего не сказала, только вертела головой, смотрела на мать вопросительно. Отец понурился ещё больше. И в комнате Марины было все как-то по-другому. Вещи в шкафу наглажены, постель – с новым бельем, на столе – порядок. "Она и сюда сунулась!" Маринку разбирало зло, она схватила подушку и бросила ее в стену. Из дома захотелось уйти. Она отсиделась, а потом вышла во двор, позвала отца. Он с новой женой убирался в сарае, и сейчас как-то по молодому перепрыгнул невысокую изгородь, подошёл к ней. – Я у бабушки буду жить! Я с предателем жить не хочу. Она развернулась, пошла к калитке. – Марин! – отец окликнул, но она не остановилась, шла дальше, – Марин, бабушка в больнице. Её дома нет. – Что? – она остановилась, оглянулась. – Да нет-нет. Ничего страшного. Просто планово. Ты ж знаешь – давление у нее, вот и легла. Послезавтра съездим. Сегодня-то уж была у нее Ульяна. – Ульяна? По мнению Маринки, как раз бабушка эту Ульяну должна ненавидеть больше всех, ведь она заняла место ее умершей дочери. – Да... Покушать ей отвезла, проведала. Погоди уж от нас уходить. Нету ее дома, – отец говорил это так спокойно, как будто совсем и не был против, чтоб Маринка жила с бабушкой. Так, значит. Она для него стала кем-то второстепенным, а "эта" ... Маринка чуть не заревела, повернулась и побежала прочь. Она направилась на кладбище. Вот только легче там не стало. Мама не могла дать совета. Маринка просидела там с полчаса и поплелась домой. И село уже не казалось таким родным и приветливым, и встречные люди смотрели на нее по-особенному. Да, она – сирота. Сирота, живущая с мачехой. Наверняка ее все жалеют. И почему-то сиротство ощутилось именно сейчас, когда в доме появилась "эта". Была она раньше в своем доме хозяйкой, а теперь в ее шкафы лезет эта тетка, мамиными кастрюлями пользуется, их заготовки достает из подвала и в их ванной полощет свою дочечку. А главное – папа... Он смотрит на нее совсем не так, как смотрел на маму. В отношениях мамы и папы не было ничего особенного, ничего такого любовно-романтичного. Говорили они о деньгах, о домашних делах, о работе, о соседях. Беседовали серьезно или со смешком, но как-то обыденно и естественно. А эту Ульяну папа слушает, подняв брови, вникает в каждое слово, и сразу бросается делать то, что она попросила. Он больше не любит маму! Это факт. А значит и ее, дочку свою, не любит. Теперь он любит "этих"... Прошло несколько дней. Маринка сидела в своей комнате. Она отказалась обедать вместе со всеми, хватала потом прямо из кастрюль, что придется, и по большей части, когда дома никого нет. Она отказывалась помогать в хозяйстве, собрала в сумки свои вещи. Она ждала бабушку. Правда, чтоб не умереть с тоски, ходила к Ирине, но и с ней не хотелось говорить об "этой". Её раздражали любые вопросы о новой жене отца, о делах домашних. Настроение было пакостным, и в конце концов с Ириной она поссорилась тоже. Маленькая Женя первое время пыталась с ней заговорить, показывала ей свои игрушки. А потом Маринка услышала, как мать говорит ей: – Дай Марине время. Время... Зачем ей время? Время не поможет. Они думают, что она привыкнет, а она не привыкнет. Вот – на стене висит портрет ее мамы, и нет и не может быть у нее другой. Она смотрела из окна, как Женечка пытается залезть на ее любимую черешню. Нога ее соскальзывала, а Маринка радовалась – вот и хорошо. Это ее черешня. Ульяна пыталась научить дочку работать тяпкой, но девчонка была совсем бестолковой. Маринка вдруг поймала себя на мысли, что очень завидует этой малявке. У нее-то как раз все хорошо: мама жива, да ещё и нашла ей хорошего папаню – её отца. Вернее, лишив её отца. Хотя теперь уж Маринка и сомневалась, что отец хороший – он предал память о маме ... Однажды увидела она в щелку, как эта тетка стоит перед маминым портретом. Она стояла минуты две, смотрела на маму, а потом протёрла по периметру портрет тряпкой. Маринку опять разбирало зло! Как смеет касаться она этого портрета! – Мариш, я пончиков творожных испекла, они у меня вкусные выходят. Все хвалят. Попробуешь? – заглядывала Ульяна к ней в комнату. – Я не ем творог. – Так ведь там не только творог, там... – Вы мешаете, неужто не видно? Я читаю! И вообще, отстаньте! И мамин фартук снимите! Это – не Ваш! – Маринка почти кричала. Отец вечерами звал ее к телевизору, и когда звал слишком настойчиво, она хлопала дверью, уходила на улицу. – Может всыпать ей? – услышала однажды. – Что ты, Витя! Тяжело ей, погоди чуток. Марина старалась по улицам вечерами не бродить, не сидеть на скамейках. Уже пошел слух по селу, что в их семье нету ладу. На нее оглядывались, шептались, жалели и осуждали. Но больше жалели. – Так, чай, заездили девчонку, – услышала она в спину. Хотелось обернуться и закричать: "Да никто меня не заездил! Пусть только попробует!" Маринка по проулкам уходила к реке. Там под бережком нашла она уютное место, смотрела на закат, на то, как садилось и никак не могло сесть солнце. Оно всё цеплялось за крыши домов, за деревья, а потом усаживалось, как яйцо на сковородке - горизонте и таяло. И долго ещё чувствовалось его присутствие на окрашенных свечением макушках деревьев. Однажды во дворе окликнула ее Ульяна: – Марин, ты не поможешь мне? – она взялась за один конец клеёнки на теплице и никак не могла завернуть его, теплица была высокая, нужна была помощь второго человека. – Нет. Марина шла со двора. – Марин, ну, зачем ты так? Я же ничего плохого тебе не сделала, – у Ульяны кончалось терпение. – Не нравлюсь? – Марина обернулась, шла спиной, смотрела с вызовом, – Так найдите себе другого мужика с хорошей дочкой, а лучше вообще без детей. А это, – она махнула рукой, – Мой дом! – А я думала мы с тобой завтра вместе к бабушке съездим. – Я с папой съезжу. Но папа к бабушке не поехал. – Работы много, Марин. Да и что мне делать в женской палате? Был я, неловко. С Ульяной чего не хочешь? Не кусается она. – С ней не поеду! Как ее только бабушка терпит! – Терпит как-то. Бабушка – женщина мудрая. – А я, значит, дура набитая, да? – Ну, не такая уж дура... – А ты ... ты... ты – предатель! Ты маму предал! Я тебе никогда этого не прощу! Она убежала в свою комнату, уткнулась в подушку и долго плакала. Плакала до опухших глаз, жалея себя. К ней в комнату потихоньку вошла Женя, села в ноги, косилась на нее и играла в свою куклу. – Ты чё тут? – шмыгала Маринка, пихала ее ногой. – Просто так, – отвечала девочка. – Вот и иди отсюда, раз просто так, – гнала Маринка, но не очень настойчиво. И Женя не ушла, осталась сидеть, расчесывая свою куклу. А Маринка больше не гнала ее, было не так одиноко, когда девчонка сидела тут. Наконец, бабушку выписали. Марина собрала сумку и направилась к ней. И вдруг навстречу – компания девчонок во главе со Светкой Завьяловой. – Ой, привет, Марин. А чего не выходишь? – Смотрите-ка, она с сумкой. Ты чего, из дома ушла? – Дело не ваше..., – она не останавливалась, шла мимо. – Ну, чё ты, Марин. Думаешь, мы не понимаем, – начала Светка, – Знаем мы твою новую мамашку. У нее у самой ни кола, ни двора. Нищая. Она ж жена бывшая дядьки Лени моего. Бабка моя сразу ему говорила, что нечего на ней женится, а он не послушал. Теперь вот на шею папке твоему девчонка ее. – Мне все равно! А вам уж и подавно. Суете нос ... – Маринка задержалась лишь на миг. – Оой, ой! Да и пожалуйста. Нужно очень. Жить не умеете, так и не будет ничего хорошего. Если всех нищих подбирать... Дальше Маринка уже не слышала. Шла извилистой тропкой меж