Жизненные истории

А как все начиналось красиво, Илья просто не давал проходу ей, добивался, постоянно твердил, что любит её и не видит смысла в жизни без Эльвиры и её четырехлетней дочки Василисы. Илья учился на последнем курсе института, когда познакомился с Эльвирой. Влюбился. Любовь к этой женщине, которая старше его на три с лишним года, у неё дочка четырех лет, захватила его так крепко, что он не видел больше никого кроме неё. И уже через три месяца после знакомства стали жить вместе в её квартире. - Элечка, через месяц я получаю диплом, и мы едем с тобой ко мне в деревню знакомиться с моими родителями. Я тебя представлю им и всем родственникам, как будущую мою жену, - радовался Илья, - ты согласна? - Хорошо, согласна, - говорила Эльвира в надежде, что его родители встретят её приветливо, ведь Илья говорил, что у него мать добрая, приветливая и любит встречать гостей. В деревне Илья родился и вырос, все родственники живут здесь и даже по соседству жила девчонка Иринка, которая с детства в него влюблена. Дед Григорий жил неподалеку от своего сына Сергея, отца Ильи, часто ходил к ним в баню, своя-то старая, уже покосилась. А строить новую ему ни к чему, жена его, бабушка Ильи умерла и доживал дед Григорий свои годы и все смотрел на пригорок за деревней, где похоронена его жена. Дед Григорий знал, что завтра сын Сергей со снохой Зинаидой ждут гостей, наконец-то приезжает внук Илья к родителям и везет с собой невесту. Окончил институт и уже работал в городе. Дед Григорий застал свою сноху Зинаиду не в настроении, вначале подумал, что с Сергеем опять она поругалась, хотел было уже с сыном поговорить, чтобы не обижал свою жену. Но передумал. Потому что знал, Зинаида еще та штучка, с гонором и если что не по ней, надуется и долго молчит. Увидев Григория, сноха заговорила первой: - Привет, дед. Ты знаешь, что Илюшка собрался жениться и завтра с невестой здесь будет. - Знаю, Серега мне вчера сообщил эту новость. Ну и ладно, пусть женится, пора ему. Учебу закончил и пусть женится, пока не избаловали его бабы, - проговорил дед. - Так она же старше его на три года, да еще дочка у неё четырех лет. А этот телок, как мартовский кот, словно девок ему мало, выбрал женщину с ребенком. Говорит, что любит её и все. Слышать никого не хочет. Вон рядом Иришка живет красавица наша местная, работящая и знаем её, как облупленную, - ворчала сноха. - Зинаида, не лезь в Илюхину жизнь, пусть сам и решает за себя не те времена нынче. - Что ты говоришь, дед? Ну от кого у неё дочка, может от проходимца какого, кто у неё отец? Неизвестно, что из неё вырастет. Ну зачем холостому парню жениться на женщине с ребенком, зачем ему чужой ребенок? Он же своих детей может сколько угодно наделать. Она-то небось рада, такого парня отхватила с высшим образованием. Сама-то кто, небось неуч? - Зинаида, ты не права, - пытался было заступиться дед, но она его не хотела слушать. Зинаида не могла успокоиться который день, ругала сына и ту Эльвиру, непонятно откуда взявшуюся с ребенком. А тут под боком Иришка жила и работала медсестрой в медпункте. Вот такую невестку она с радостью приняла бы. Думала и придумала, что не будет она стараться, упираться красивый стол накрывать и радостную встречу организовывать. Перебьется, пусть поймет городская, что её тут совсем не ждут. Захомутала Илюшку и рада. Гости приехали ближе к вечеру, уставшие и довольные. Илья просто насквозь светился от счастья. Сын приехал домой, целый год не был, соскучился по родителям и деду, да и по деревне тоже. Мать раскрыла дверь в дом, первым вбежал Илья, поставил чемодан у стены, а Эльвира с дочкой вошли следом и остановились. Она стеснялась без приглашения хозяев проходить дальше. - Сынок, Илюшенька, ну наконец-то, как же мы соскучились по тебе, - обняв сына, она смотрела на Эльвиру с ребенком, и не спешила отпускать из объятий его. – Ты у нас теперь дипломированный специалист, я очень рада, - она многозначительно посмотрела на Эльвиру, типа не то, что она. - Мам, а где отец, где дед? - Они в баню ушли давно уж сейчас придут. Ждали-ждали тебя, - она подчеркнуто говорила только в единственном числе, обращаясь к сыну. Потом обратилась к незнакомой женщине и язвительно спросила: - Значит, это ты и есть та самая Эльвира с ребенком? – оглядела непрошенную гостью с ног до головы Зинаида. – Ну ладно, проходите, мойте руки, Илья покажи ей, где и что у нас. Эльвира с первых же слов матери все поняла. Илья словно не замечал сарказм матери, взял Эльвиру за руку и повел её и Василису в свою комнату. И тут пришли отец с дедом из бани, радостно обнимали Илью, Эльвиру и Василису, они были гостеприимные и довольные. - Ну дети, молодцы, что приехали. Мать, а ну давай накрывай на стол, - скомандовал Сергей жене. - Дети с дороги, уставшие и голодные, да и нам с дедом после баньки кое-что полагается, - потирая руки говорил он. Скромно накрыла на стол Зинаида, сын даже удивился, уж он-то знал, какие разносолы может приготовить мать для гостей. Эльвира почти ничего не ела, ей было обидно за такой прием. Она обижалась на Илью, что он не представил родственникам её, как свою будущую жену. Не такого приема ожидала она. Отец разлил вино и хотел было сказать тост, но тут опередила его мать, быстро сказав: - За тебя сынок, за твой диплом и за твою работу. Желаем тебе всего хорошего и верим, что нас не подведешь! - Потом были еще тосты и каждый раз пили за Илью, а Эльвиры с дочкой словно за столом и не было. А Илья молчал, она не узнавала его. Радовался с родственниками и почти забыл о них. Она конечно искала объяснение и оправдание ему: - Все-таки давно не виделся с родными, выпил вина и расслабился в кругу семьи. Дед Григорий поглядывал на Эльвиру и Василису добрыми глазами, а потом переводил взгляд колючий на свою сноху Зинаиду. Он-то понимал, почему так ведет она себя. Ему было жаль эту красивую молодую женщину и её хорошенькую дочку, которая была очень воспитана и вела себя за столом спокойно и терпеливо. Эльвира видела, что дочка устала и почти засыпала за столом, поэтому обратилась к Зинаиде: - Можно уложить Василису, покажите пожалуйста куда её положить? Зинаида кивнула головой и махнула рукой, типа – иди за мной. В маленькой комнатке стояла односпальная кровать и тумбочка. - Вот здесь и будете спать с дочкой, белье постелила чистое, - сказала она и быстро вышла из комнатушки. Эльвира уложила дочку и услышала, как Зинаида говорила всем за столом: - Она сказала, что не придет, устала и будет спать с дочкой. Эльвира тут же легла с краю на узкую кровать и заплакала. - Что я здесь делаю? И где гостеприимность матери, о которой так много говорил Илья. Мать смотрит на меня, как на пустое место, а он и не обращает внимания. Была бы возможность, я бы сейчас же уехала отсюда. Но куда теперь, на улице темень и незнакомая местность. Слезы ручьем катились от обиды за себя и за дочку. Постепенно уснула и проснулась от того, что кто-то тронул её за руку. Это был Илья. - Эля, пойдем в мою комнату, что ты тут скорчилась, тесно вам. Там еще диван есть, я Василиску туда перенесу. Ты уж извини меня, что все внимание я родителям уделял, они ведь по мне соскучились. А по поводу женитьбы мы завтра поговорим, обещаю. Эльвира не спала всю ночь, разные мысли и думы лезли в голову. Она даже вспомнила свое первое замужество и знакомство со свекровью. Как она ласково встретила свою невестку, до полуночи говорили, как радовалась, что сын нашел хорошую жену. Вспомнила первого мужа, которого очень любила и жила с ним, как за каменной стеной. Она невольно сравнивала ту свекровь и мать Ильи, которая сразу же дала понять, что Эльвира с дочкой здесь нежелательные гости. - Конечно я понимаю, для родителей это не тот выбор сына. У меня дочка. И все дело видимо в моей Василисе. Неужели они думают, что я позволю обижать своего ребенка и позволю себя унижать. Лучше завтра уехать молча, – говорила сама себе Эльвира. Утром за завтраком все вспоминали детство и школьные годы Ильи, его друзей и подружек, смеялись, отец подкладывал конфеты Василисе, улыбался ей, а матери это не нравилось. Потом вдруг Зинаида сказала грустно: - Даааа, сынок, кончились твои беззаботные годы, теперь будешь спину гнуть и кормить… - она посмотрела на Василису, а в воздухе повисла фраза «чужого ребенка». Хорошо хоть смолчала. Эльвира посмотрела на Илью, который тупо улыбался и делал вид, что ничего не понял. Только Сергей стукнул кулаком по столу и строго глянул на жену: - Зинаида! Эльвира все поняла. Мать своей недосказанностью все сказала. Но тут Илья сказал: - Эля и Василиса я покажу вам деревню и речку, заодно и дом деда Григория, идем, - и взяв девочку за руку, вышел из-за стола. По дороге Эльвира высказал Илье все, что она думает о его матери. Но он убеждал её, что она не так понимает его мать, это просто материнская ревность. И не нужно на это обращать внимание, относиться ко всему проще и веселей. Но Эльвира не понимала, почему он не воспротивился словам матери, а принимал все слова с поникшей головой. - Ладно, Эля, все будет хорошо. Пару дней поживем и уедем. Завтра по утрянке я схожу на рыбалку. На зорьке рыба хорошо клюет. Утром, когда Эльвира проснулась, Ильи уже не было, он на рассвете ушел на рыбалку. Пошла умываться и наткнулась на мать. Та смотрела на неё неприветливо и с упреком говорила: - Илюшка сказал, что вы скоро уезжаете, все из-за тебя. Когда теперь я еще сына увижу, будешь держать его возле своей юбки. Должен кормить тебя с твоим ребенком… Эльвира внимательно выслушала Зинаиду, а потом сама не ожидая от себя спокойно сказала: - Первый мой муж был военным, порядочным и открытым офицером, он не умел врать и изворачиваться, меня любил больше жизни. И в отличие от вашего сына, он не пел мне дифирамбы, а свою любовь доказывал делами. И не мог делать вид, когда меня унижают, будто я никакого отношения к нему не имею. Моя первая свекровь до сих пор остается моей мамой. Очень любит Василису. Она занимается бизнесом и купила квартиру мне, где мы жили с Ильей, и отдельно Василисе на будущее, когда она вырастет. И кстати у меня тоже высшее образование и знаю три иностранных языка. Когда погиб мой муж, мама после его гибели не хотела жить, но нашла в себе силы смириться с потерей сына только лишь ради нас с Василисой. А теперь она постоянно мне говорит, что я молодая и должна выйти замуж за достойного человека, мне нужен муж, а Василисе отец. А насчет финансовой стороны, то вашему сыну и не снился такой достаток, какой у меня. Я в несколько раз больше зарабатываю, чем он. Мама оформила на меня два магазина, причем не маленькие. А уж как она помогает нам с дочкой! Зинаида стояла и ошарашенно слушала Эльвиру с широко раскрытыми глазами и изумлением. Она уже ругала себя на чем свет стоит, что не могла встретить приветливо такую невестку. - А знаете, что Бог не делает, то к лучшему. Я даже рада, что вы сразу показали мне кто есть кто. Я даже не обижаюсь на вас. Вы помогли мне, открыли мне глаза, еще не хватало мне заиметь беспардонную свекровь и мужа, который за меня не может даже слово замолвить, не говоря уж о моей прекрасной дочке. А теперь до свидания и спасибо за чистую односпальную постель, - улыбаясь сказал Эльвира, глядя в упор на поникшую свекровь. Эльвира шла на автобус по деревенской улице с чемоданом и дочкой без всякого сожаления и думала, что всегда сомневалась в своей любви к Илье. Думала, что сможет его полюбить, ведь он так добивался её. Все-таки это не тот выбор. Автор: Акварель жизни.