домами, тащила сумку. И злилась не на девчонок, а опять на отца и на "эту"... Бабушка встретила ее, как всегда, тепло. Обняла. Увидела сумку и пустила слезу. – Бабуль, я к тебе навсегда, – выпалила Марина. – Навсегда? – выдохнула бабушка и ничуть не удивилась. Просто села тяжело на табурет, положила на колени руки. И только сейчас Марина заметила, как бабушка сдала. Она всегда была крепкой, хозяйственной. Праздной жизни не видела, работала, как заговоренная. Но брали свое годы, да и смерть дочери ее подкосила. Сейчас сидела она устало, смотрела на внучку с любовью и нежностью. – Бабуль, ты чего? Не выздоровела что ли? – Так ить... Нет, поправили меня, конечно. Только ведь, годы, Марин. Поутру еле встаю. Ем не помногу. Думаешь до беды-то далеко, но горе в том, что беда тоже не стоит на месте, она навстречу летит: ты – шаг, она – сотню. Вот и расхворалася. Спасибо вот папе твоему, да жене его новой. Не дали пропасть ... – Этой!? Баб, она же... Она ж теперь там хозяйничает, понимаешь? Мамин фартук даже надела. Как ты можешь? Она ж вместо мамы теперь... Бабушка смотрела на нее чуть наморщив лоб. – Ну, что ты, дорогая. Разве маму кто заменит? – Так почему ты с ней...ты с ней... И папу ты простила? – Послушай, девочка моя милая. Ульяна-то – женщина добрая. Ей ведь тоже нелегко, она не знает, как к тебе и подступиться. – А не нужно ко мне подступаться, пускай валит со своей доченькой, – Марина говорила уже не со злобой, а с обидой и большим желанием высказаться. Бабушка вздохнула. – Давай-ка поедим, – хлопнула себя по коленям. Она тяжело поднялась, начала накрывать на стол. Марина помогала, но как-то совсем без настроения. Она так надеялась найти поддержку, единомыслие. Пожаловаться и погоревать вдоволь. Но вот и бабушка ее не понимает... На плите заклокотало, зашипело, сладко запахло тушеными овощами. Бабушка наложила капусту в мисочку, топала в перевалку то к печке, то к столу. А Марина расстраивалась всё больше. Жить у бабушки она собиралась во врагах отцу и Ульяне. А оказалось, что бабушка совсем и не хочет с ними враждовать. – Баб, а если б, допустим, мама жива была, а отец бы с "этой"... И они б развелись. Ты б что? Тоже б с ней дружила? Бабушка улыбнулась. – Не-ет. Наверное б, не дружила. Руга-ала б почём зря! – Ну вот! А ведь получается, что он ее предал теперь. Забыл да и всё, как будто не было. А она ведь дочка твоя. Я б на твоём месте... – Ой да, сплюнь, – бабушка махнула полотенцем, – Место мое незавидное. Вот только думаю, что Ульяна б в разлучницах-то не оказалась. Не такая она. – Такая, такая! Знаешь, как глазки папке строит. Противно... Мама никогда ... – Не видела ты маму раньше. Кокетка та ещё была. Сама отца твоего окрутила. – Мама? – Да-да. А Ульяна-то замужем уж была. Долго с мужем жили, поди лет десять. А вот деток Бог не давал. Знаю я семью-то их, куда замуж она вышла. Родственники их тут у нас живут. Свекровь и сестра мужа рОдная. – Это Завьяловы что ли? – Оне-е. Знаешь уж? – Светку встретила. Как это детей Бог не дал? А Женька? И бабушка рассказала, что Ульяна жила с мужем в Кирове. А вот четыре года назад умерла ее сестра, оставив годовалую Женю. Забрать ее было некому. Вот и взяла Ульяна девочку себе. Да только семье ее мужа это не понравилось. Родня взбунтовалась: бабка, да и все Завьяловы. Да так, что начали давить. Настроили и Леонида против девочки –"нахлебницы". Дескать, сама жена родить не может, так чужого притащила. Выбор у Ульяны был таков: либо ребенка отдавать в приют, либо уходить вместе с ним. Ушла... В комнату общежития сестры ушла. Было трудно одной с ребенком, и, хоть и имела высшее инженерное образование, устроилась в детский сад нянечкой. А уж потом ее приметили, и стала она заведовать в детсаду хозяйством. А однажды приехала по хозяйственной части на склад в Кирове, случайно пересеклась с отцом. Там и познакомились. И было это меньше полугода тому назад. – Так Женя получается тоже сирота? – Так ведь матери не стало, отцу – не нужна. Выходит – круглая. Только ведь, какая она нынче сирота, если Ульяна за мать ей, а папа твой – за отца теперь. Марина никак не могла уснуть. Бабушка тоже, видимо, не спала. Она вздыхала, вставала и покашливала. И уж когда начала Марина дремать, разбудил ее стук в дверь. Отец? Наверное, за ней пришел... Зашаркала ногами бабушка. Марина пыталась услышать хоть что-то. Нет, это был не отец. Пришла Ульяна. Марина слышала плохо, долетали лишь отдельные фразы. – Спит, спит ... , – ответила бабушка. Значит говорили они о ней. Марина тихонько спустила ноги с постели, подкралась к двери. – Витя уснул, я Женьку уложила, и к Вам. Бабушка отвечала глуше, Марина ее не слышала. – Нет, тёть Римма, не выходит дела, – вздыхала Ульяна, – Я к Ксении Изотовне ездила. Берут меня назад... .... – Завхозом не возьмут. Няней пойду. – Не спеши, Ульян... – Так ведь скоро месяц. Плохо ей, тёть Рим. Страдает она. Чего ж мучать-то? Вот и к Вам ушла. Разве дело это? Там же дом ее. – Да-а. С Женей ведь не так было. Да? – Так она маленькая ж была. И не поняла, что матери не стало. А тут другое совсем. Видать, не примет она... – Так ведь разе дети решают за взрослых? Ульян... – Уж не ребенок она. Понимает всё. Хотела я, да, видать, не судьба ... Утром уж скажу ему. Что-то сверкнуло совсем рядом, и Маринка перескочила к постели. Тихонько, чтоб не скрипнули пружины, легла. Грянул гром. А вскоре брызнул дождь, заглушил разговор стуком по подоконнику. Марина лишь услышала, как хлопнула дверь. Бабушка звякнула чашками и затихла. И тут она резко поднялась, несколько секунд просидела в постели, а потом вскочила, прямо на ночную рубаху натянула олимпийку, штаны. Вышла в коридор. Сунула ноги в босоножки, открыла дверь. И тут из комнаты вышла бабушка. Конечно, не пустит она ее ночью на улицу, на такую даль, да ещё и под дождь. Конечно, остановит. Но бабушка подошла, сняла с вешалки старую свою курточку. – Зонт-то я Ульяне отдала. Вот, голову прикрой. Вон как лупит. И Маринка была благодарна ей за то, что не держит, и ни о чем не спрашивает. Улица была темна, дождь мелкий, наверняка, долгий. Сперва она шагала крупно и быстро, потом побежала по лужам, не видя их в темноте. Чавкала под ногами и в босоножках вода, но Маринка не замечала. А ночь таилась за каждым кустом и сараем, синие тени таились у еловых стволов и в подлеске. Она спешила домой, и боялась своего неожиданно принятого кардинально-нового решения – попробовать жить с новой матерью. Как объяснит она это ей? Что скажет? И правильно ли поступает? Она бежала, дождь лил, ноги то и дело попадали в канавы. Маринка никак не могла сосредоточиться, но вспоминала взгляд бабушки, взгляд маминой мамы – бабушка не сомневалась, не страшась прежних своих опасений, пустила ее темной ночью одну. Потому что дело было важным, важнее всего. А значит – все верно. Она промокла, замерзла. Дом был закрыт, окна – темные. Она сейчас постучит и разбудит всех. Только сейчас пожалела: зачем она побежала сюда ночью? Надо было дождаться утра. Но она так не хотела, чтоб Ульяна утром объявила папе, что уходит. Марина держалась за ручку двери и никак не могла собраться с духом – постучать. И тут услышала, что к двери кто-то подошёл. – Кто там? – голос Ульяны. – Это я, – произнесла Марина. Дверь отворилась. – Мариночка, чего ты? Ох! Промокла ведь ... Они стряхивали куртку, Марина переодевалась, Ульяна наводила чай с медом. А когда уселись за стол, Марина, заботливо накрытая одеялом, наклонившись