Сначала я была очень злая, но сдержала себя. Развод был неминуем – измену я простить не смогу. Но решила оформить это красиво – чтобы мужу запомнилось на всю жизнь. Решение пришло быстро – как раз через 6 дней у мужа день рождение намечалось. Я сказала, что меня целый день не будет в городе – выедем почти за МКАД, так что отмечать сможем только поздно вечером. А сама решила сделать ему сюрпрайз. Окончательно утвердилась в своем решении, когда в его машине случайно увидела спрятанный в дальний угол багажника пакет с шампанским, конфетами и упаковкой с красивым дорогим женским бельем, которое мне по размеру никак не подходило. Я поняла, с кем и как он собирается отмечать свой деньчик. Тогда я перезвонила его родителям, сестре с мужем, нашим друзьям и предложила сделать мужу сюрприз – завалиться домой с тортом, хлопушками и другими веселыми штучками. И попросила держать идею в секрете от него, чтобы сюрприз получился. А сестра должна была все это снимать на видео. Когда наступил момент Х, мы тихонько собрались на лестничной клетке, я своим ключом открыла дверь и запустила вперед родственников и друзей. Мы ввалились в комнату в самый пикантный момент – с криками поздравлений, бенгальскими огнями, свечами на торте и хлопушками… Дальше я просто тихо ушла. Друзья потом рассказали, что любовница в одних чулках спряталась в шкафу, а разъяренная мать мужа била его, голого и плачущего, тортом по голове. Может, кто-то и скажет, что я сволочь, но мне ни грамма не стыдно. Я подала на развод, несмотря на все уговоры его и родителей, обещания, что это больше никогда-никогда не повторится. Он мне просто стал противным. Если история пришлась Вам по душе, нажмите Класс, мне будет очень приятно

Мужики дружно сплюнули, и вернулись к работе, а Михалыч снова погрузился в думы свои невеселые. Солнышко припекало, а время текло вяло и нехотя, несмотря на то, что дел было невпроворот. Но работать Михалычу впервые за долгие годы совершенно не хотелось. Ведь работа всегда приносила ему радость от понимания того, что трудится он для кого-то – для мамы, для жены. А теперь… Теперь он и его труд стал никому не нужен. Мамы больше нет, а жена… Михалыч снял каску, подставил лицо солнышку, и сердито потер себе нос. Не поймут! Что за прораб такой, если ревет, как девица? Обида в душе ворочалась темной кошкой, то выпуская острые когти, то пряча их, призывая пожалеть себя. Но Михалычу жалеть ее совсем не хотелось. Понимал, что это путь в никуда. Что толку от сожалений о прошлом, если ни настоящего, ни будущего нет? У него был теперь только тот странный день почти неделю назад, когда Михалыч понял, что дальше только пустота и никакого просвета… Он застрял в этом дне, перебирая его по минутам, и пытаясь понять, что же сделал не так… - Ты, Коленька, хороший человек! Но очень уж простой. Как полено. Из тебя бы хороший буратинка получился! А мне любви хочется. Тепла. Счастья, в конце концов! Столько лет впустую на тебя потратила! Хватит! Поумнела девушка! Жить пора! – жена собирала чемоданы и говорила, говорила, говорила… А Михалыч слушал. И понимал, что он не мужик. Был мужик. Почти двадцать лет вроде бы счастливой совместной жизни. Да, видать, весь вышел. Он и впрямь был прост, как полено. С самого детства не понимал, когда кто-то начинал говорить витиевато или сложно, употребляя много «заумных» слов. Зачем так? Ведь можно же куда проще донести свою мысль! Да и вообще много говорить не обязательно! Главное – делать! Мама эту черту в Николае своем, свет, Михалыче, всегда ценила. Не болтает попусту, а помочь – всегда первый бежит! И просить не надо! В частном доме жить, да еще без особых удобств – умаешься! И воды натаскать, и двор в порядок привести, и в огороде управиться. Мало ли дел?! А как мужа не стало, совсем невмоготу одной-то. Хорошо, что сын подрос! И опора, и надежда! Все в нем! И ведь растет мальчишка уважительным и добрым. Сам собой, даже учить ничему особо не приходится. Спасибо скажешь, и пошел – затанцевал! Засветился, будто лампочка! Довольный да счастливый! И такое тепло от него идет, такой свет, что на душе хорошо становится! И жить хочется… Хоть и кажется иногда, что, как осталась вдовой, так и душа прочь… Ан, нет! Сын держит! Подрос Николай, и мама ему невесту нашла. И всем бы хороша девушка – стройная, как березка, красивая, нежная, а не та… Сердцу ведь не прикажешь! Оно лучше всякого советчика разберет, что ко двору придется, а что лучше за калиткой оставить. Пришлось самому за дело браться. Как пришел после службы, так и начал искать ту самую. Единственную. Долгонько искал. Аж три года! Мама уже сомневаться начала, что он сам справится. А только судьба Николая сама нашла. Ехал как-то в соседний город по своим каким-то делам, а рядом с ним девушка в автобусе пристроилась. Красивая. Тут без разговоров. Но болтушка такая, что – держись! Так Николаю голову заморочила своей болтовней за те, без малого, полтора часа, пока автобус до города шел, что он не только свою остановку проехал, а и вовсе забыл, по каким таким делам и куда в тот день собирался. Звали девушку Еленой. И замуж она хотела так, что даже думать не стала, когда Николай спустя пару месяцев после знакомства все-таки нашел нужные слова и сделал-таки ей предложение. - Согласна! – отчеканила Елена бодро, подставила щечку для поцелуя и приказала познакомить с мамой. - А разве не нужно сначала к твоим съездить? Руки там попросить, как положено, и все такое? – Николай осторожно сжимал локоток своей возлюбленной, которая семенила рядом, постукивая каблучками. - Нет! – отрезала Елена, даже не взглянув на жениха. – Нечего там делать! Сложно у меня все с родителями, Коля. Запойные они. Потому и живу одна. Сбежала, как только возраст вышел. Не хочу знать их больше! Ничегошеньки я хорошего от них не видала. И им меня теперь не видать, как своих ушей! Почему Лена была так сурова, Николай понял гораздо позже. При всей своей болтливости, о себе говорить она не любила и не желала. Но как-то раз, уже лет десять спустя после скромной их свадьбы, разоткровенничалась почему-то и поведала мужу о том, чем душа маялась. - Отец у меня очень жестоким человеком был, Коля. Бил и меня, и маму. А та все терпела. Ни разу за меня не заступилась. Не запретила ему… Все твердила, что он мне добра хочет, а потому – учит… Только мне от его учебы выть хотелось и сбежать, куда глаза глядят! Чем дальше – тем лучше! Подружки мои после школы домой бегут, а я еле плетусь… Все отдала бы за то, чтобы разрешили мне в школе ночевать оставаться! Хорошие отметки в дневнике или плохие – разговор один! Непутевая! Злость на мне сорвет, и доволен! А мать, знай, поддакивает: «Не дело это, Леночка! Не огорчай отца!» Сама счастья не видала, и мне не надо… Я для нее всегда не дочкой была, а так – подай да принеси! Хозяйства, конечно, большого не держали, а какое было – все на мне. Если что с утра не успела управить вовремя – получала после школы на орехи так, что даже соседи пару раз приходили за меня заступаться… Погулять пойти с подружками – и думать нечего было! Отец не пускал. Да и подружек у меня особо не было. Кто захочет дружить с девчонкой, которая от собственной тени шарахается? - Сейчас ты не такая… - Да, Коленька. Давно уж не такая… И во многом, благодаря тебе! Живу с тобой, как у Христа за пазухой. Балуешь меня. Все в дом. О таком муже только и мечтать! - Ну, уж! - Молчи! Я знаю, о чем говорю! Рядом со мной настоящего мужчины никогда не было. Отец – не в счет! Ни помощи, ни защиты я от него не видала! Из-за него сейчас перед тобой виновата кругом… - Почему это? - Да потому, что продал он меня, Коля… За бутылку продал… Дружку своему закадычному. Мне тогда только-только семнадцать стукнуло. В пору вошла. Вот он и решил, что, чем кто-то чужой, так лучше пусть выгода какая за это дело будет… И кричала я, и отбивалась, а только тот боров здоровый был… Скрутил меня, да и сделал, что хотел… А мать потом меня в город отвезла… От последствий избавиться… Порченная я, Коля. Через это и детей у нас нет… И рада бы, да не судьба… Ты прости меня… - Будет! Не ты виновата! Не тебе и ответ держать! Больше к этому разговору они не возвращались. Жили, как жилось. Работали. В отпуск ездили, как люди. Куда хотели, туда и ехали. Денег хватало. Мать Николая Елена досмотрела честь по чести. Чуть ни на руках носила. Благодаря хорошему уходу, та еще два года продержалась после того, как ее со счетов все врачи скинули. А пока болела, предложила как-то Елене ребенка из детского дома взять. - И Коля рад будет. Он детишек любит… - Не могу, мама! Не просите! Знаю, что Коля о полноценной семье мечтает, да только я чужого ребенка полюбить не смогу… Всегда буду помнить, что не мой он… И не Колин. Я бы даже от другой женщины дитя его приняла. И вырастила бы, как своего. Потому, как Колин был бы… А совсем чужого – нет. Не смогу… - Спасибо за честность! Но ты все-таки подумай. Любовь, она ведь такое дело… Наживное… Да что я тебе объясняю?! Ты и сама все знаешь. - Знаю… И ни разу больше на эту тему ни та, ни другая не заикнулись. А зачем? Все сказано… Как матери не стало, Николай затосковал. Даже мужики на стройке это заметили. - Что-то ты, Михалыч, совсем смурной стал. Неладно что-то? Дома? Или жена пилит? Они ведь, бабоньки, такие. Сколь не дай, а все мало будет! Природа требует! - Нет, мужики. Не о том вы. Все хорошо у меня с женой. Лучше ее и на свете нет! Одна была, да и та мне досталась. - Ну-ну! А чего грустишь тогда? На это Михалычу ответить было нечего. Он и сам не знал, в чем причина. А точнее, догадывался. Но правда эта была такой горькой, что хотелось волком выть и Луну для этого звать было не обязательно… А все потому, что Елена на него смотреть перестала. Совсем. Ходила мимо и не видела. Спросит Николай что – ответит. Спокойно, без нерва или обиды. Но тут же опять отвернется – и нет ее! Вроде и рядом стоит, руку протяни и дотронься, а будто пусто на этом месте! Михалыч к сантиментам приучен не был. Раз-другой спросил у жены, что не так, а та или плачет, или отмахнется: - Не выдумывай! А потом взяла, да и выдала: - Ухожу от тебя! Надоело все! Сил моих больше нет! - На что у тебя сил не осталось, Леночка? – недоумевал Михалыч. - На жизнь такую распрекрасную! Не спрашивай меня ни о чем, Коля! Все равно ответить я тебе не смогу! Согласиться с ее доводами Николай, конечно, не спешил. Но и поделать ничего не мог с тем, что жена творила. Не безгласная же она! И не подневольная! Свободный человек, хоть и кольцо обручальное на пальце… А вот