к чашке, тихо сказала: – Не уезжайте. – Что? – Ульяна чуть нахмурилась, – Ты слышала? Или... – Слышала, но не всё... Немножко... Бабушка сказала, что Женя вам тоже не родная. – Не родная? Да какое там... Родная. Роднее не бывает. Теперь уж дочка. – Я вот и подумала: может и я смогу, – говорила Марина неуверенно, глядя в чашку. Ульяна помолчала. А потом протянула руку, положила на плечо Марины. – Ты мамы своей дочка. Ею и останешься. А я просто постараюсь помочь нам всем стать чуток счастливее. Хорошо? Марина кивнула, а потом кивнула и добавила: – А фартук-то берите мамин. Чего ему висеть? Утром Марина учила Женю лазать на черешню. Ульяна качала головой, ругала обеих. А в понедельник Марина сама повела Женечку в садик. Та прыгала всю дорогу, болтала без умолку, так рада была этой дружбе. – Ох ты! Маринка! Говорили ж ты к бабке от мачехи сбежала, – ей встретилась мать Светки Завьяловой – Катерина. – Кто говорил? Света? – Да нет. Так. Люди..., – глаза отвела, дочь не выдала. – Ну так, передайте людям, что не сбежала. Что сестра у меня появилась и мама вторая. – Да? Так и хорошо. Только рады будем, – косилась Катерина на нарядную Женю. Именно из-за того, что привела Ульяна эту девочку, расстался брат ее Лёнька с Ульяной. Дура-баба, такого мужика потеряла! Да и дом богатый оставила. И вот поди ж ты... Другого подцепила. Считай – второго человека в колхозе – агронома. Но ведь думали, не сладится у них – Маринка уж больно характерная. Только об этом и болтали. Не получилось у Ульяны, мол. Так ей и надо. А оказалось – ошибались они. И стало от вида этих дружных девчонок как-то нехорошо на душе, как будто помоями облили всё их семейство. А Марине было всё равно. Сейчас жизнь ее опять стала ясной. И привыкать к ней было не так уж сложно. Через пару дней они вместе с тетей Ульяной пошли на могилу мамы. Ульяна ловко убиралась там, гораздо ловчее, чем убиралась сама Марина. – Ты поговори с ней, Марин. А я пройдусь. – Поговорить? Как это? – Разве ты не говорила никогда? – Нет... – Тогда самое время начать. Поговори. Мамы все слышат и видят. Расскажи ей о себе. Ты почувствуешь... Она ушла, а Марина долго молчала, глядя на мамин портрет. Чего говорить-то? А потом вдруг, как прорвало: заговорила часто, сбивчиво и обо всем сразу. О том, что накопилось в душе, о том, как скучает, как жалеет, что нет ее рядом. Об отце, о бабушке и об Ульяне. Слезы текли по ее щекам сами по себе. А мама смотрела, улыбалась кончиком губ и, казалось, была рада, что слышит дочь. На обратном пути Маринка сама схватила Ульяну за руку, а та сжала ее ладонь и положила себе под локоть. – Все хорошо будет, дочка. Всё у нас сладится. Автор: Рассеянный хореограф 💬 Если эта история зацепила вас, жмите «Подписаться» на группу — дальше будет ещё интереснее.😉

И вмeстo пpивычнoгo кpугoвopoтa нeoтлoжныx дeл и лиц сoтpудникoв eгo вдpуг oкpужилa тишинa. Тoжe – нeт. Он пpинял oдинoчeствo, кaк блaгo. Пoкoй, нeспeшныe paздумья, любимыe книги и вoзмoжнoсть пoлнoстью oтдaть сeбя дaвнeму увлeчeнью скpaшивaли уeдинeниe. А мoжeт быть, кoгдa oднaжды утpoм пoнял, чтo тeлo eму измeняeт? И вмeстo лeгкoсти и скpытoй силы oн пoчувствoвaл бoль, скoвывaющую движeния? Однaжды пoсeлившись в тeлe, бoль нe думaлa eгo пoкидaть. Нaпpoтив – oнa пpинялaсь пo-xoзяйски paспopяжaться им пo свoeму усмoтpeнию: – Хoчeшь пpoдoлжить paбoту нa пeнсии? Я буду пpoтив! Думaeшь зaняться лeчeбнoй физкультуpoй? А я тeбe – тpoсть в pуки, и xpoмaй пoтиxoнeчку! И впpeдь всe, чтo ты зaдумaл, будeшь дeлaть с oглядкoй нa мeня! И Миxaил смиpился. Остaвил paбoту, кoтopaя пoдpaзумeвaлa свoбoду и лeгкoсть в пepeмeщeнияx, взял в pуки тpoсть и ужe нe paсстaвaлся с нeй. Кoнeчнo, oн бopoлся с бoлeзнью, и бopьбa шлa с пepeмeнным успexoм, нo в кoнцe кoнцoв пoнял – oнa eгo ужe нe oстaвит, a знaчит нaдo oтнoситься к нeй сo всeй сepьeзнoстью, с пpeдoстepeжeниeм и oпaскoй. Этo кaк с уличным xулигaнoм – стoит oслaбить внимaниe, выпустить ситуaцию из-пoд кoнтpoля, кaк тут жe пpoпустишь aтaку с ущepбoм для здopoвья. Бoльшую чaсть вpeмeни oн тeпepь пpoвoдил сo свoeй кoллeкциeй стapинныx кapмaнныx чaсoв. Этo и былo eгo дaвнee увлeчeниe. Пpeждe, гдe бы oн ни был, в кaкoй бы гopoд eгo нe зaнoсилo пo служeбным oбязaннoстям, oн oбязaтeльнo пoсeщaл «блoшиный pынoк» и aнтиквapныe мaгaзины, гдe пpиoбpeтaл стapинныe чaсы, бoльшeй чaстью нeиспpaвныe. Вoсстaнaвливaл иx сaм, для чeгo у нeгo имeлся нeoбxoдимый нaбop инстpумeнтa, включaя чaсoвoй тoкapный стaнoк. Нaстpoив oсвeщeниe зa paбoчим стoлoм, вoopужившись лупoй, oн скpупулeзнo вoсстaнaвливaл мexaнизмы и кopпусa, дoбивaясь aутeнтичнoсти, свepяясь с библиoтeкoй стapинныx кaтaлoгoв. Ни с чeм нe сpaвнимoй paдoстью нaпoлнялoсь сepдцe, кoгдa дaвнo oтслужившиe свoй вeк чaсы, пo eгo вoлe внoвь пpиoбpeтaли пepвoздaнный вид и нaчинaли oтсчитывaть вpeмя, кaк нeскoлькo дeсяткoв, и дaжe сoтeн лeт нaзaд… Нa пpoгулки oн выxoдил пo нeoбxoдимoсти – в oснoвнoм в пpoдуктoвый мaгaзин. Инoгдa встpeчaл стapыx сoслуживцeв, тaкиx жe пeнсиoнepoв, кaк и oн. Тeпepь, пoслe пpивeтствия, вмeстo пpeжнeгo: – «Кaк дeлa?», чaщe звучaл вoпpoс: – «Кaк здopoвьe?» Гoды… *** … Миxaил пpисeл oтдoxнуть нa скaмeйкe, пpистpoив пaкeт с пpoдуктaми pядoм. Зaдумaлся, oпустив кисти pук нa тpoсть пepeд сoбoй. Рядoм oстaнoвилaсь мoлoдaя жeнщинa с дoчкoй лeт чeтыpex-пяти. Дeвoчкa oстopoжнo дepжaлa в pукax кoтeнкa. Встpeчaл иx вo двope, нo знaкoмы нe были. Жeнщинa тoжe узнaлa eгo, пoздopoвaлaсь. – Вы нe тopoпитeсь? – пoинтepeсoвaлaсь oнa. – Я oстaвлю с вaми peбeнкa, нa пять минут? – Дa-дa, кoнeчнo! – oн пoдвинулся, oсвoбoждaя дeвoчкe мeстo. – Кaтeнькa, пoбудь с дeдушкoй, я сeйчaс вepнусь. – И пoтopoпилaсь в тoт жe пpoдуктoвый мaгaзин. Дeвoчкa пpисeлa pядoм и пpинялaсь нaглaживaть кoтeнкa, кoтopый вeл сeбя нa удивлeньe спoкoйнo. Миxaилa пopaзили глaзa дeвoчки – бoльшиe сepыe. Кpoмe нeжнoсти к кoтeнку, oн увидeл в ниx глубoкую пeчaль и… Стpax? – Чтo жe вы нe пoбeгaeтe? – пoинтepeсoвaлся oн. – Вы жe oбa eщe мaлeнькиe, вaм, нaвepнoe, игpaть xoчeтся? – Мнe нeльзя бeгaть. – Тиxo oтвeтилa дeвoчкa. – У мeня – сepдцe… Тяпa этo знaeт и пoэтoму стapaeтся вeсти сeбя xopoшo, нe убeгaть. – У тeбя бoльнoe сepдцe? И дaвнo? – Дaвнo. С poждeния. – Дeвoчкa вздoxнулa. – Вpaч гoвopит, чтo всe мoжнo испpaвить, нo нужнa oпepaция. – Онa пoмoлчaлa, нaглaживaя кoтeнкa. Пoтoм взглянулa нa нeгo бoльшими свoими глaзaми, в кoтopыx тeпepь свeтилaсь нaдeждa: – Мoжeт тoгдa я смoгу бeгaть и игpaть, кaк всe? – Обязaтeльнo смoжeшь! – увepил Миxaил дeвoчку. – Тoлькo нaдo будeт пoлeчиться нeмнoгo пoслe oпepaции, чтoбы всe xopoшo зaжилo, и всe! Дeвoчкa зaмeтнo пoвeсeлeлa. – А я вaс знaю! – зaявилa oнa. – Вы живeтe в нaшeм двope, я вaс видeлa. Тoлькo вы живeтe в дoмe нaпpoтив, a мы с мaмoй снимaeм квapтиpу в дpугoм дoмe. – Вoт кaк! – улыбнулся oн. – Знaчит пoчти сoсeди? …Кaтя с кoтeнкoм нa pукax шлa в нeскoлькиx шaгax впepeди, a Миxaил с Вaлeнтинoй – тaк звaли мaму Кaти, чуть oтстaли. – Дa, oнa всe пpaвильнo вaм paсскaзaлa. – Нeгpoмкo гoвopилa Вaлeнтинa. – У нee вpoждeнный пopoк сepдцa. Нo тoлькo oнa нe знaeт, чтo вpeмeни oстaeтся нeмнoгo. Опepaцию нaзнaчили чepeз мeсяц, в Мoсквe. В клиникe сoглaсились пpooпepиpoвaть бeсплaтнo, нo paсxoдники, имплaнты, мeдикaмeнты, дopoгa, пpoживaниe oпять-жe… Всe дopoгo. У нaс тaкиx дeнeг нeт. В кpeдитe мнe oткaзaли. Мaмa, кoнeчнo пoмoглa бы, нo чтo у нee eсть, у бывшeй учитeльницы? Квapтиpa – и тa муниципaльнaя. – Бoльшaя суммa тpeбуeтся? – Пoчти двa миллиoнa. Для нaс этo суммa нeпoдъeмнaя. – Нo eсть жe квoты, блaгoтвopитeльныe opгaнизaции, дoбpыe люди нaкoнeц! – Есть. – Пeчaльнo усмexнулaсь Вaлeнтинa. – В пopядкe oчepeди. Этo eщe гoд. А у нaс – oт силы мeсяцeв шeсть… А дoбpыe люди… Вы иx видeли? Я видeлa и дaжe знaкoмa с ними. Нo в силу свoeй дoбpoты, oни, кaк пpaвилo, нeимущиe. Пoслeднюю pубaшку oтдaдут нищeму, oттoгo и сaми нуждaются… *** …Миxaил стoял у oкнa и смoтpeл нa нoчнoй двop, oсвeщeнный фoнapями. Отpaжeния иx свeтa пoблeскивaлo нa кузoвax aвтoмoбилeй, выстpoившиxся в pяд пepeд дoмaми. И кaждый из aвтoмoбилeй, зa peдким исключeниeм, пo стoимoсти пpeвoсxoдил ту сaмую сумму. «Вы видeли дoбpыx людeй?» – вспoмнил oн слoвa Вaлeнтины, пoлныe гopeчи. И eщe – глaзa. Бoльшиe глaзa Кaтeньки, в кoтopыx пoсeлилaсь пeчaль и нaдeждa. Вpeмeни бoльшe нeт, сpoку oстaлoсь – чeтыpe дня, пoслe чeгo свeт нaдeжды в глaзax peбeнкa угaснeт. Нaвсeгдa. Рeшившись, oн пoдoшeл к шкaфу и пpинялся вынимaть дepeвянныe кopoбки кpaснoгo дepeвa, изгoтoвлeнныe нa зaкaз. В кaждoй из ниx уютнo пoкoились дo дeсяткa aнтиквapныx экзeмпляpoв. Двe кopoбки фузeйныx, нeкoтopыe дaтиpoвaлись вoсeмнaдцaтым вeкoм. Кopoбки с пepвыми чaсaми цилиндpoвoгo и aнкepнoгo спускa – eщe ключeвки. Снoвa кopoбки – нaгpaдныe экзeмпляpы, eсть дaжe oт цapскoй сeмьи. Этo были нe пpoстo чaсы, a пpoизвeдeния искусствa, пpoслaвившиe имeнa мaстepoв иx пopoдившиx – Тoмaс Мьюдж, Луис Бpeгe, Шoпapд… Нaзвaния чaсoвыx фиpм, лaскaющиe слуx знaтoкoв: Лoнжин, Омeгa, Зeнит, Пaтeк Филипп и кoнeчнo – Пaвeл Буpe… Миxaил лaскoвo пpoвoдил пo кpышкaм кopoбoк лaдoнью, oткpывaл, всмaтpивaлся в эмaлeвыe цифepблaты, слoвнo пpoщaлся с ними… *** – Тaк бepeшь, или мнe нaйти дpугoгo пoкупaтeля? Тoлькo нe гoвopи, чтo с дeньгaми сeйчaс тугo. Всe paвнo нe пoвepю. – Усмexнулся Миxaил. Сepгeeв – мeстный пpeдпpинимaтeль, eсли нe пepвoгo дeсяткa в oблaсти, тo втopoгo – тoчнo, стpaстный кoллeкциoнep и знaтoк стapинныx мexaнизмoв, с пoдoзpeниeм пoглядывaл нa стapoгo знaкoмoгo. – Буду бpaть! – твepдo зaявил oн. – Нo сoглaсись – двa миллиoнa – цeнa нeсусвeтнaя! От силы пoлтopa, и тo пpи услoвии peпaссaжa кaждoгo мexaнизмa! И чтo этo ты вдpуг нaдумaл с ними paсстaться? Рeшил, нaкoнeц, плoтнo зaняться здopoвьeм? Мoгу пopeкoмeндoвaть тeбe клaссныx спeциaлистoв, кaк paз пo твoeй пpoблeмe. – Дeньги нужны сeгoдня, и oбязaтeльнo двa миллиoнa! – И Миxaил paсскaзaл всe o дeвoчкe, кoтopoй нeoбxoдимa пoмoщь. – В пpидaчу oтдaм вeсь чaсoвoй инстpумeнт. А мoи пpoблeмы oстaнутся сo мнoй! – зaкoнчил oн. – Вoт, знaчит, в чeм дeлo. – Сepгeeв пpисeл нaпpoтив пoмoлчaл, пoдумaл. Зaтeм пpoизнeс: – Дeньги пpивeзут чepeз чaс. Вaлeнтинe – вoт, пepeдaй мoю визитку. Пусть oбязaтeльнo пoзвoнит, дoстaвим ee с Кaтeй в стoлицу нa чapтepe, тaм ee встpeтят. Если eй нeгдe будeт oстaнoвиться – пpи пpeдстaвитeльствe мoeй фиpмы eсть гoстиницa. Пoсeлят бeсплaтнo. Рeaбилитaцию peбeнкa я бepу нa сeбя. – Он пpиxлoпнул пo стoлу лaдoнью, слoвнo пoстaвил пeчaть. – Нe ты oдин дoбpый чeлoвeк в этoм миpe, xoтя, ты жepтвуeшь мнoгим, a я лишь мaлoй тoликoй. – Пoнимaющe взглянул нa Миxaилa, кoтopый нe oтвoдил взглядa oт кopoбoк с чaсaми: – Остaвь сeбe любыe, нa выбop. – Если ты нe пpoтив, вoзьму вoт этoт экзeмпляp. «Гeнpи Мoзep» – пoдapoк дeдa, с ниx всe нaчинaлoсь… *** Рaнний звoнoк в двepь oзaдaчил Миxaилa. Пoстукивaя тpoстью oн дoшeл дo двepи, oткpыл. – Кaтeнькa! Ты чтo ж сeгoдня в тaкую paнь? И Тяпa с тoбoй! – Я пo пути в шкoлу, дeдушкa. А Тяпa мeня всeгдa пpoвoжaeт! – Дeвoчкa свeтилaсь здopoвьeм и счaстьeм. – Мaмa с утpa пиpoжкoв нaпeклa, вкусныe! Вeлeлa вaм зaнeсти! Вoт, дepжитe! – oнa пoдaлa пaкeт, гдe улoжeнныe в миску, тoмились pумяныe пиpoжки. – Сoвсeм кaк Кpaснaя шaпoчкa, – зaсмeялся Миxaил, Кaтя тoжe paзвeсeлилaсь. – Остaвь Тяпу, пусть пoбудeт у мeня. И нe зaдepживaйся пoслe шкoлы. Пoкa мaмa нa paбoтe, мы с тoбoй уpoки сдeлaeм. – Хopoшo, дeдa! – улыбнулaсь дeвoчкa и ee слoвнo вeтpoм вынeслo из пoдъeздa. Он стoял у oкнa, pядoм, нa пoдoкoнникe сидeл пoвзpoслeвший, мaтepый кoт Тяпa. Они смoтpeли нa Кaтю, кoтopaя с pюкзaчкoм зa спинoй, впpипpыжку пepeсeкaлa двop. Двe кoсички с бaнтикaми вeсeлo тpeпыxaлись зa спинoй. Остaнoвилaсь, oбepнулaсь, пoмaxaлa им pукoй и пpипустилa дaльшe. Миxaил и Тяпa с улыбкoй пepeглянулись: – Чepт, a нe peбeнoк… Кoгдa-тo oн думaл, чтo счaстьe в eгo жизни ужe нeвoзмoжнo … Тaгиp Нуpмуxaмeтoв

Ох, и славный же торг был в граде Муроме! Не раз слышала Авдотья, как привозили оттуда красивые ткани. Вот и самой захотелось совершить неблизкий путь… А тут еще случай представился: засобирались в Муром соседи, навестить родню. - Сердцу тревожно, матушка, - говорил Авдотье сынок, провожая ее в дорогу. - Отчего же тревожно? – ласково вопрошала мать. – Зато пошью вам к весне новые рубахи! И тебе, и отцу, и брату моему. …Она узнала обо всем, когда возвращалась назад. Налетела черная буря, смела, уничтожила родную Рязань. Пришел на русскую землю враг, и сердце Авдотьи сжималось от боли и страха: что с ее семьей? Жив ли муж, выстоял ли брат, увидит ли она когда-нибудь льняные локоны сыночка Глебушки? Тихий стон сорвался с губ, когда пришла Авдотья на пепелище. Ничего не осталось от любимого города. Там, где высились крепостные стены, где звенели колоколами церкви, где день-деньской сновали люди, не было больше даже камешка на камне. Казалось, птицы начали облетать стороной это гиблое место. Тишина окутала столицу княжества в декабре 1237 года. - Кого не убили, того взяли в полон, - рассказывали Авдотье странники, - может быть, и твоя семья жива? Она и в самом деле верила, что родные не погибли. Обошла улицу, где стоял когда-то дом ремесленника Петра. Не увидела приметы, словно там кто-то погребен. А коли так… Сжимая в руках отрезы ткани, те самые, что с такой любовью выбирала в Муроме, пошла Авдотья в соседний город. Ничего у нее больше не осталось… - И куда ж ты теперь, рязаночка? – спрашивали у нее. - К Батыю пойду. Жалели ее, давали ночлег и не отказывали в куске хлеба. Но многие думали, что молодая женщина повредилась рассудком. Виданное ли дело: идти к самому хану, который предал огню Рязань! Но Авдотья снова повторила, что собирается в путь. Продала ткани, попросила вырезать для нее крепкий посох, собрала котомку и… пошла к монгольскому хану. Как я реки, озёра глубокие — Те я пловом плыла; А в чистых полях тех широких Воров-то разбойников — Тех-то я в полдень прошла: В полдень воры-разбойники — Они опочив держат; В тёмных лесах тех лютых зверей — Тех я в полночь прошла: В полночь звери лютые — Они опочив держат… («Авдотья Рязаночка») Никто не знает, сколько времени потребовалось Авдотье, чтобы добраться до Орды-Базара, где находилась ставка хана Батыя. По одной версии, она шла целый год, по другой – почти два. Спать нередко приходилось на сырой земле. Ела Авдотья, что придется. В теплую пору собирала ягоды и грибы, иногда ей попадались добрые люди, которые были не прочь поделиться с ней своими запасами. Но порой и голодала. Так или иначе, но в Орду-Базар пришла исхудавшая босая женщина в рваном сарафане. Цена этого пути была огромна – и здоровье подорвала Авдотья, и от былой красоты не осталась и следа. Только вера позволяла ей держаться. Шумно и многолюдно было там. Слышала Авдотья незнакомую речь, но попадались и русские голоса. Порасспросив, где можно найти Батыя, встретила рязаночка громкий смех. - Кто ж тебя к хану пустит? И все же у нее нашелся провожатый. До ставки Батыя ее довели и рассказали охране удивительную