думать о том, что происходит, ему никто не мешал. И пришлось Михалычу вспомнить все, что матушка говаривала насчет женского пола. - Ты, Коленька, будь ласков с женой! У мужиков это не принято. Редко, какой из вас, сердешных, о нас все понимает. А женщина ведь, хоть механизм и сложный, а в обращении на деле – проще некуда! Видишь, что плачет – пожалей да приголубь! Да не спрашивай ее ни о чем! Сама расскажет. Или потаится. Это уж как сама решит. Просто пожалей, как я велю. Поверь, она это оценит! С получки – возьми, да побалуй чем. Просто так, без повода. Что любит, тем и порадуй! Сладеньким или соленым. Что по сердцу придется половине твоей. Цветочек какой принеси, по дому пособи и еще разок приголубь, да как следует. И будет тебе счастье! Нам ведь нужно все и ничего, сыночек. Так мы устроены. И еще скажу. Не всегда верь тому, что тебе обиженная женщина скажет. Ни к чему это! Она сердцем кричит. А как успокоится – так снова твоя и ты ей милый да любимый. Если, конечно, не было в вашей ссоре серьезного чего. - Ты о чем, мам? - Предавать нельзя жену, сынок! Ни-ни! Даже не думай об этом! Если и простит тебя потом – помнить, о том, что натворил, все равно будет. И пути вам уже не будет вместе. Будете не жить, а только мучиться. Как ни крутил Михалыч жизнь свою с Еленой, что так, что эдак, в памяти, а ничего такого за собой припомнить не мог. Значит, не потому она ушла и его оставила. А почему – ответа не было… Была только тоска, да обида на весь белый свет. И с обидой этой надо было что-то делать. - А, ну! Гуляй отсюда! А то я тебе… Думы Михалыча, темные и невеселые, прервал очередной крик Ивана. Оглянувшись, Николай увидел, как от бытовки улепетывает худая, крупная дворняга, непонятно откуда взявшаяся на стройке. - Иван! – грянул над стройкой бас Михалыча. – А, ну-ка! Лови этого блохастого! Сейчас бетон привезут! А он тут, как вшивый по бане мечется! Угодит еще под колеса! Держи его! Псу такое внимание к своей персоне не понравилось. Он заметался по стройке под улюлюканье и свист, обрадовавшихся очередному развлечению, строителей. Ивану, как он ни старался, поймать собаку не удавалось. У ворот раздался гудок подъезжающей машины, и Михалыч понял, что надо действовать самому. - Эй! Плешивый! Иди сюда! – гаркнул он так, что ребята снова уронили лестницу, а водитель бетономешалки удивленно высунулся из кабины, пытаясь разглядеть, что происходит за воротами. Пес, к удивлению Ивана, остановился и прислушался. - Я кому сказал! Топай сюда! – Михалыч поманил к себе собаку, и та вдруг сделала шаг, другой и затрусила прямо к грозному командиру, уже не обращая внимания на других людей вокруг. Михалыч присел на корточки, положил тяжелую руку на голову кудлатому возмутителю спокойствия, и поинтересовался у бригады: - И что стоим? Кого ждем?! А, ну! За работу! Мужики засуетились, забегали, а пес, глянув искоса на Ивана, бочком придвинулся поближе к Михалычу, ища защиты. - Чего ты трясешься? Иди к бытовке, и сиди там тихо! Понял меня? Еще пару часиков поработаем, и домой пойдем. А сейчас - потеряйся! Пес оказался смышленым. Юркнул за доски, сваленные у бытовки, и притаился там, наблюдая исподтишка за Михалычем. И с места не двинулся, пока не услышал знакомый басок: - Эй! Босяк! Где ты есть? Домой пора! По дороге к дому Михалыч снова вспомнил о том, что его там больше никто не ждет. И вновь ему стало так тоскливо, что даже пес понял, что с ним что-то не так. Он заскулил тихонечко и попытался прижаться к ноге Михалыча, на что тот ругаться не стал, а лишь вздохнул тяжело: - Плохо мне, брат… Плохо… В магазине людей было немного, и Михалыч быстро рассчитался за свои покупки, поглядывая на пса, что маячил на крыльце за стеклянной дверью. - Ну вот… Теперь у нас с тобой есть, что поесть. Да и выпить найдется… Бутылку Михалыч никогда не жаловал. Пил, да и то для виду, только по праздникам. И очень гордился собой, когда Елена, ставя на стол очередное блюдо, касалась ласково его свежевыбритой щеки: - Закусывай, Коленька! Что тебе еще подать? Она отлично знала, что рюмка, стоявшая перед Николаем, так и останется почти непочатой, и очень ценила то, что он помнил все, о чем она ему рассказывала. Вот почему поллитровка, которую Михалыч водрузил на стол, вернувшись домой, была элементом чуждым его действительности. Но на душе мела метель, и хотелось хоть какого-то тепла… Пес, слопав свою порцию каши с мясом, приготовленной на ужин Михалычем, устроился у стола. Сытый и почти довольный, с тревогой наблюдал он за тем, кто, пусть и скупо, но впервые в его короткой собачьей жизни, подарил ему что-то совершенно неведомое доселе. Ласку и участие. Михалыч же, налив себе раз-другой, совсем закручинился, и какое-то время просто сидел, уставившись в стену. А потом двинул рюмку по столу снова, но наткнувшись на укоризненный, как ему показалось, взгляд пса, кивнул: - Возражаешь? Пес промолчал в ответ. Лишь придвинулся ближе, положив морду на смешные пушистые тапки, купленные когда-то Еленой в подарок мужу. Она хохотала тогда, словно сумасшедшая, любуясь, как Михалыч шлепает по дому в этой лохматой странной обуви, и ластилась к мужу: - Тепло? Теперь у тебя не будут ноги мерзнуть, Коль! Я тебе еще новые носочки свяжу. Чтобы ты носом не шмыгал у меня! Вспомнив это коротенькое, но такое емкое: «у меня», Михалыч чуть не взвыл в голос. Рюмка снова была наполнена, но пес возмущенно гавкнул, и Михалыч будто очнулся от того морока, который выкручивал и ломал безжалостно душу. - Понял тебя, - Михалыч кивнул псу и отодвинул от себя рюмку. – Принял. Воздержусь. Он встал, прошел на кухню и в раковине забулькало. Швырнув пустую бутылку в мусорное ведро, Михалыч скомандовал: - Спать! Пожалел себя, и будет! Мало ли чего женщина чудит? Надо разобраться, а не сопли на кулак наматывать! Как там мама говорила? Понимать не пытайся, а просто сделай, как скажет, если поймешь, что там полный раздрай на душе? Ну, уж дудки! Надо сесть, да поговорить по-людски! Куда собралась? Зачем? Если другого встретила – так тому и быть. Если ей хорошо будет, то свое плохо я как-нибудь переживу… Может, там у нее лучше, чем со мной, сложится. А если без причины куда-то собралась, то нечего! Жена она мне или тетка чужая?! Не пущу! Михалыч гремел, пес выл, вторя его монологу, и ни тот, ни другой не заметили сразу, как приоткрылась дверь в гостиную и на пороге появилась Елена. Она полюбовалась немного на творившуюся в ее доме вакханалию, и вдруг улыбнулась, глядя, как муж рубит воздух кулаком, грозя всеми карами небесными тому, что ее обидит. - Коль, а Коль… - позвала она, не надеясь, что ее услышат сразу. Но то ли душа Николая была так настроена на ее голос, что ей было немыслимо не услышать ту, что звала, то ли пес испугался, что его вот-вот прогонят из дома, который он, пусть и робко пока, но уже начал считать своим, а только оба страдальца разом замолчали, переглянулись, не понимая еще что происходит, а потом Елену просто снесло в коридор, восторгом, который охватил обоих. - Где ты была?! – Михалыч сграбастал жену в объятия, попутно со злостью пиная чемодан, который Елена оставила в коридоре. - Да сама не знаю, Коль! – Елена ткнулась носом в такую знакомую ямку на шее мужа и вдруг разревелась в голос, совсем, как девчонка. - Куда тебя понесло от меня? – Михалыч провел заскорузлой ладонью по щеке жены, смахивая слезы, так нежно и ласково, что она почти не почувствовала этого прикосновения. - Ох, Коль… Не знаю! Думала я, думала… Живешь ты со мной – ни котенка, ни ребенка… Всю жизнь на меня положил, а я… Даже семью полноценную дать тебе не могу! Что я за обуза такая?! Камнем на тебе повисла, и никакого толку… Вот и решила, что, если уйду, то… Может быть ты другую себе найдешь… Ребенка родите… А то и не одного… Ты же у меня еще молодой! Сил полно! Жить да радоваться! А я… Отработанный материал, Коль… И проку от меня никакого уж не будет… Наговорила тебе лишнего специально, чтобы ты на меня разозлился и не вспоминал потом… Широкая ладонь запечатала рот Елены, прервав ее монолог, и Михалыч рыкнул так, что пес счел за благо нырнуть под стол от греха подальше: - Ты что болтаешь такое? На что мне жизнь, если тебя в ней не будет? Решила она! А меня спросить не надо было?! Кому это решать?! Мужик в доме кто?! - Ты, Коль… - Елена всхлипнула, и разревелась пуще прежнего. Но теперь даже пес понял, что слезы эти не те, что горчат, и пахнут горем. Нет… Эти были совсем другими… И потому он вылез тихонько из-под стола, встал посреди комнаты, и заскулил, тоненько и нежно вторя той песне Елениной души, которая переплелась со звучавшим в полный голос басовитым ноктюрном, что исполняла в тот момент любовь Михалыча… Экспромт пса не остался незамеченным. Елена вздрогнула, и уставилась на странного кудлатого гостя, которого непонятно каким ветром занесло в ее дом. - Это что такое?! - Лен… - Нет, Коль! Ничего не говори! Я такое безобразие терпеть в своем доме не буду! Ты посмотри на него! Это уже чудище! Купать! Лечить! Кормить! - Он уже не голодный. Я ему кашу варил. - И ты думаешь, что вот это можно накормить кашей?! - Елена ткнула пальцем в притихшего пса. – Мясо! Витамины! Да я вообще не знаю, что еще! Как его зовут?! - Кого? - Коль, ты выпил что ли? – Елена принюхалась. – Понятно! Ну, вот что, мальчики! Марш на кухню! Ты – закусывать, а ты… - Елена посмотрела на собаку, прикидывая в каком порядке выдавать ценные указания, но потом все-таки вздохнула и смилостивилась. – А ты, иди сюда. Разгляжу тебя получше. Мамочки, какой же ты худой! Шкет… Кличка, которую Елена невольно выдала в порыве жалости, так и прилипла к псу. И пусть хозяева еще не раз попытаются переименовать его, возвращаться они все равно будут к этому прозвищу. И каждый новый день Михалыч будет начинать с тихого: - Шкет? Где ты там? Дуй в прихожую! Только тихо! Леночку не разбуди! Поводок не забудь! И утро будет светлым для этих двоих, шагающих по улице в сторону парка. И им не нужно будет смотреть друг на друга, чтобы понять – все в порядке. Утро доброе, на душе никаких кошек, а дома ждут и любят. А что еще мужику надо? Разве что капельку нежности да щепотку доброты, а если все это еще приправить любовью, то получится такой винегрет, какого нет вкуснее на свете! Не всякая хозяйка знает секрет приготовления этого блюда. Но если уж разберется, как и в каких пропорциях добавить нужные ингредиенты, то равных ей будет не найти. Да и искать будет незачем. Ведь от добра добра не ищут… Настоящие мужчины это точно знают. Автор: Людмила Лаврова. Хорошего дня читатели ☀ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 🌷