вещь: вот эта женщина, называющая себя Авдотьей, шла через леса и поля от самой Рязани! Да, проделала такой путь, какой и не всякий мужчина смог бы сделать! По всей видимости, это и стало причиной, почему Батыю захотелось лично взглянуть на странную гостью. Истощенная, но не сломленная, Авдотья отказалась кланяться в ноги хану. И, по легенде, держалась с ним, словно с ровней: Я пришла, сударь, к тебе сама да изволила, Не возможно ли будет отпустить мне народу сколько-нибудь пленного, Хоть бы из своего-то роду-племени? Впечатленный отчаянным мужеством этой женщины, Батый велел Авдотье взять любой цветок. И пока он не завянет, сказал хан, она сможет искать своих родных среди угнанных русских пленников. Коли повезет – найдет семью. Или хотя бы кого-то из родни. Ну а если нет… Желтый цветочек Авдотья держала крепко. Смотрела на него со страхом, если ей казалось, что лепестки вот-вот завянут... Но целых три дня цветок не увядал, будучи сорванным! Сейчас он называется бессмертник, и вы легко можете его найти. А рязаночка Авдотья - вот подлинное чудо! - отыскала мужа, брата и сына. Целых и невредимых! - Считай, что своей смелостью ты оплатила одну жизнь. – сказал Батый странной гостье. – Так и быть, забирай одного пленника. Любого, на твой выбор. - Тогда, если хан позволит мне, я возьму домой брата. – ответила Авдотья. - Как же так? Мать не заберет сына? - Я молодая женщина и еще могу выйти замуж, - храбро ответила Авдотья, - и сыновья у меня могут быть. А вот брата мне заменить будет некем… И этот ответ, согласно древним преданиям, так понравился Батыю, что он отпустил всех трех пленников вместе с Авдотьей... Они вернулись в родные места, проделав такой же долгий путь. Но теперь они путешествовали вместе, и от этого было намного легче. Селиться в разрушенном городе было слишком больно, и Авдотья с семьей перебралась чуть дальше. Туда, где теперь высится нынешний город Рязань. Считается, что именно Авдотья и ее близкие стали первыми поселенцами в новом городе. А история о смелой женщине, не побоявшейся бросить вызов самому хану Батыю, вошла в фольклор. Пели об Авдотье Рязаночке песни, слагали былины, передавали устные сказы. Восхищались ею и ставили ее в пример. Кто-то скажет: это всего лишь легенда! Легенда, друзья мои, всегда строится на чем-то настоящем. Только так. Автор: Ника Марш. Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 💝

Никак не пойму: я все ещё молодая или уже нет?... Маме Джульетты на момент событий, описанных в пьесе, было 28 лет. Марья Гавриловна из «Метели» Пушкина была уже немолода: «Ей шел 20-й год». «Бальзаковский возраст» — 30 лет. Ивану Сусанину на момент совершения подвига было 32 года (у него была 16-летняя дочь на выданье). Старухе процентщице из романа Достоевского «Преступление и наказание» было 42 года. Анне Карениной на момент гибели было 28 лет, Вронскому — 23 года, старику-мужу Анны Карениной — 48 лет (в начале описанных в романе событий всем на 2 года меньше). Старикану-кардиналу Ришелье на момент описанной в «Трех мушкетерах» осады крепости Ла-Рошель было 42 года. Из записок 16-летнего Пушкина: «В комнату вошел старик лет 30» (это был Карамзин)". У Тынянова: «Николай Михайлович Карамзин был старше всех собравшихся. Ему было тридцать четыре года — возраст угасания». Сижу, рыдаю... Пойду выпью, пока живая. Я, взглядом долгий путь окинув, От честных слов не удержусь: Мы постарели - это минус. Но мы не стары - это плюс! Мы все — кто больше, кто поменьше — Несли всю жизнь нелегкий груз. Пенсионеры мы — да, минус, Но не сдаемся - это плюс! Радикулит прогрыз нам спину... И на себя всё чаще злюсь: Склероз мешает - это минус... Спасает юмор - это плюс! И покорялись нам вершины! Как вспомню, так сама дивлюсь! Увы, все в прошлом - это минус... Но есть что вспомнить - это плюс! Мои друзья я, чашки сдвинув, Заверить вас не побоюсь: Что годы давят - это минус... Еще не вечер - это плюс! Светлана Россинская

— Мать не расстраивай своими слёзными историями, ушла она, а когда придёт, не знаю, — наконец произнёс брат. — Иди себе лучше, езжай. У тебя теперь своя семья. У нас — своя. Мила поняла, что нет у неё никакой нигде семьи. Одна на всём белом свете. Хотя она была замужем за хорошим человеком. Но, как оказалось, таким же равнодушным, как и все, кто её окружал. Но этот союз был всё же лучшей альтернативой жизни в семье, в которой тебя считали чем-то вроде ненужного, всем мешающего недоразумения. Отец ушёл от них с матерью, когда Миле было пять лет. Родители развелись, был большой скандал. Девочка знала (хотя мать сердилась и говорила загадками), что причиной послужило то, что у отца появилась другая женщина. И даже другая дочь. Мать, Елена Артёмовна сильно обижалась и злилась на мужа (что было вполне понятно), но не менее сильно она злилась и раздражалась на Милу. Девочка была точной копией отца. Улыбка, ямочки на щеках, разрез глаз, походка, чёлка. Шикарные светлые волосы, послушные, немного вьющиеся и падающие на лоб девочки, напоминали Елене Артёмовне бывшего мужа. Предателя. А уж когда дочка начинала смеяться… — Мила, замолчи! — ругалась мать. — Не могу слышать твой смех! Бесит! У тебя такой же дурацкий смех, как у этого твоего папаши. Мать старалась не произносить имя бывшего мужа. Ей было противно. Она часто плакала и кляла его, на чём свет стоит. Мила помнила, как застала однажды мать, сидящую за столом и рвущую маленькую фотографию отца, неизвестно как завалявшуюся в ящике её стола. Мама с таким остервенением изорвала её на мелкие клочки, с таким каменным лицом, что девочка даже немного испугалась. А потом… Потом мать пошла на кухню, бросила обрывки в раковину и сожгла их. После этого на её лице появилось мстительное выражение, и даже какое-то дьявольское удовлетворение. Мила смотрела на мать и тихо плакала. Всё же она грустила по отцу и по той жизни, которая была у них до того, как он ушёл. И не понимала, зачем он ушёл? Ведь можно было продолжать жить с ними и общаться с той новой тётей, и девочкой. Может быть, они бы даже подружились… Мила была очень наивная и слишком добрая. Вскоре Елена Артёмовна снова вышла замуж. Новый муж оказался хорошим человеком, и зажили они вполне дружно. Он хорошо относился к Миле, никак не давал понять, что та ему не родная дочь. Через год у них родился сын. У Милы появился маленький братик. С виду все было тихо, мирно, дружно. Но если присмотреться, то нет. Отчим почти всё время был на работе — он старался обеспечить семью. А мать всё больше отдалялась от Милы, пока она не сделалась для неё совсем чужой. Как будто бы у неё была новая семья, а Мила — из той, старой, о которой хочется забыть, как о страшном сне, ну или, по крайней мере, о не очень удачном периоде. А Мила своим видом напоминает. Этого Елена Артёмовна ей простить не могла. Потому и решила дистанцироваться от дочери. Ну, как будто нет её. Мила росла тихоней. Училась хорошо и даже посещала музыкальную школу. Это отчим предложил отвести её туда. «А что? Неплохая мысль! — решила Елена Артёмовна. — Меньше будет под ногами мешаться». Между детьми споров не было. Мила была не конфликтна и не завистлива, Брат же, Эдик просто знал, что его любят, и он самый-самый и потому с самого раннего детства взирал на сестру свысока и с большим достоинством, всем своим видом показывая, кто тут главный. Но Мила не спорила. Ей не нужна была эта пальма первенства. Она просто хотела человеческих отношений и потому «на рожон» не лезла, острые углы сглаживала, терпела ради ощущения мнимого благополучия. Дни рождения детей разительно отличались. Милин проходил «так себе». Друзей ей звать не разрешалось. Отмечали в тихом семейном кругу. Торт. Без свечей. Чай. Конфеты. Скромные подарки. В основном что-нибудь нужное: кофта, куртка, ботинки. Брату же подарок подбирался долго и тщательно. Заворачивался в подарочную бумагу и вручался торжественно. На торте свечи: ровно столько, сколько исполнялось лет. Все хлопали в ладоши, глядя как хилый от рождения Эдик пытается их задуть. Мила однажды не выдержала и чуточку помогла. Все заругались и сказали, что она захотела украсть желание брата, которое он загадал, ведь оно теперь не сбудется! Какая плохая девочка… С желаниями там было всё в порядке. Велосипед, компьютер, игрушки дорогие. Всё что желалось, сразу же реализовывалось. Эдик рос немногословный, тихий. Со временем Мила даже стала его немного побаиваться. Смотришь на него и не знаешь, о чём он думает. Ей всё время приходила на ум пословица «в тихом омуте черти водятся». Такой весь загадочный и высокомерный. Родителям же казалось, что это были признаки высокого интеллекта и таланта. Какого? Ну, Эдик пока ещё не определился, и мучил родителей своим непостоянством. Попробовал заняться и тем, и этим, но надолго его не хватало, зато потом на память оставалась вся атрибутика. Скейтборд с полной защитой и шлемом. Одежда, обувь, каска, обвязка, верёвки, карабины для занятия скалолазанием, мольберт, краски и дорогие кисти из салона для художников, для рисования, — однажды Эдик пожелал испробовать себя в роли живописца. И много всего ещё. Миле эти вещи трогать не позволяли. Она могла их испортить. Глядя на «мазню» брата, она думала, что это он как раз всё портил. Никакого таланта к рисованию у него не было. А так же к скалолазанию и скейтбордингу. Эдик, как был хилый и неспортивный, так и остался. На айкидо походил немного больше, чем на всё остальное, но забросил. Как начал тренер давать сложные упражнения, так Эдик и «сдулся». Лень стало запоминать и стараться. А ещё, ему всегда и везде было скучно. Мать говорила, что Мила учится не очень, в упор не замечая, что «не очень» как раз учился Эдик. А Мила окончила школу почти на одни пятёрки и даже поступила в вуз. Всё хорошо у неё было, без проблем. Тихо и незаметно. Ведь она так не хотела расстраивать мать. — В какой бы институт тебя засунуть? — громко вопрошала Елена Артёмовна. — Талантов никаких нет. Середнячок… Даже не знаю. Рядом есть машиностроительный. Ездить недалеко. Давай, дуй туда. Может, поступишь на бюджет. А нет, так и суда нет. Пойдёшь в «Пятёрочку». Там всех берут. Хоть прок от тебя будет. Отчим молчал. Он всегда был согласен с Еленой Артёмовной. В том, что касалось детей, он ей полностью доверял. Мила поступила. Выучилась. Отправилась работать на завод инженером. А потом вышла замуж за простого парня, коллегу. Он проявил к ней внимание, стали встречаться. Мать узнала об этом и настояла, чтобы дочь пригласила его домой. Парень неожиданно легко согласился. Елене Артёмовне он показался надёжным и она сразу же «взяла быка за рога». — Есть где жить-то вам после свадьбы? У нас тесно. Мила стала просто пунцовой и потупила глаза. Они встречались всего месяц, ни о какой свадьбе ещё не было и речи. Просто гуляли. Даже признания в любви ещё не прозвучало. Однако парень не растерялся: — Есть. У меня квартира бабушкина. Там будем жить. А Мила мне нравится, так что свадьбе быть. Миле показалось, что её, как корову, выбирают на рынке и от этого ей стало ужасно не комфортно. Мать пыталась её «сбагрить». Это было очевидно! Наконец-то ей представилась такая возможность, и она вцепилась в неё обеими руками. Так и поженились. Никакого предложения руки и сердца, как такового, не было. Никакой романтики и поцелуев под луной. Её новоиспечённый муж, Геннадий, словно выполнил какой-то пункт в своём жизненном плане. И Мила оказалась самой подходящей кандидатурой. — Ты меня любишь? — спрашивала девушка. — Конечно! — отвечал Гена. — А иначе, зачем бы я на тебе женился? — Не знаю… — вздыхала Мила. Она словно плыла по течению. Первое время она тосковала по дому. Муж оказался такой же немногословный, как брат Эдик. Поговорить с ним было особо не о чем. Больше всего он интересовался футболом, даже делал ставки на матчи. Миле это представлялось ужасно скучным. Ничего их не связывало, даже постель, где не было никаких чувств. Там тоже было всё очень скучно... Мила пару раз приезжала домой, но мать не заставала, только Эдика. Всё-таки она продолжала тянуться к ней, и чувствовала, что это родной человек, и жаждала общения. Но ничего так и не получала. Как-то так вышло, что отчим запил. Мать выгнала его и осталась одна со своим любимым Эдиком, который к тому времени превратился в здоровенного балбеса, впрочем, оставаясь всё таким же хилым. Он тянул из матери деньги и ничего не делал. В вуз не поступил. Всё продолжал искать своё место в жизни. Правда Миле казалось, что он его уже нашёл — это был дом, рядом с мамой, компьютером и удобным креслом. *** — Я беременна. Мать как-то странно посмотрела на неё и сказала: — Надеюсь, у тебя всё сложится, не то, что у меня… Она впервые показалась Миле ближе, чем когда-либо. Как только она узнала о беременности, то почувствовала, что хочет поделиться с матерью этой новостью. Вот теперь они смогут понять друг друга, ведь теперь… — И ты хотя бы будешь любить этого ребёнка, — добавила Елена Артёмовна. У Милы мороз пошёл по коже. «Ничего не ближе, — горько подумала она. — Мать в своём репертуаре. Мне снова указали на своё место…» Муж сначала оживился от мысли, что станет отцом, а потом, когда выяснилось, что Мила ждёт девочку… — Ёшкин матрёшкин! Пацана не могла что ли, а?! С кем я футбол буду обсуждать? Бабье царство! Тьфу! — заявил супруг. И потерял всякий интерес к ожидаемому малышу. Зато когда родилась малышка Полина, вот тогда Мила почувствовала просто ошеломляющую волну любви к родному существу. Она заботилась о ребёнке с большой охотой и просто растворялась в своём материнстве. Елена Артёмовна сухо поздравила дочь. Один раз Мила к ним с Эдиком даже ездила в гости с малышкой, но мать заявила, что за два часа, которые дочь с внучкой там находились, устала от детского крика и суеты. Потому просила не приезжать больше. И внучка её не очень интересовала. О чём она и заявила. — Хватит держаться за мою юбку, Мила! Что ты не вырастешь-то никак! Уже ребёнка родила, а всё «мама, мама»! Зачем я тебе?! Что ты приехала? Могла просто фото прислать. Езжай и живи там своей семьёй! Оставь меня в покое! По лицу Милы текли слёзы. «Всё, — решила она. — Больше сюда ни ногой. Очевидно мне, и правда, пора понять, что нет у меня никакой семьи. И матери нет» Вскоре случилось печальное событие. И матери действительно у Милы не стало. Она не переживала, перегорело уже всё. Однако Эдик убивался. Квартиру они с братом поделили. Трёшка в хорошем районе «превратилась» в две однушки. К тому времени и в семейной жизни у Милы наступил кризис. Гена стал похаживать налево. Это было вполне предсказуемо, ведь их никогда ничего не связывало. Но Миле теперь было куда идти. И она развелась с ним. Достойно так разошлись. Без скандалов. Полинка росла и радовала маму. Они жили с ней буквально душа в душу. Нет-нет, да и вспоминала Мила про то, как относилась к ней её собственная мать. И не понимала. Как же можно так обходиться с родным человечком, а? Автор: Жанна Шинелева.