А теперь поджимала ноги под сиденье, и нос ее сделался синим. Понятно, что замёрзла – в этом старом трясущемся автобусе дуло из всех щелей, а уж по полу тянуло невероятно. Наталья вздохнула, пожалела, что не настояла, чтоб Ксюха переобулась, а ещё о том, что не разрешила той остаться дома. Ох уж эти подростки!В последнее время за дочь она стала переживать сильно. Компании, интересы и радости дочки ей были не по душе. Одни проколотые в десять дырок уши чего стоят. И сейчас варианта было два: уступить, и тогда Ксюха поедет с ней, или настаивать на теплой обуви, и тогда есть риск, что хлопнет она дверью и вообще уйдет из дома.Наталья уступила.С автовокзала в поселок к Натальиной бабушке ходил только вот этот рейсовый автобус. Мама очень просила навестить бабушку перед новым годом, отвезти гостинцы. Сама она это сделать не могла – давно жила на Дальнем востоке. Когда-то уехала туда работать, нашла себе мужчину и задержалась надолго. Скорее – навсегда. Наташа в то время уже была замужем, уже подрастала Ксюха. Она осталась с мужем в Костроме, в их квартире, но брак ее вскоре распался, и теперь они жили вдвоем с дочкой.– И чего мы в этой деревне забыли? Тоска, – ворчала замёрзшая Ксюха, глядя на заснеженное заоконье: лес, лес...поле, лес.– Ну... во-первых, навестим прабабушку, гостинцы отвезем. Она такой рыбы Дальневосточной и не пробовала, наверное. Во-вторых, никакая это не деревня, довольно большой поселок. И школа, и многоэтажки есть, и супермаркет.– Один на всю деревню! – не сдавалась ворчливая Ксюха.– Смотри красота какая! – кивала Наталья на снежные просторы за окном, – Разве в городе такое увидишь?– Белизна одна! Глаза слепит, – ворчала Ксюха, глядя в телефон, – И инета нет! А там хоть у бабки есть? Как я без инета?Ночевать у бабушки они собирались всего одну ночь. А следующая ночь уже новогодняя. У каждой на Новый год – свои планы. Наташу к себе звала Валюха, одинокая неунывающая соседка. В том году приходила она к Наталье, теперь заявила, что ее очередь собирать гостей. К тому же позвала она ещё двух своих подруг.А у Ксюши – друзья. Встречать новый год собрались они компанией друзей и одноклассников. Вот и сейчас Ксюша бесилась, что нет инета, потому что не ладились отношения с Артурчиком, парнем из их компании. Наталью в подробности она не посвящала – что понимает мать в таких отношениях?Что понимает? Наталья тоже не посвящала дочь в жизнь личную. Она хорошо помнила, как безутешно ревела года четыре назад Ксюха три дня к ряду, когда выяснилось что маме нравится какой-то там дядя Саша. А сейчас, в возрасте переходном, можно себе представить, чем всё обернётся, если она узнает что мать завела очередную любовь.Наташа вспоминала последнюю встречу с Алексеем. Как вытирал он плечи и мускулистую спину полотенцем, а она кротко любовалась его отражением в зеркале. Его кожа еще хранила загар недавного путешествия по Азии. Не иначе, как Бог в бронзе.Она вспоминала, как лежала чуть позже, уткнувшись носом в ароматную его шею, возвращалась к реальности. Ей хотелось задержаться в том измерении хотя бы ещё на миг.Наталья тоже была хороша собой. Непослушные длинные и густые вьющиеся волосы, которыми она уже умело управляла, стройная, высокая. В лице есть что-то неординарное – чуть выдающийся вперёд подбородок, большие глаза с наружными опущенными вниз чуть грустными уголками. Ей было всего тридцать пять лет.Он был разведён. И первого шага она ждала от него. Но время шло, а Алексей так ничего и не предложил. Он был погружен в себя, в свои свершения.Был он хорошим оператором, работал на местном телевидении, часто ездил в командировки, пытался зацепиться за телевидение центральное. Только об этом и говорил.– После праздников – в Москву. Ох, скорей бы.– А в сам Новый год где будешь? – Где-где, а то ты не знаешь. Съемки бесконечные. Работа! – А нас отпустили даже тридцатого. Представляешь? Раздобрилось начальство. Я думала мы встретимся, – она одевалась, сидела на постели, застегивала лифчик.– Какое там! Заняты все дни, еле успеваю с объекта на объект переехать. Хотя я б не отказался встретиться, – он погладил ее по руке, – Ты – красотка. Мне так нравятся эти наши ни к чему не обязывающие постельные встречи. Руки Натальи замерли. Она так и осталась сидеть в нелепой позе. Внутри что-то лопнуло, освободив тупое одиночество. Он это почувствовал, отпустил ее руку, сел, начал одеваться.– Ты же знаешь, не могу я сейчас навешивать на себя никакие отношения, – сказал с обидой, подводя черту.Наталья молчала, пытаясь справиться с собой. После четырех лет отношений, она услышала от человека, с которым мысленно связывала всю последующую свою жизнь, что их отношения лишь ни к чему не обязывающие "постельные встречи".Она ехала и вспоминала...Снег покрыл все пространство до горизонта. Казалось, что земля слилась с небом. Может и хорошо, что хоть на время уехали они от городской суеты. Там у бабули всегда находила Наталья умиротворение.Найдет ли его там Ксюха? Вряд ли. Будет ныть до завтра, будет проситься домой. Но оставлять ее одну в городе Наталья не рискнула.***Автобус остановился на деревенской остановке. Через грязный придорожный сугроб перебрался мужик в рыжей старой дублёнке и шапке ушанке с елкой в руках. Елка была перевязана веревками, но несколько веток все равно торчало. Он окатил их морозом, поставил ёлку перед собой, начал рыться в карманах в поисках денег за проезд, елка крутилась в его руках, одна из веток лезла Наталье в лицо.– Ой! Мужчина, ёлку отодвиньте... – Ох, простите! – переставил ёлку чуть дальше, – Я сейчас, оплачу только. Да где ж..., – одет он был тепло: дублёнка, ватные штаны, большие валенки. Никак не мог добраться до денег в какой-то внутренний карман.– А Вы не подержите? – попросил он придержать ёлку.Наталья по инерции взялась за ёлку, укололась. От елки шел аромат хвои, смолы, свежесрубленной древесины и снега. Он оплатил проезд водителю, поблагодарил, подхватил свою красавицу и направился назад. В автобусе стоял теперь аромат Нового года. – Мам, а чего здесь ёлки прямо в лесу рубят? – оглядывалась Ксюха, – Дровосек какой-то.– Не знаю. По-моему это запрещено. Но все может быть. Ты как? Совсем замёрзла. Давай, может, сними кроссы и ноги под попу? – очень не хотелось, чтоб Ксюха застудилась.Дочь стеснялась, огляделась, но, видимо, ноги так застыли, что даже не спорила – стащила кроссовки и села на ноги. И вдруг, через минуту перед ними выросли большие валенки. Мужчина наклонился, поставил валенки в пространство перед Ксюшей.– А ну-ка, суй ноги в них. Спускай, спускай. Там печка. – Не надо. Это кринж какой-то, – слабо противилась Ксюша, но ноги в валенки все же опустила. Они дошли ей до колен, туда же опустились не узкие штанины джинсов.Он стоял рядом. – Ну как?– Вайб, – она кивнула, на лице расплывалась сладостная улыбка, – Мам, там и правда печка.Наталья посмотрела на ноги мужчины – теперь он был в теплых кроссовках. С ватными штанами сочетались они странно.– А Вы как же?– А это волшебные валенки, их тепла надолго хватает. Грейтесь, – и ушел назад к своей плененной замотанной веревками красавице елке. Хотелось прочитать Ксюхе лекцию. Это просто позор – уже люди в автобусе отдают ей свою обувь. Хотелось напомнить, что сапоги теплые у нее дома есть, что на их, вообще-то, потрачены деньги. Наверное, в городе она так бы и сделала. Но сейчас, глядя на заснеженный лес за окном, ругаться не хотелось. Она посмотрела на счастливое лицо согревающейся дочки и промолчала.Остановка их была конечной. Не спеша вернули валенки, не спеша покинули холодный автобус.– А вы же к бабе Нине? – спросил он.– Да. К Ковшовой Нине Павловне, – удивилась она.– Ну, с наступающим вас! – А Вы не знаете, интернет в вашей деревне ловит? – Ксюху интересовало только это.– Интернет? Вряд ли. У нас вай-фай. А у бабы Нины его нет, наверняка. Добро пожаловать к нам, – улыбнулся он, – Во-он тот дом, с мансардой зелёной недстроенной. – Спасибо, – кивнула Ксюша расстроившись, конечно к чужим людям за интернетом идти она не собиралась.– И ещё совет: вы местным поселок деревней не называйте. Обидятся, – улыбнулся он.Они подхватили свои сумки и пошли по расчищенным дорожкам к дому бабушки. Возле магазина стояла ёлочка, но после новогодне-украшенной Костромы смотрелась она бедненько. Ксюха фыркнула. Да-а, приехала городская... где уж ...А Наталья вспоминала, как в детстве именно здесь встречали они новый год. Приезжали бабушкины родственники, сестра с семейством, мамин брат со своими. Полон дом. Спали вповалку, взрослые – на полу. – Я когда маленькая была, мы всегда сюда на Новый год всей родней съезжались, – рассказывала она по дороге, – Ёлка тогда была исключительно настоящая – из лесу. Никто за это не журил. 31-го, в день Нового года, после обеда уже, дед приносил ёе. Как только он входил, бабушка приставляла в сенях лестницу на чердак, лезла за игрушками. А мы все снизу уже толпимся – ждем чуда. Это были удивительные игрушки, Ксюш, ретро, сейчас бы сказали. С ними надо было очень осторожно, и это была основная задача – не разбить. Тому кто разобьёт – никаких конфет. Но это была просто угроза.Пока взрослые готовили на кухне стол, мы украшали ёлку и весь дом. Все были заняты делом, знаешь. Боялись – а вдруг не успеем. Надо было успеть. Телевизор мелькает, а мы туда и не смотрим. Суета такая. Входная дверь – туда-сюда, аромат мороза и снега. Тогда печку ещё топили, так даже дрова в печи потрескивали как-то по-особенному, по-новогоднему что ли...– Ой, мам. Ты, как старушка. Ретро у нее. Ударилась в воспоминания. – Ну да... Сейчас не так. Состарилась бабушка, уж не до ёлок ей. Покушает повкуснее, да и спать. Хорошо хоть тетя Зоя здесь – присматривает. Но навестить мы должны.– Да уж! Навестим так навестим, – кивала дочь на их тяжёлые сумки, скользила в своих кроссовках по местным снежным тропам.Интернет у нее отсутствовал, она ворчала.Двор бабушки был расчищен основательно. Здесь так принято. Ясно, что помогают ей, сама б такие сугробы не перекидала, ей уж восемьдесят.– Гостей принимаете? Хлопнула внутренняя дверь, зашаркало в сенях, стукнула щеколда. Бабушка щурилась на свет, пытаясь узнать – кто это. А как узнала – разулыбалась!– Натальюшка! Ксюша! Странно как-то бабушка старела. Хорошела даже. Волосы стали удивительно модного пепельного оттенка, и лицо миловидное лишь опускалось, но совсем не покрывалось морщинами. Она немного худела, чуть хуже двигалась, хуже видела, но внешне менялась даже в лучшую сторону.– О-ой! Ма-ам, смотри! Краш какой! – Ксюшка воскликнула, как только вошла в дом. На кухне, у длинных толстых отопительных труб, стояла большая картонная коробка, оттуда на них с любопытством смотрело восхитительное создание с ушами с боков – рыжий очень пушистый котенок. Шерсть его торчала в разные стороны даже на голове, а глазки – как блюдца.– Да. Вот четверых опять принесла Матрёна наша, троих я раздала, а этот ...– Боженька! – Ксюха уже подхватила его на руки, легонький, мягкий, милый и тепленький. Кошка волновалась, ходила под ногами, мяукала.– Да не бойся, дурочка, не украдут твое дитя, – привычно ворчала на нее бабушка.А в доме всё также. Та же мебель, как раньше. Рыжий резной буфет с синими рыбками, транзистор на ножках, полированный шифоньер, большой овальный стол в комнате с вязанной салфеткой, срубленный еще дедом, стул с аккуратно сложенным бельем в углу, портреты родственников по стене. Но есть и новшества, конечно, расположенные в доме бабушки руками молодых родственников: современный телевизор, ковровые дорожки, электрочайник рядом с самоваром, отремонтированная ванная. И все равно атмосфера неповторимая – атмосфера дома бабушки.Наташе сразу стало здесь хорошо. Они раскладывали продукты, бабушка охала, что много привезли, ругала здоровье и спрашивала об их делах. Сегодня поболтают, поделают для бабушки что-нибудь необходимое, а завтра – домой. Ксюша забыла про интернет, она была увлечена котёнком. Он, и правда, был забавный.– Бабуль, а чего ты его из коробки-то не выпускаешь что ли?– Так ить вижу плохо, а он всё под ноги бросается, нападает, как чертенок. Все из-за угла норовит. Того и гляди грохнусь, собирай потом. Вот и не пускаю.Но сейчас котенку дали волю – и он охотился за всем подряд: за фантиком на веревочке, за матерью-кошкой, за ногами проходящих и даже за солнечными бликами.Пришла тетя Зоя. Она была маленького роста, очень поправилась, семенила-катилась по тропе в дутой куртке, как шарик.– Ой навезли-то, навезли! А то мы тут голодаем, – качала головой. – Там рыбка дальневосточная красная, тёть Зой. Она в фольге. Я в морозилку уже не стала класть. Завтра на Новый год и нарезайте.– А вы-то уедете что ли? Оставались бы... К нам приходите, Генка приехал со своими.– Зайдём завтра утром. Но на Новый год домой поедем. Свои планы.– А оне тоже дома не хотят сидеть. К Смирновым собрались. Не сидится всем.Поговорили о том о сем, поохали о здоровье по-стариковски. А чуть позже прибежала внучка тети Зои Даша – девочка лет тринадцати, принесла им ещё пирогов. – Мам, а я с Дашей схожу, ладно? – вдруг засобиралась Ксюха. – Куда это? – Ну, там у них интернет где-то ловит. – Вот...с интернетом этим ещё. Прям, ни дня не прожить, да?– Мам!– Ну, иди. Только не мерзни! Вернулась Ксюха сама не своя, бухнулась на диван, отвернулась. Было ясно – пока лучше не спрашивать ни о чем, с носа ее катились слезинки. Не иначе как интернет соединил с Артуром и тот обидел.– Ксюш, – бабушка не знала, что такое интернет, но настроение правнучки почувствовала, – А Муська-то ведь на улице ни разу и не была. Может вынесешь? Покажешь ей снег.Ксюша поднялась, сунула ноги в бабушкины валенки. Котенок потешно и настороженно трогал лапкой снег, принюхивался, а потом вдруг принялся кататься, издавая ликующий нявк. Он с разбега нападал на сугробики, проваливался в них, стряхивал снег с лапок.Ксюшка уже смеялась в голос. Бабушкина терапия удалась.– Хватит, а то простудишься. Валенок же у тебя нет, – подхватила Муську Ксюша.В доме Муська поела, а потом вместе с матерью спала на коврике, лежащем на круглых трубах батареи, свесив толстые мокрые лапки. Она мирно посапывала с умиротворённым выражением мордочки. И было от этого так хорошо на душе. Наталья видела, что оттаивает и Ксюша.Спали они вместе на пышной перине, утопая в огромных бабушкиных подушках.А утром Ксюха с Дашей опять куда-то сбежала.– К Светке, – сказала Даша, – У них там вай-фай. – Мам, а этот дядька с валенками из автобуса как раз ее дядя. Представляешь? Светские это дом.– Ты на часы смотри. В два автобус, – предупредила Наталья, удивляясь, как быстро сходятся дети.Или атмосфера здесь такая? Вайб, как сказала б ее дочь.Через час девочки уже вернулись. У Ксюши – красные глаза, видимо, девчонки ее успокаивали. Им она доверилась. Мать не поймет, а новые подружки, с которыми познакомилась лишь вчера, были уже в курсе ее дел. Наталья на откровенности не настаивала. Потом дочка все равно расскажет. Девчонки болтали, играли с котенком, пили чай с вареньем. Баба Нина дремала, а Наталья уже начала собираться на рейсовый автобус. Приедут домой уж часам к шести. Она уже не была уверена, что Ксюха побежит в компанию – похоже там всё плохо. Успеть бы хоть что-то приготовить и себя в порядок привести. – Мам, – шагнула в зал Ксюша, увидев ее сборы, – А давай останемся. Тут новый год встретим.– Как тут? – упала на диван Наташа.– Так. Не хочу я никуда. А тут топчик, – подняла вверх палец.– Но ..., – должны же быть какие-то доводы, -- А как же наша елка? Одна останется? – Она искусственная, не расстроится, – махнула рукой Ксюша, – А тете Вале звякни. У нее ж подружки будут.-- Но я свой фирменный Цезарь обещала. Хотя ..., – Наталья понимала, что если бы дочь осталась дома, никуда бы она всё равно не пошла, – А давай! – выдохнула, – Только дома, здесь, ладно? Неловко к тете Зое напрашиваться. Сходим, конечно, но Новый год встретим тут. Хорошо?– Ауф! – метнулась сообщать девчонкам.Наталья набрала Валентину, извинилась, поздравила. Та поохала, но особо не расстроилась -- ждала подруг. Такого поворотам Наташа и от себя не ожидала.Девочки убежали, а они с Ксюшей направились в магазин, благо он ещё работал. Потом принялись готовить – картошечка, курочка, оливье... Баба Нина потихоньку тоже помогала, но больше давала советы.– Ты головку-то лука в чугунок к картошке брось, брось. Она тока вкуснее будет. А курицу поливай, румянее станет. Бабушка любила готовить. Муся кусала пятки – просто беда. Но сажать ее в коробку теперь стало бесполезно – она научилась ловко вылезать. Да и не хотелось. Пусть. Этот мурчащий, пушистый комочек, даже кусаясь своими неокрепшими зубками, дарил необъяснимую нежность, от которой душа умилялась. Наталья и Ксюша без конца по очереди хватали ее с пола и целовали в нос. – Вы же готовите! – ворчала бабуля, – А за кошку! Но заметно было, как она рада тому, что и в ее доме гости, что Муська ее так радует. Она поустала, но пойти отдохнуть не соглашалась. – Успею ещё, наваляюсь. Эх, жаль вот ёлочки нет... знала бы... Помнишь, как раньше-то, Наташ. Дед ёлку принесет... а вы рядите. – Ничего, бабуль. Мы и без ёлки хорошо встретим. К Смирновым потом прогуляемся. Но где-то в половине шестого дверь в сенях хлопнула. Шум, голоса... Дверь в дом распахнулась и впереди входящего показался сруб ёлки. В дверь вместе с елкой влетели запахи леса, смолы, чего-то горького и новогоднего. – Здрасьте! С наступающим! Второй раз мотался, – гость устало улыбался. Это был тот самый "лесоруб", из автобуса, в своей рыжей дублёнке и шапке-ушанке. – Это нам? За ним показались мордашки девочек – Света, Даша. – Света сказала, что на Новый год вы здесь остаётесь. А какой Новый год без ёлочки? Это вам. Наталье было неловко – из-за них в лес ходили. – А разве это не запрещено? – спросила она. – Места надо знать. "Улыбка у него красивая" – подумала Наталья. – Установишь нам, Федь? Ведро надо в сарае взять, – спокойно и умиротворённо заявила бабушка, – А песок? Песку-то нету. Но оказалось, что он песок принес тоже. Разделся, стал похож на полярника – свитер с рисунком, ватные штаны, шерстяные вязаные носки. Не хватало только бороды. Выбрит он был гладко, пострижен коротко. И как-то отдаленно знаком. – А вы потом обязательно на площадь приходите. Там такое гуляние у клуба! Ну, дискотека. А для пожилых – гармонь. – А вы в какой группе празднуете? – хитро спросила Наталья, – Где дискотека или где гармонь? – Я? А я ведь не каждый год тут, – он наполнял ведро, – Сначала праздновал, где дискотека. А потом как-то перепрыгнул. В том году приехал и потянуло туда, где гармонь, представляете? Старею, наверное. Куда ставить будем? Наталья уже освобождала угол. – Наташ, лестница-то ведь в сарае. – Лестница? Бабуль ... Неужели? – она взялась за грудь, – Те игрушки...Неужели те игрушки сохранились? – А куда им деваться? Чай там же, на чердаке и лежат. Это было чудо какое-то! Просто чудо! Федор принес лестницу, но лезть Наташа ему не позволила, полезла сама. Там лежала драгоценность. Коробку нашла быстро, взяла ее в руки бережно, посмотрела вниз: глаза девчонок ждали чуда, как тогда, в ее детстве. Новый год даже взрослых делает детьми, а уж подростков... – Это очень хрупкое стекло. Осторожно. Тому, кто разобьёт – никаких конфет. Но самым непослушным наряжальщиком ёлки оказалась Муся. Сначала она очень сильно заинтересовалась ёлкой, залезла в ведро с песком, и собралась там справить свою нужду. Успели, вытащили. Потом подпрыгнула на полметра, когда вдруг исправно зажглась гирлянда, по которой она бродила. Гирлянде было лет сорок. И вообще, сложно наряжать ёлку, когда помогает котенок. Процесс с Муськой был примерно таким: открыть коробку, достать игрушку, вынуть котенка, закрыть коробку. Казалось, что Муська в коробку телепортировалась, но своей мягкостью и лёгкостью повредить игрушкам не могла. Скорее, они – ей, несколько игрушек были битыми. Старые игрушки, чуть облупленные, тяжёлые и яркие заворожили девчат. Кукуруза, летчик, часики, луна, бусы, мухомор. – Это кто? Этот... как их называли? Скаут? – Пионер! – хором произнесли Наталья и Федор. – Дядь Федь, а ты таким пионером был? – подняла Света игрушку. – Ну всё! – развел он руками, – Теперь уж точно меня отнесли к тем, кто гуляет под гармонь. А Наталья смотрела на ёлку и думала о том, что эта елка из ее детства. Как же хорошо, что они тут остались. Просто счастье какое-то! А потом все разбежались по родне. Встретили новый год они скромно, но душевно – втроём. Бабушка, она и Ксюша. Бабушка говорила, что уж лет пять не сидела в Новый год за столом с бокалами. – Ксюш, может расскажешь, чего там случилось-то? Ну, если не хочешь... – Да нормально всё. Просто требовалось доказать. Он с Ленкой уже. – Артур? Жалеешь? – Не-а... Уже не-ет. Обидно, конечно. Но меня девчонки успокоили. Ведь было понятно, что нет с ним никаких перспектив, так зачем время тратить? – А любовь? – А любовь должна быть взаимной. Иначе это уже страдание. А я страдающей стороной