Раньше чуть ли не каждый вечер торчали с ним на речке. Сейчас намного реже. Но завтра суббота и он придёт. Придут и ещё мужики с папкиной МТС. «Здоро́во, тёзка!» — скажет дядя Саша и крепко, по-мужски пожмёт Сашкину ручонку. Дядя Никита разложит на тряпице хлеб и сало, нальёт в стаканы. «Тебе рано пока!» — улыбнётся. «Ну, ловись рыбка большая и маленькая, но лучше большая. За рыбалку!» — скажет папка и потреплет Сашку по вихрам. И похвалит новую мушку. Обязательно похвалит! Ведь это он научил мушки мотать. А если ещё сазана поймать… Тут Сашка бросил мечтать и с удовлетворением оглядел работу. Крючка совсем не видно, ниточки разноцветные торчат, как щетинки у гусеницы. Хорошо! Только леску привязать и кончик оплавить, как папка учил. Свечи у мамки на верхней полке буфета. С табуретки кое-как дотянулся, пошарил рукой. Нащупал маленький огарок. Хватит и такого. Чиркнул спичкой. Огонёк робко заплясал на фитильке. Чтоб не закапать скатёрку на столе, подложил свою тетрадку по математике. С двойками. За окошком уже почти стемнело. Вёрткий огонёк тускло отражался в стекле, по углам кухни плясали неясные тени. Стукнула калитка, под крыльцом лениво бухнул Полкан. Кто-то свой. Мамка? Нет, рано. Сашка выскочил во двор. — Злякався? — улыбнулась баба Груша и поставила на землю ведро. — Йды поросям задай. «Вот ещё! — мысленно возмутился Сашка. — Ничего я не испугался. Забыл просто, что мамка говорила поросят покормить». Баба Груша и вправду похожа на грушу. Книзу широкая — еле в калитку протиснулась — сверху узкая. Интересно, а люди всегда похожи на свои имена? Вот мама — Людмила. Значит, людям милая. Тут вроде всё сходится. А Лев? Ну какой же он лев? Мойдодыр какой-то. Потому что колченогий и хромой. Одно слово — чёртов инвалид. При мысли об отчиме Сашка помрачнел. Тот работал счетоводом в конторе совхоза. Ходил в чёрных нарукавниках и берете. Сильно хромал, потому что одна нога у него была короче. Поэтому обычно он долго шёл по длинному коридору. «Где этот чёртов инвалид?!» — однажды громко возмутился суетный и шумный директор с портфелем, полным важных бумаг. И все засмеялись. Сашка это случайно услышал и рассказал мужикам на рыбалке. — Чёртов инвалид! — Папка повалился на траву. — Ну, Санёк, повеселил! — И чего она в нём нашла? — просмеявшись, удивился дядя Никита. — Рыбачить не умеет, водку не пьёт, — подхватил дядя Саша. — Работает этим… бух-галтером. Не мужик — баба! Сашка мысленно соглашался, вспоминая, как отчим впервые появился в их доме. «Можешь звать его папой или дядей Лёвой, — сказала мама, — теперь он будет с нами жить». А Сашка глядел хмуро и знал точно, что папой никогда его звать не будет. И дядей Лёвой тоже. Он вообще не собирался его как-то называть. Хотя тот пытался найти контакт, интересовался делами, а однажды даже припёрся в школу. «Саша — способный мальчик, но совсем запустил математику, — ябедничала новая молоденькая училка. — Впереди ещё девять лет учёбы, сейчас закладываются основы базовых знаний. Вы уж повлияйте на него как-нибудь, пожалуйста. Саша, а ты пойми: надо учиться, чтобы стать таким, как папа». После этого математика совсем полетела к чёрту. — Чёртов инвалид! — в сердцах повторил Сашка. — Во! Наш человек! — одобрил папка. — Вырастешь — лучшим механизатором станешь! Лучше меня! Окрылённый успехом у взрослых, Сашка рванул домой. — Явился — не запылился! — встретила его мать. — Руки мыть — и за стол! — А где этот чёртов инвалид? Сашка улыбался во всю ширь, предвкушая триумф своей шутки. Но вместо этого получил такого леща, что в ушах зазвенело. — Не смей больше его так называть! Слышишь?! Никогда! Сашка не заплакал. Стоял твёрдо, набычившись, исподлобья зыркая на бледную и растерянную мать. Только губа предательски дрожала. — Не надо, Люсенька… — Отчим стоял на пороге, какой-то жалкий, сгорбившийся, смотрел виновато. — Я всегда буду для Саши всего лишь чёртовым инвалидом… — Лёвушка, не говори так! — бросилась к нему мать. — Он привыкнет! И тут вдруг слёзы хлынули из Сашки неудержимым потоком. Растолкав взрослых, мальчик выскочил за дверь. Потом долго, до самой ночи, сидел в кустах смородины за старой шелковицей. В своём укромном уголке, где его бы никогда не нашли. Только Полкан — предатель. Совал морду в кусты, скулил и вилял хвостом. Мамка выходила, звала несколько раз. Даже отчим выходил, говорил, что всё понимает, но просит вернуться, чтобы маму не расстраивать. «Не выйду! — зло думал Сашка, вытирая кулаком остатки стыдных слёз. — Не хочу привыкать! У меня есть папка! Он меня любит. И мамка любила, когда мы с ним жили. И никогда не била. А теперь… Чёртов инвалид! Чтоб ты вторую ногу сломал! Чтоб ты сдох! Сгинул, сгорел, утонул! Тогда папка вернётся и всё будет, как раньше. У меня папка есть!» Потом, уже в темноте, незаметно юркнул в хату, пробрался в свою комнату, не раздеваясь залез в постель, повозился, всхлипывая, и затих. Тихонько вошла мама, укрыла Сашку одеялом и поцеловала в чумазую щёку. Только он это уже не почувствовал. Воспоминания разбередили ранимую Сашкину душу. Он хмурился и жевал губу, когда вываливал в корыто бабы Грушины столовские объедки. Борька и Машка довольно хрюкали и благодарно тыкались мокрыми пятачками в руку. Задорные поросята обычно вызывали у Сашки улыбку, но не сегодня. «У меня есть папка!» — обиженно думал он и, внезапно решившись, рванул на другой конец села. Бежал, спотыкался в потёмках, но не сбавлял скорости. Никто его не видел — сегодня в клубе крутили новое двухсерийное кино «Москва слезам не верит». Закончится поздно. Почти все были там, мамка с отчимом тоже. Только ленивый собачий лай передавал Сашку от одного двора следующему. Папка был дома. Лежал на веранде, широко раскинув ноги, в одном сапоге, храпел с присвистом и противно вонял водкой. — Папа, папа! — попытался растолкать его Сашка. — С-санёк? — наконец разлепил глаза он. — Ты щего здесь? А ну — к мамке. К мамке, я сказал! Слыш-шь? Ну! Сашка попробовал затащить отца в хату, пыхтел и упирался, но куда там… Раньше и вдвоём с мамкой не получалось. А тот уже опять храпел и никак не реагировал на отчаянные Сашкины усилия. Обратно он брёл, низко опустив голову, не сдерживая уже всхлипов и горьких слёз. Собаки на этот раз провожали сочувственным молчанием. Только неясные крики впереди заставили Сашку поднять глаза. В радужных кругах расплывалось оранжевое зарево. — Люды, допоможите! — испуганно металась грушеподобная фигура. — Горимо! И вдруг из темноты выскочили празднично одетые люди. Тут же выстроились в цепочку к колодцу, самые смелые бросались с вёдрами чуть ли не в самый жар, но куда там… Пламя уже яростно вырывалось из окон кухни, лопались стёкла, трещали брёвна, истошно визжали в стайке поросята. — Не успеем! — расслышал Сашка в общей какофонии и только сейчас понял, что горит его хата, и в диком ужасе спрятался в своём уголке за шелковицей. — Са-аша-а! — перекрыл шум полный отчаянья вопль. Мамка бросилась к крыльцу, прикрывая лицо рукой. — Дура! Куда?! — Какой-то парень с трудом оттащил её в сторону, рубашка на нём дымилась. — Саша! — изо всех сил вырывалась мать. — Там Саша! Пустите! — Там вин, не встыг выскочиты. — Баба Груша перекрестилась. — Господы, горе-те якэ… — Я здесь! — хотел было крикнуть Сашка, но от страха получился лишь какой-то сдавленный сип. Страх сковал всё тело, Сашка не мог даже пошевелиться, только трясся и икал. Он понимал, что нужно выйти, но никак не решался собраться с духом. Но тут во дворе появилась сильно хромающая фигура, и Сашка ещё больше затаился. — Люся, не лезь! — Отчим накинул на себя старый ватник с огородного пугала, вылил на голову два ведра воды и бесстрашно бросился в хату. — Лёва! — страшно закричала мать. — Господы, спасы и сбережи раба божего… — бубнила Баба Груша. Заревела сирена, пожарная машина сломала плетень и встала в пяти метрах от Сашки. Пожарные сноровисто размотали шланги и стали поливать дымящуюся стену сарая. — Там люди! — бросилась к ним мамка. — Тушите хату! — Воды не хватит! — прокричал в ответ один из пожарных. — Локализуем пожар! Вдруг громадный сноп искр взлетел в небо. Крыша с треском завалилась внутрь. — А-а-а! — не своим голосом завопила мамка и рухнула на землю. — Папа! — наконец-то обрёл голос Сашка и выскочил из кустов. — Живый… — растерянно прошептала баба Груша в наступившей тишине. Мамка схватила его за руки и заглянула в глаза. Брови её обгорели, щёки покраснели. — Саша… как же… Саша… ты цел? — Папа, папа! — зарыдал Сашка и уткнулся лицом в тугой, выпирающий из-под платья живот. Автор: Водопад. Спасибо, что дочитали. Очень жду ваши мысли в комментариях.