быть меньше всего хочу, мам. Устами младенца... Да нет, ее дочь уже не младенец. Вот и у Натальи – нет с Алексеем перспектив, а страдать хватит. Он ее не поздравил с Новым годом, а она и не удивилась. Это так привычно. И утром не поздравит, отмахнется: какой праздник, если сплошная работа. Удивилась она больше себе – она его не поздравила. И совсем не хотелось. Знала – будет звучать у него на фоне ее поздравления громкая музыка, он будет плохо слышать и спешить – ему не до нее. В первом часу прибежали девчонки, звали на площадь. Обе в валенках. Ксюха натянула бабушкины валенки тоже. – Бабуль, а этот Федя – он кто? – оставшись наедине с бабушкой, спросила Наталья. – Федя-то? Так Шуры Назаровой внучок. Помнишь ли Шуру-то? – Не помню. А вот его, вроде, и помню. По имени вспомнила. Это ты его розгами за яблоки отходила в детстве? – Его-о. Шура хвалила потом. Управы не могли на него найти. – Воришка? – Так ить... Кто яблок- то не воровал в детстве? А вырос, так наоборот, смотри. – Наоборот? Что наоборот? – Ну, да. Он какой-то там военный или полицейский. Я ничего нынче не понимаю. Хоро-оший. Добрый парень. Не женится только вот, ищет все кого-то. Горюет Шура-то. Бабушка укладывалась спать – день хлопотный. А Наталья тоже пошла на площадь, по узенькой тропинке, оступаясь в снег на каждом шагу. В прошлом году в новогоднюю ночь здесь кто-то поджёг сено на местной ферме. Каждый год у них что-то случалось. Лучше быть рядом с дочкой. Возле клуба шло гулянье. Были тут и Дед Мороз со Снегурочкой, и Баба Яга. Ксюша танцевала с девочками, снимала на телефон. И Наталья не стала мешать, стояла в стороне. Пьяных было не так уж и много. То есть сильно пьяных. Дети бегали среди танцующих, много взрослых, пожилых. В общем, поселок гулял. Заведующая клубом вела программу, двое ведущих зазывали всех на танцы и конкурсы. Наверное, это гулянье могло б послужить примером для многих городских. Всего скорей, это потому, что люди тут знают друг друга. Многие просто обнимались, встретившись, поздравляли, выпивали и зазывали друг друга в гости. И тут она увидела Федора. Вдвоем с каким-то мужичком он уводил с площади разбушевавшегося парня. Не без этого. А минут через пятнадцать он вдруг оказался рядом с ней. – С новым годом! Скучаете? – Я? Ну что Вы! Такого Нового года у меня с детства не было. И Ксюша вон... Очень веселая. И отсутствие интернета ее не беспокоит. – Да-а. У них тут не заскучаешь. Уже трактор угнали. – Трактор? – Да. Тракторист его у дома оставил, а пьяные деятели решили покататься. Догоняли. Так они уже на лёд заехали, представляете? – И не провалились? – Провалились. Какой нынче лёд? Но вытянули, не глубоко там. И сами струхнули так, что протрезвели вмиг. – Ох! – Да, в новогоднюю ночь на поселок выпала трехгодичная норма пьяных. – А я Вас помню. Вы тоже из местных дебоширов. Я чуть младше была, а Вы с Серегой, братом моим двоюродным, яблоки воровали. Вас тогда бабуля по очереди секла в сарае. – Ха-ха, – он почему-то вспомнил это с радостью, – Ну, уж прям секла. Так, чуть хлестнула. Помню-помню науку бабы Нины. Хорошее у нас было детство, деревенское. Я тоже Вас помню. Кукла с локонами, платье – в горох. – Кукла? – Да, мне казалось, что я простой деревенский пацан с ободранными коленками, а Вы – этакая городская благородная девочка. Я в автобусе Вас сразу узнал, как только носик сморщили, иголкой укололись. Думаю, о, это она – кукла. Страшно было задеть тогда – испачкаю. Если честно, мне и сейчас страшно. Наталья рассмеялась, взяла его под руку и предложила прогуляться. – Хотите я развею Ваши сомнения. Давайте прогуляемся, расскажу о себе. Ну, а Вы о себе расскажете. Только, как будто мы брат и сестра – честно. Они не заметили, как пролетело время. С интересом рассказывали, с интересом слушали. Девчонки с площади уже направились домой, они их окликнули, шли сзади и продолжали разговор. – Мам, а можно мы с девчонками к Даше зайдём? – Свет, но я тебя ждать буду, – крикнул Федор. – Да не надо, дядь Федь. – Надо-надо. Я матери обещал. Ждать пошли к бабе Нине. И дома разговор продолжался. Говорить было легко и просто. Почему? Наверное само это место и память о детстве делали их немного родными. У Феди тоже была любовь. Женщина постарше его, замужняя. Наташе показалось, что он любит ее до сих пор. Оттого и не женится. Грустит, говоря о ней. Она тоже рассказала о разводе с мужем, о своих отношениях, о проблемах с Ксюхой. Пили кофе, смотрели на серебристый снег, и спать совсем не хотелось. – Так ты в Москве сейчас? – они почти сразу перешли на "ты" – В Подмосковье недавно. Раньше на Кавказе служил, перевелся. Я в нацгвардии. Мотаюсь туда-сюда. Ни дома, ни семьи. – Все впереди значит. – А когда тебе на работу, Наташ? – Так выходные же. – Тогда завтра идём на лыжах. – Ооо! Нет-нет-нет! – подняла она ладони, – Нам и не в чем. Мы ж на денек ехали. – Ну-у, эту проблему мы решим. – Нет. Я уж разучилась, как это делается. А Ксюшка никогда и не училась. Нет.А утром им принесли одежду, валенки и лыжи. "Ни за что не наденет дочь" – посмотрела на шаровары Наталья, она знала привередливость Ксюхи. Ксюха пришла в восторг, но когда встала на лыжи восторг ее сник. На лыжах она практически не ходила. Целый час потратили девчонки во дворе на то, чтоб ее научить. Наташе было легче, когда-то у них и физкультура проходила на лыжах. Но и она несколько раз упала. Но быстро приноровилась. И вот уже оттолкнувшись палками заскользила быстрее, огибая стоящие на пути деревья. Лыжня извиваясь, несла в глубину леса по просеке. Вел всех Федор. Он успевал вернуться, помогал упавшим, владел лыжами виртуозно. – Мам, смотри, – катилась с пригорка Ксюха, в глазах восторг. На деревьях шапкой лежал снег, в воздухе царили свежесть и чистота. Они уже увидели горсть шелухи и удирающую от них белку. Наталья наслаждалась. Они шли к длинному спуску, хотели покататься с горки. Колючие снежинки таяли на разгоряченном лице. А вот и горка. Лыжня уходила полого вниз. – О нет! Это нереально. Ксюха, не вздумай. Но смелость города берет. Ксюха падала, но пыталась. Наталья трусила. – Тебе понравится. Попробуй, – уговаривал Федор. Подчинилась. Чуть оттолкнувшись палками, Наташа заскользила. Радостное ощущение скорости, и только ветер в ушах. Упала, но какое ж удовольствие! Пробовала ещё раз. Устала быстро. Спуск хорошо, а вот подъем ... А девочки увлеклись. Домой не собирались. Румяные, разгоряченные и веселые. Они снимали друг друга, творили что-то несусветное. – Поехали, пусть они покатаются сами тут. – Куда? – удивилась Наталья. – В одно место. Он привел ее к обрыву. Белая река уходила вдаль. – Красиво! – ахнула она. – Да. Я всегда сюда приезжаю. Знаешь зачем? – Зачем? – Начать новый этап. – Какой этап? – Жизненный. Когда что-то надо оставить позади, а начать сызнова. Только здесь кричать надо. – Кричать? – Именно... Громко, что есть сил. Вот так. Он расставил лыжи чуть шире и вдруг закричал: – Э-ге-ге-гей!!! С потревоженных криком елей сыпанул снег, мелкой мишурой сверкая на солнце. – Ого! Я так не смогу. – Сможешь. Я вон туда отъеду, чтоб тебе не мешать, а ты кричи. От души кричи. Она оглядывалась на него уезжающего. Хотела окликнуть. Зачем все это? Ей не нужно. Щурилась, смотрела на белоснежную реку, замурованную в ледяные берега. Как же хочется, наверное, вырваться ей из этих льдов. Как и ей, Наташе. Вот и у Ксюши так. Она зажата была в каких-то рамках, а теперь... Здесь она вдруг сбросила с себя напускное, раскрепостилась. Стала самой собой, девчонкой простой, чувственной и веселой. Разве открылась бы она так, как открывается сейчас? Наталья тоже пошире расставила ноги, набрала полную грудь воздуха: – Э-ге-гей!!! Э-ге-гей!!! – закричала от переполнявшего ее восторга. Сороки вспорхнули с ветвей. И кажется, что река отозвалась гулом. Она обернулась с улыбкой и озорством в глазах. Он стоял, опершись на палки, смотрел на нее очень серьезно. Да, она нравится ему. И поняла это она не только что, но вот теперь подумала об этом без женского кокетства, а с открытым сердцем. Да, он ей тоже нравится. Она повернула лыжи и помчалась к нему навстречу. А он заскользил к ней. Столкнулись, упали, повалились в снег. Он целовал ее в мокрые от снега губы, глаза, трепал волосы. Это был необъяснимый порыв, вызванный совсем не теми сладкими сексуальными чувствами, которые притягивают мужчину и женщину, а чем-то другим, великим, сближающим и чистым. Они возвращались. Наталья шла за дочерью, лыжа в лыжу. – Ма... Я семь раз ...семь раз без падений! Прикинь, какой вайб. Светка меня сняла, там такая видюшечка. Наши отпадут. Такого Нового года ни у кого не было. Огонь! Я такая ... в валенках ... Покажу потом ... – Ксюш, а мне очень нравится Федор. Ксюша остановилась резко. – О-ой! – Наталья расставила лыжи, чтоб не врезаться в дочь. Ксюша оглянулась, подержала паузу и вдруг улыбнулась. – И мне мам. Только не в том смысле, как тебе. Но я совсем не против ... – Не против чего? – Не против всего. Ты знаешь, ты у меня ещё вполне няшная. Замути, – кивнула и заскользила дальше. Наверное, это высшая похвала и одобрение. Ну, что ж, стоит и "замутить". Сейчас уж было ясно, что мелькающий далеко впереди Федя тоже этого желает. Только мутить он не будет, как мутил Алексей. Это Наташа сейчас четко понимала. Они вместе там у реки простились с прошлым. И вместе шагнули в настоящее. Ксюха скоро поймет это. Наташа чувствовала. Вскоре он провожал их на автобус. – Может всё-таки на такси? – пытался уговорить. – Нет! Мы доедем, Федь. Смотри, – показала на ноги: у обеих на ногах валенки. – Господи, как в школу-то неохота! – канючила Ксюха. – Так и не ходи, – сказал он. – Федя! – Наталья смотрела строго. – А что? Что пара недель изменит? Собирайте документы уже, – обернулся к Ксюше, – Ксюш, скоро ты пойдешь в другую школу. В Москве. И это не вопрос. Это констатация. – Федь! – Наталья обдумывала, как сказать это дочери, а он... – Правда? Ого! Ауф... Я согласна. – Господи! Как это у тебя получается? Она всегда с тобой согласна. Ксюш, я хотела тебе сказать, но... – Ма, не усложняй. Едем, куда скажете. Я уж поняла, что у вас лове. – Поняла? – склонил голову набок Федор, – Лове у нас, так что ... *** – Здравствуй, Наташ. – Привет, Лёш. – Прости, долго не звонил. Тут такие дела... В общем, я тут после праздников уехал в Москву, чувак с СТС обещал помочь. Представляешь? – Представляю. – Ну, мы там кое с кем созвонились. Ну, ты же знаешь мои планы. Короче, уж решил я, что переезжаю. А там облом. Они это место на кастинг выставили, взяли там какого-то победителя победителей. Я рукой махнула и вернулся. Ну их в баню! Может встретимся? Я дома. – А я – нет, Леш. Я уехала из Костромы. – Уехала? Как это уехала? И куда? – В Москву. Я замуж вышла, Леш. И ты мне больше не звони. Автор: Рассеянный хореограф. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях ❄ И ожидайте новый рассказ совсем скоро ⛄

– Да написала я уже, чего повторяете-то! – Пиши, не твоего ума дела, твое дело – писать! Пиши чего говорю! – он рявкнул, и продолжил диктовать, – Мать, значит, схоронили. На могилку ходим, незабудки там наросли. – Писали уж, про незабудки-то... – Когда это? – Так в прошлый раз ещё. Все одно и то же диктуете. А я – пиши. – А чё те делать-то ещё, коль не мужу писать? Гляжу – глазами уж стреляешь! – А то мало дел-то! Каша у Вас вон стынет, поешьте... – Да погодь ты со своей кашей, пиши... Людмила пишет сидя за сколоченным из досок столом посреди двора, а дед убирает в скирду высушенную траву и пытается сосредоточиться. Но в последнее время это к него получается не очень хорошо. Вот как похоронил дочь, так и сдал. Совсем сгорбился, часто бесцельно бродил по двору, за дела, вроде, брался, но до конца не доводил, бросал. Потом уходил в лощину и сидел там долго у извилистой их реки. Он давно мечтал о лодке. Людмила знала – внука он очень ждёт. Может даже больше, чем она... Да и ждёт ли она уже мужа своего? Три года, как в глаза не видела... Познакомились они с Алексеем на полузабытом проезжем тракте. Туда выходили местные из деревень с товаром, какой есть. Кто с яйцами, кто с грибами, а кто и с медом. Народ ехал со станции, с базара – обменивались и покупали. Вышла туда и Люся с матерью – чернику продать, сезон как раз. А Алексей ехал на телеге с дедом. Остановились, хотели чернику на сливу выменять, поговорили сердечно. Дед и шуткани: – А эту чумазую нам не отдадите с черникой заодно, мы ее отмоем, банька у нас... Мать оглянулась, а Люська ее и правда стоит – губы черные, руки черные... – Да и забирайте, у меня ещё две есть..., – рассмеялась звонко. – А чё, Леха, заберём? А то мать наша че-то совсем разболелась. Уж и Фиалку сам дою. А? Люся краснела, Леха отводил глаза. А мать – возьми да расскажи, какая хата у них, да где стоит. И явился-то Леха всего пару раз, посидели на скамейке на расстоянии. А тут и дед с дочерью своей – Анной, матерью Алексея – сваты. А Люся, вообще-то, учиться хотела, в техникум. Да где уж там! Теперь – замуж. Алексей ей нравился очень, только какой-то заботы и большой любви она от него не чувствовала. Как будто надо жениться – вот и женился. Дождались, когда восьмилетку Люда закончит, и забрали к себе в дом, далековато от родного села. Только через год и расписались. Дети не родились. Может потому, что объявлялся Леха в доме редко. Подрабатывал он в леспромхозе, и приезжал лишь на побывку, и не каждый даже выходной. Люся в его приезды расцветала, заплетала красиво свои длинные темнорусые косы. Мать брала на себя все дела, лишь бы молодые побыли вместе. Да вот только Алексея тянуло обратно – в леспромхоз. Люся его волновала мало. – Скукота тут у вас. – Так возьми меня с собой. – Да ты что! Мы с мужиками в бараке живём. Куда там тебя? Да и мать с дедом не оставишь. Болеет мать-то? – Болеет. При тебе храбрится только. Мать, действительно, чувствовала себя хуже и хуже с каждым днём. Уже отвозил её дед в больницу, лечилась. А все хозяйство: корова, овцы, поросята, птица – на Люсе. А Алексей надумал уехать на заработки – на Дальний Восток. Кто-то его позвал. – Понимаешь, заработаю, отстроим новый дом... Люся ждала, писала письма, и от себя, и от матери с дедом под его диктовку. Свекровь умерла. Хоронить помогли родственники Людмилы, Алексей не приехал, а дед – был не помощник, совсем расклеился в те дни, дочь жалел. – Я то чего живу, коли Клавы нет, Нюры нет?– низко опустив голову, горевал он вечером на пороге. – Алексей есть, внук Ваш, и я..., – пыталась успокоить Люся. Дед махал рукой. Она приносила ему неловко склеенную и уже зажженую цигарку. Докурив, он притаптывал окурок. – Иди в дом! Нече тут! Застынешь... Люся уходила, а потом подсматривала, как дед ударом ноги отворял дверь сарая, входил внутрь, бросался лицом вниз на солому, катался по земле, плакал глухим стариковский плачем. Но потихоньку жизнь вошла в свое русло. Люся – из дома на ферму и обратно. Да и старику есть чем заняться. То картошку перебирал, то дрова колол, то косил. Все со скидкой на возраст – потихоньку. А вот ворчал безбожно. – Фиалка мычала утром! Не доена она у тебя чи шо? – Доена, ещё перед фермой доила. Вперёд ведь ее всегда... – Значит так доила, руки б тебе оторвать... Вот Леха приедет – все расскажу! – Сами доите, коли не нравлюсь. – Молчи, девка! Ишь, взяли на свою голову бездельницу! Нашли на дороге... Люся жала плечами – опять не с той ноги встал. Иногда огреть его сковородкой хотелось очень. Становился он все упрямее. Исхудал, а есть не дозовешься! Как-то был случай. Надумал дед лодку строить. Вбил две жердины посередь двора, и что-то все строгал там. Люся раз есть позовет, два, три, а он – как и не слышит. Да ещё и огрызается: – Цыц! Ничего ты не понимаешь! Баба и есть баба! Так бы и убил... Несколько мгновений Люся стояла с ведром в руках, глядя на деда, а потом кинула ведро в скирду со всего маху. – Да и подите Вы, со своим хозяйством! Я учиться уеду! Вот! Она заплакала от обиды, убежала в дом, покидала в чемодан свои вещи. Надоело все! К матери лучше пойти, чем выслушивать каждый раз такое ... Люся, как была простоволосая, из дома выбежала с чемоданом. Дед стоял, отвернувшись, но ничего уже не мастерил, стоял тихо. Она громко хлопнула дверью калитки и быстро пошла по грунтовке через село. Лицо ее потемнело, думы были злые. Распалил дед обиду. А за селом остановилась, села на чемодан. Сердце в груди защемило. Просидела полчаса, подумала, и вернулась обратно. Подошла потихоньку ко двору. Дел сидел на скамье, прижавшись спиной к стене. Господи, куда ее понесло? – подумалось Люсе, – И как он без неё? Она зашла во двор. Услышав её, он вскочил и, вроде как, принялся за свои дела. – Есть будете? – строго спросила Люся, стоя ещё с чемоданом. – Давай поедим, давай... И это ... Лёше надо написать, давно что-то не писали. Людмила не сказала деду – главное. Последние письма их вернулись на почту – адресат выбыл. Вот только куда выбыл, почтальону неизвестно. И Люда, уж который раз, писала письма под диктовку деда и убирала их за образа. Там и лежали они плотной связкой. Куда отправлять? А может вернётся и вправду...тогда и прочтет, как жили они тут без него с дедом. Вот только верилось в это уже мало. Но она – жена, должна вести хозяйство и приглядывать деда. Никуда не денешься... А человеку свойственно надеяться на лучшее. Она и в деревне, и на ферме не говорила никому, что не знает адреса мужа. Стыдно как-то ... А дед чудил и чудил. Однажды поздней осенью, когда Люся возвращалась с вечерней дойки, увидела она дым черный над их домом. На несколько мгновений застыла, а потом бросилась бежать. Горело за сараем сено. А дед раскинув руки, прижимался к сараю, словно надеялся своим телом укрыть его от огня. Штаны на нем чуть не горят. Люся подхватила ведро, набрала воды в бочке, плеснула. Казалось, огня стало даже больше. – Уйдите оттуда, уйдите! – но дед не слышал. Тогда она прыгнула по языкам огня, схватила его за руку и потянула к себе. Осмотрела – не ожегся ли, сунула ведро: – Воду неси! И сама помчалась за лоханью. Они таскали воду, боролись с огнем. И огонь постепенно стихал. Последние его плевки гасли на догорающем сене. Люда подошла к деду – лицо его измазано жирной копотью, да и она не чище... – Курили? Сколько говорить, не бросайте цигарки! Сколько? Дед растерянный, виноватый и вымотанный, смотрел на нее испуганно. Люся смягчилась. – Баню затоплю, побрить Вас надобно. Совсем заросли. – Люсь! Тут ... – Что? – Да ничего ... Ладноть ... Баньку растопили, сажу отмыли. Дед побритый, в белой рубахе, сидел у печи. Но весь он было какой-то потерянный, и не кричал на неё как обычно, не ворчал привычно уже. – Вы не заболели ли часом? И вода Вам сегодня ни холодна - ни горяча. Обычно столько брани слышу, как баня у нас. А тут... – Да нет. Спать хочу просто, – и заковылял в свою каморку. А наутро на ферме заведующая так ласково, будто жалеет. – Люсенька! Там тебя письмо деловое в правлении дожидается, ты забеги потом. Люся и не сразу поняла, что там написано. Председатель пояснил – Алексей с ней разводится, и надо ей в город съездить, бумаги на развод подписать. И все – не жена она больше Алексею Пономареву. Председатель прятал глаза, и самому неприятно сообщать такое: – Зато свободная женщина ты теперь, Людмила! И детей нет к лучшему, – думал тем успокаивал, – Опять замуж выйдешь. А хочешь учиться пошлем? – А дед? – А что дед? – Да беспомощный он совсем стал. Вчера вот чуть дом не пожег ... кормлю чуть не насильно. В общем ... – Так чей дед-то? Лехин же. Вот и пусть думает... Не твой это дед, и дом теперь не твой. Людмила возвращалась домой. А как – не домой? Уж стал этот дом родным. На землю падал первый осенний снег. Дед как-то беспомощно сидел на пороге, запрокинув вверх лицо. Снежинки, одна, другая, падали ему на лицо, как будто желали утешить, сказать ласковое слово. Но, видать, неуютно показалось им в его морщинках, и они срывались и летели дальше искать себе другой уголок. Люся, зайдя в калитку, начала ворчать, гнать деда в дом. Он встрепенулся, но не встал с места. Она подошла. – Знаешь уже? – спросил тихо. Люся сразу поняла, что и дед тоже знает о разводе. Кто-то уж доложил. – Знаю... – Прощаться будем? – казалось, дед не смог усидеть дома, так ждал ответа Людмилы, вот и вышел... Людмила помолчала, поставила сумку на порог. – Гоните? Дед поморгал глазами, а потом закрыл их морщинистой ладонью – не хотелось слабость показывать. Хотел что-то сказать. Хотел, но перешибло слова рыданием. – Ну, коли, не прогоните, останусь, – скорей вставила Людмила, – С Вами поживу пока, а там, как Бог даст. Не горюйте так. Он шмыгнул носом, отер тыльной стороной рукава лицо, ухватившись за перила, поднялся. – Я там ... в общем, самовар достал. Думаю, а хвать – да не уйдешь ..., – он махнул рукой, – Ты прости меня, дочка, коли че! Виноват я. Да и за Лешку стыдно. Мы с тобой щас такое письмо напишем этому гаденышу! Ух! Я уж придумал все. Вмиг вернётся ... Людмила глянула на образа. – Напишем! Обязательно напишем, дедуль. Как не написать! Автор: Рассеянный хореограф.