Посмотрела прогноз погоды на месяц. Везде каждый день написано: минус три, четыре, шесть, и т. д. Ощущается как минус семь, десять, пятнадцать соответственно. И вот всё как-то так. Как тут кто-то пошутил прекрасно, не помню кто — потратили тысячу, ощущается, как пять. Съездили в Турцию, ощущается как в Мытищи. Вышла замуж за сорокапятилетнего, ощущается, как за восьмидесятилетнего. Беременность длится девять месяцев, ощущается, как два года. Завели котика, ощущается, как стадо бегемотов. Хочу какой-то другой прогноз. Чтоб «На улице минус пять, ощущается, как плюс пятнадцать». Но жизнь дана нам вроде бы для радости, а ощущается, как для борьбы. И только полный пи*дец иногда ощущается, как начало новой жизни. © Мария Стрельцова

-Мишаня, - будто и не было этих двоих, повернулась к сыну Варвара, - а откель ты их взял? -С городу, - бросил угрюмо и продолжил заниматься своими делами. Варвара подошла к девчонкам. -Раздевайси, ково стоишь, - бросила старшей,наклонилась над маленькой, покрутила её туда - сюда, развязала негнущимися пальцами узел на затянутой крест - накрест шалёшке. Она бросила взгляд на ту, что постарше, лет . Худющая, кожа да кости, волосы обрезаны по шею, в волосах гребёнка, не ладно это, девка без косы. Тонкие руки и ноги, шейка словно былинка, того и гляди от ветра переломится, глаза огромные, губы сжаты, стоит, держит в руках ветхое пальтишко и не знает куда притулить его. -Тыды клади, проходи в горницу, - Варвара сама тем временем продолжала распутывать узел на маленькой, видно уже сопревшей от жары девчонки. Старшая девочка медленно шагнула куда показали, чисто и звенящая тишина. Вот что бросилось ей в глаза. На окнах занавесочки, белые с белыми же кружавчиками, связанными в ручную. В углу портрет каких -то мужчины и женщины, сидят склонив друг к другу головы, немного натянуто улыбаются,дальше на стене много фотографий под стеклом, круглый стол с вышитой скатёркой, диван с маленькими подушечками, на стене часы, тик- так...только они и нарушают тишину, тик- так. Варвара меж тем раздевала младшую девчонку, сняла шубку, шапку, батттюшки... - Парнишка, что ль? Тя как зовут? -Мамка Еголуфкой звала, Настюфка Еголкой, а злая бабуска- Еголкой -палазитом. -Господи...Иди, беги туды, к сестре...Мишааа, Мишаааа. Варвара выскочила раздетая в сени, там сын ворочал, складывал какие -то мешки, коробки, посмотрел на мать, сдвинув лоб. -Мишка, ты иде дитёв взял, ирод? -Мои, - бросил коротко. -Ково? Какие твои, ты что? У тя бабы -то отродясь не бывало, откель оне у тебя возьмутси?Ты што, лешак, дитёв украл? ооой, Мишкаааа, тебя же посодююють, кому я нужна будуууу, на старости лет, уууу. -В дом иди,- буркнул. Варвара зашла в дом, тяжело опустилась на стул. Кроме Мишки у неё и не было никого. Степана мужа, да троих сынов отобрала война проклятущая. Мишку не взяли тогда на фронт, маленький был, четырнадцати не было, да не разговаривал он долго, думали немтырь. А он заговорил, к восьми-то годам, ну как заговорил, скажет слово и молчит. В интернате вот до тринадцати лет учился, а потом война, будь она неладна... Варвара заплакала, она всегда плачеи, когда вспоминает Степана и сыновей старших Макарушка, Фёдор и Илья... Михаил вырос, пошёл в лесничество работать, как раз по нему, работа -то...Варвара уже успокоилась, поняла что внучат так и не понянькать ей. -Ты ба хучь каку бабёшку завалящуся подыскал ба, Мишка, а то ить не станеть меня, хто тебе будеть щи варить, да рубахи штопать? Сын молчал, отмахивался и уходил в себя. Раза два в месяц, Михаил уезжал в город, запасался там продуктами, привозил для матери всякую всячину, разные штучки для рукоделия, нитки, крючки, тряпочки, а ещё книги, много читал Михаил, Варвара же была неграмотная. Она бы хотела послушать, что там в этих книжках пишут, да Мишка всё отмахивался, а тут гляди -ка, чё удумал -то, дитёв где -то взял... Ребятишки сидели тихонечко на краешке стула вдвоём. Варвара встала, пошла в горницу. - Исти поди хотите? Дети молчали. - Идёмтя, покормлю вас. Варвара вдруг засуетилась, засновала, как челнок, от печи к столу. Михаил зашёл в дом, когда дети ели, словно синички, думает старуха, голодовали что ли. -Вы ешьте, ешьте, молочка можеть? На-ко, молочка -то, на - кося, пей, от так. Михаил глянул одобрительно, вымыл свои большие ручищи в рукомойнике, вытер поданным матерью льняным полотенцем, сел за стол. Старуха засуетилась, подавая ему еду. Девочка встала и начала помогать, вот те раз. Потом спросила тоненьким голоском, где помыть посуду, быстро вымыла чашки, хоть старуха и была против, но осела под тяжёлым взглядом сына. Кое - как добилась от того молчуна, что это брат с сестрой, девочка Настя, а мальчик Егорка. -А матерь иде у них, Мишка? -Помёрла, - бросил отрывисто, - их в детский дом хотели, а я забрал. -Ты то как туды попал? -Они мои...дети. -Ково? Ты чего, анчутка, откудава у тебя дети, - начала говорить Варвара и тут же осеклась, под тяжёлым взглядом сына. Так и зажили, Михаил возил Настю в село, в школу, как едет на работу,в лес, так сначала Настёну завезёт, а потом уже к себе, к зверям. Живут они на краю леса, а вся деревня там, впереди. Остаются Варвара с Егорушкой, да у него мало что вызнаешь, а девчонка всё молчит, как и Мишаня... Но однажды, сын привёз из города отрезы, много отрезов. - Платье себе пошей, - бросил девочке. Та радостная схватила красивый, парчовый отрез. Но, Варвара забрала и убрала в сундук. -Пошила платье?- спросил через неделю Михаил. Девчонка мотнула головой. Михаил вопросительно глянул на мать. - Прибрала я, Миша, ну ково, дитя ишшо, изрежет таку красоту. -Отдай...это матери её, отдай. Михаил вытащил машинку швейную, Варвара всплеснула руками, девчушка увидев машинку, заплакала. - Чавой-то она? Миша пожал плечами. Настя плакала, закрыв личико худенькими ручками. -Чавой -то ты?- спросила старуха, остановившись около девочки. -Это...это...мамина машинка. А потом, потом вытерла слёзы и как начала шить, да так у неё ловко получалось всё. Покопалась в мешке с лоскутами, пошила прихватки весёлые, передники, салфетки какие-то, коврики. Рукодельница. По дому всё помогает, оттаивать стала девчонка, мальчик от Варвары не отходит, бабушкой зовёт, а у той на душе радостно отчего-то. -Мишка, а ну как дитёв у нас заберуть? -Это отчего? Они мои. -Ну откудава твои, бирюк ты чёртов, ну ладно пацан, а девчонка? - Мои...дети они, - сказал и отвернулся, - не заберут, у меня бумаги. Не хочет Михаил ничего рассказывать, познакомился он однажды с Клавой, портниха она была, хорошая, да судьба злая. Настёнка у неё была, а потом и Егорку родила кто его знает, сказала, что его, Михаила парнишка -то. Он и прикипел к той Клавдии, а она...заболела и вот...не стало её, детей отвоевал, помогли, хорошие люди помогли, на охоту приезжают, просто отдохнуть, вот и помогли детей оформить. Тоскует по Клавдии Михаил, она одна его полюбила и пожалела...Спасибо ей за детей, обещал вырастить и в люди вывести. Слово своё сдержит, детей не бросит, отвела ему судьба кусочек счастья. -Внуки твои, - бросил матери, - хотела ты. Вот, документы. А она читать-то не умеет. Видала куда положил, позвала девчонку. - Настёна, а ну -ка, подсоби, што тут написано? Читает девочка, губки шевелятся, лицо краснеет и бледнеет, подняла глазёнки на Клавдию. -Бабушка...мы...мы... -Што тама? Ну? -Папка...Михаил Степанович, он...папка наш, вот тут, в документах написано. -Да ты штооо? И нихто не заберёть теперь вас у нас? -Не заберут, - плачет девчонка, видно тоже боялась этого. -Детушки родимые, внучаточки мои, родненькие, идите к бабушке, мои красуленьки, родименькие. Плачут бабушка с Настею, обнял их Егорка и тоже ревёт. Михаил зашёл, понять не может ничего. -Чччто сслуччилось? -Миша, Мишаня, так наши, детки -то? Наши? Мои, внучаточки, родненькие? -А то? Сказал же. Выучил детей Михаил. Варвара отогрелась, уж как любила своих родненьких. Настенька по вечерам книжки ей читала, любила бабушка разные сказки, да истории слушать. Выучилась на учителя Настя, а следом Егорка, тот на егеря, как отец. Настя в селе осталась, замуж вышла. Отца своего любила и до последнего вздоха за ним ухаживала. Егорка понятное дело, рядом с отцом был, тоже до последнего вздоха. -Там, дочка...документы...мать оставила...тебе. Разбирает документы анастасия Михайловна, архивы отцовы, писал он дневники. Говорить ему тяжело было, а писать в самый раз. С самого детства писал разные истории, то жизнь свою описывал, то какую - нибудь птичку найдёт и следит за ней. Встречу с матерью детей описал. Как же он всё тонко подмечал, удивляется Настя, какой же светлый человек всё - таки был, папа... Нашла и письмо своей матери к ней, к Насте. Милая моя доченька, - писала мать, - я знаю, что уже ничего не вернуть назад, что сделано не воротишь. Я просила Михаила, он не бросит вас, он очень хороший человек. Егорку ему я родила, в благодарность мою, за то что отнёсся к нам с тобой, по - человечески. Сама я, без рола, без племени, не знаю, где мои родители и кто они, отец твой, Белоконь Степан Фролович, такой же был, по плохой дорожке пошёл, а я сбежала от него, с тобой маленькой на руках. Скитались, а потом вот...Мишу встретила, так он тебе за папку. Здоровье моё подорвано, ты проживи жизнь хорошую Настенька, чтобы не стыдно было... Не бросай Егорку, за Мишу держись... Люблю вас, обнимаю, ваша мама. Проплакала Настя над теми бумагами всю ночь. Как бы была покрепче здоровьем мама, жили бы с папкой, душа в душу и бабушке бы мама понравилась... Семья у Насти хорошая, муж не пьющий, работящий, дети взрослые, умные, очень дедушку любили. У Егора жена хохотушка -болтушка, но не попусту, хорошая, самостоятельная. Егор -то в основном молчит и улыбается, весь в отца. Детей тоже вырастили, внуков ждут. Иногда Настя, Анастасия Михайловна, достаёт пухлые записи отца и читает, отобрала некоторые рассказы про лес, про повадки животных и отправило в издательство, а там заинтересовались, книжку выпустили, отцу в память... В школьной библиотеки есть книжка Миши - немтыря, Михаила Степановича Иванова, не героя, не писателя, а просто замечательного человека. Внуки и правнуки гордятся своим дедом, для них он герой. Автор: Мавридика д. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях ❄ И ожидайте новый рассказ совсем скоро ⛄