В 78 лeт она поставила меня на кoлeни в моём собственном доме. Oна нe знaлa, что сын уже стoит за двеpью.

Я увидела, как мой 7-летний сын обнимает чужую старушку в магазине. И поняла, что он мудрее меня Мы были в супермаркете, я выбирала продукты, сын крутился рядом. Потом я заметила, что его нет. Оглянулась — он стоял у кассы, рядом с пожилой женщиной. Она плакала, а он обнимал её за колени (выше не доставал). Я подошла, хотела забрать его, извиниться. А он поднял на меня глаза и сказал: «Мама, у бабушки денег не хватило. Она плачет. Давай поможем?» Я посмотрела на женщину. В руках у неё была буханка хлеба, пачка масла и дешевые сосиски. Она стояла с пустым кошельком, вытирала слезы и бормотала: «Мне бы только до пенсии, до пятницы. Я верну, я обязательно верну». Я заплатила за её продукты. Всё, что было в корзине, плюс добавила молоко, яйца, курицу. Женщина смотрела на меня и не верила. — Зачем вам это? — спросила. — Я чужая. Сын обнял её ещё раз и сказал: «Вы не чужая. Вы бабушка. У нас бабушка далеко, а вы близко. Мы будем к вам приходить». И мы стали приходить. Её зовут тётя Валя, ей 76, она живёт одна в крошечной квартире, дети забыли, внуки не звонят. Мы теперь каждую неделю приезжаем, привозим продукты, лекарства. Сын помогает ей донести сумки, читает вслух, смотрит с ней старые фильмы. Она называет его «мой внук». А он её — «баба Валя». Я думаю: как же я была слепа. Сколько таких одиноких старушек вокруг, а мы проходим мимо. Спасибо сыну, что открыл мне глаза. Оставь любую реакцию 😊 Это лучшая благодарность для нас! 🔥 И не забудьте подписаться! Впереди еще много увлекательных историй!

Я работаю в обычной средней школе в городе. И я очень устала. Но нет, не от детей или уроков, а от того, что на учителях все ездят. Я единственная во всём коллективе, кто борется с руководством, причём борется абсолютно оправданно! Я отказываюсь от того, чтобы бесплатно сопровождать детей на какие-то мероприятия после уроков, отказываюсь бесплатно дежурить на дискотеках, когда о дежурствах объявляют накануне вечером, потому что не собираюсь вести уроки до 16:00, а потом с 6 до 8 вечера пасти старшеклассников, которые курят в туалетах. Я отказываюсь ремонтировать кабинет за свой счёт, и убирать я его тоже не должна — для этого есть уборщицы. Но большинство учителей у нас боятся лишний раз что-то сказать поперёк. Поэтому вечно куда-то возят детей, кто-то на такси за свой счёт даже. Несколько учителей сами красили стены в кабинете, одна чинила стулья, ещё одна меняла фурнитуру на окнах. У нас есть две уборщицы, но одна убирает исключительно кабинет директора и завуча, а другая не справляется со всей школой, моет только кабинеты «приближённых». Остальные учителя после уроков берут тряпки и моют полы сами! Директор лично ходит проверять чистоту и ругает тех, кто плохо убрался. Этот же директор утверждает, что у нас всех рабочий день с 8 до 17, и до этого времени она может давать нам любые административные задания, хотя это не так. Не должен учитель, у которого, например, три урока с 8 до 11, сидеть в школе до 17. Но директор с завучем раздают задания таким учителям, например, потаскать книги в библиотеку, заменить болеющих учителей, вбить какие-то данные в таблицы и отчёты, проверить чужие контрольные по ключам. И все учителя подчиняются! Ворчат, ноют, жалуются, вздыхают, кто-то даже плачет, но делают! Я единственная, кто высказывается против такой тупой эксплуатации, привожу как аргументы трудовой договор и нормативные документы. Меня в целом не трогают уже, но отношения с руководством испорчены, да и коллеги говорят, что я только злю начальство и всё равно ничего не добьюсь. Услышала уже, что на следующий год мне будут делать специально максимально неудобное расписание и отберут кабинет, который за мной закреплён. Я уже понимаю, что доработаю год и уйду. Напоследок, конечно, напишу в трудовую, приложу все доказательства, диктофонные записи, сообщения, копии нелепых приказов. И в прокуратуру напишу, так как есть в нашей школе незаконные поборы и ещё пара моментов, которые могут заинтересовать. И в Министерство образования есть что сообщить. Пусть школу и руководство потрясут как следует. А мне обидно, потому что школа удобно расположена, в целом мне нравится вести уроки, с детьми хорошие отношения, со всем справляюсь. И ещё больше обидно за других учителей, которые трясутся за это место работы, как будто других нет. Там даже зарплата не такая большая, чтобы было из-за чего переживать. У меня есть репетиторство, плюс я не боюсь остаться без работы, так как много где работала — от продавца-консультанта до помощника руководителя, я не пропаду, плюс есть ещё подспорье в виде квартиры, которую я сдаю, это дополнительный доход, который мне не даст протянуть ноги. У других, наверное, не так, я не знаю. Но как же нужно себя не уважать, чтобы работать в таких нечеловеческих условиях и бояться эти условия потерять…

Старшая дочка пишет: «Смотри, что я нашла!». И присылает черно-белую фотографию. На ней ее мама, первая моя жена. Ей тогда было девятнадцать, то есть как дочке сейчас. Фотка сделана в разгар нашего романа, почти тридцать лет назад. Она там худая, с очень густыми волосами, чертовски красивая. Я даже почувствовал, как сердце забилось сильнее. Да, отвечаю дочери, твоя мама была прямо ух! Не зря я долго бегал за ней. «Еще бы! – смеется дочка. – Такая она классная. За ней многие бегали, думаю» . Потом я долго рассматривал эту фотку, улыбался. Я ведь очень любил эту девчонку. Впереди у нас пятнадцать лет брака, финал которого был совсем плох, впереди у нас ссоры, мучительное расставание, впереди у нас много чего. Наши характеры испортятся, мы растолстеем и станем занудными. Но на этой фотке классная девчонка, которую я очень любил. И на самом деле, люблю до сих пор. Как хорошо, что где-то хранятся старые фотографии наших юных жен. Их надо беречь. Иногда доставать из пыльных коробок, рассматривать. Знаете, это как инъекция гормонов в одряхлевшие чувства. Вот живут двое целую жизнь, надоели друг другу, спят в разных комнатах. Дети выросли, объединяет двоих лишь жилплощадь, поездки летом на дачу и по субботам в «Ашан» за продуктами. Жизнь их тосклива, как февральский вечер. И вот тогда нужны эти давние фотки. Тогда их черёд. Женщины, которым за сорок, часто «возвращаются» в юность. Рассматривают старые фотографии. «Вот мы на первом курсе… А это я с Пашкой, моим ухажером, не знаю, где он сейчас… Ой, а это я на дискотеку иду, вот это начес у меня, хахаха! И такое мини, ни фига себе!» Им хочется видеть свои гибкие талии, стройные ноги, буйные волосы и насмешливые глаза. Для женщин, которым за сорок, это важней, чем сеанс у психолога. Это полезней, чем визит к косметологу. Это лучшая процедура. «Ведь это же я! Я! Я! И наверно не очень я изменилась?» Но, быть может, еще важнее – смотреть эти фотки мужьям. Даже бывшим. Чтобы вспомнить девчонку, в которую он влюбился когда-то. Которая изводила его своим мини и песнями группы А-ha или «Браво». Чтобы в этой усталой, полноватой женщине рядом увидеть эту девчонку. Услышать звук древней кассеты. Чтобы воскликнуть «Ого!», чтобы взыграли уснувшие гормоны, чтобы ночью не храпеть тупо, а заняться полузабытым и важным делом. Потому что та девчонка никуда не делась на самом деле, она же тут, лишь протянуть руку. Обнять и сказать: «Как же я тебя люблю». Все эти лишние годы, ссоры и килограммы – обман. Их не было. Мы такие же юные, глупые, счастливые. Ну хотя бы на час. Хотя бы на полчаса. Нам очень нужны эти фотографии из пыльных коробок. Потому что там, в глубине, в шкафах-антресолях, спрятано главное – наша любовь. Оставь любую реакцию 😊 Это лучшая благодарность для нас! 🔥 И не забудьте подписаться! Впереди еще много увлекательных историй!