Игорь Мантатов

Когда я решил пожить в монгольской кочевой семье в рамках этнографического проекта, я представлял романтику степей, скачки на лошадях и песни у костра под звездным небом. Месяц в семье Батбаяра в 200 километрах от Улан-Батора стал настоящим испытанием на прочность. И дело не только в том, что ближайший туалет был в соседней юрте, а интернет ловил только при северном ветре на холме. Главная проблема оказалась в том, что за тысячи лет кочевой жизни монголы выработали свод правил, нарушение которых может стоить не только репутации, но и жизни в суровой степи. Первый шок случился еще на пороге. Я привычно попытался зайти в юрту первым, пропуская хозяйку вперед — как учила мама. Батбаяр резко схватил меня за руку и что-то сказал по-монгольски. Его 20-летний сын Болд, учившийся в Улан-Баторе, объяснил: «Нельзя заходить в юрту левой ногой и нельзя наступать на порог. Это очень плохо — как плюнуть на душу дома». Оказалось, что монгольская юрта (правильно говорить «гэр») — это модель вселенной.

Его называли «советским Синатрой», закрывали для него визы, обвиняли в чём угодно. Но когда его не стало — плакали все. Даже те, кто его критиковал. Почему? Есть люди, про которых говорят: «Не человек — явление». Иосиф Кобзон был именно таким. Он не просто пел — он присутствовал. В зале, в жизни, в судьбах тысяч людей. Вы сейчас прочитаете истории, которые мало кто знает. И поймёте, почему этот человек был неудобен, но незаменим для людей. 25 октября 2002 года. Москва. Театральный центр на Дубровке захвачен чеченскими террористами. Более 850 заложников. Группа «Норд-Ост». Мир затаил дыхание. Кобзону тогда было 65 лет. У него уже был рак — он знал это. Он позвонил тем, кто вёл переговоры, и сказал просто: «Пустите меня. Я попробую вывести детей». Никто не понимал, как это работало. Террористы согласились. Кобзон вошёл в здание — без охраны, без бронежилета, с небольшим пакетом воды и соков для детей. Он разговаривал с Мовсаром Бараевым лично. Первый заход — он вывел троих детей и женщ

24 июня 1990 года Цой выступал в «Лужниках» перед стотысячной аудиторией. Эта чёрная куртка, этот сдержанный взгляд — тогда казалось, что всё как всегда. Никто не предполагал, что концерт станет для музыканта последним. Спустя больше чем тридцать лет те самые любительские съёмки пересматривают заново. И то, что раньше казалось неважным, сегодня обретает вес. Так постепенно проявляется живой человек за громким именем, которое носит его голос. Представьте себе: июнь, Москва, огромный стадион. Страна трещит по швам — Советский Союз доживает последние месяцы, хотя мало кто ещё это понимает. На улицах пустые прилавки, в головах у людей — тревога и странная, почти болезненная жажда перемен. И вот на сцену выходит двадцативосьмилетний парень в чёрной куртке. Виктор Цой к тому моменту уже не просто рок-музыкант. Он — символ. Голос целого поколения, которое выросло в эпоху застоя и вдруг почувствовало: можно дышать. Можно говорить вслух. Можно хотеть другой жизни. Концерт в Лужниках стал ча

– Оглядываясь на свою полувековую врачебную практику, я могу сказать, что все это время меня интересовала проблема внезапной смерти вследствие остановки сердца у тех пациентов, у которых не было никаких предпосылок для этого. Я проводил множество исследований, чтобы выяснить истинную причину этих загадочных случаев. Это позволило мне обнаружить теснейшую взаимосвязь сознания и сердца. И именно в этой взаимосвязи нередко кроется причина многих болезней и смертей, – о такой взаимосвязи более двадцати лет назад заявил врач-кардиолог, ученый Бернард Лоун. Бернард Лоун известен, как создатель первого дефибриллятора, благодаря чему были спасены миллионы жизней. Кардиологом было сделано и еще одно открытие, которое, по убеждению Лоуна, может спасти гораздо больше людей. За годы своей практики врач убедился, что слова могут лечить не хуже лекарств. Бернард Лоун также подтвердил это, проведя исследование пациентов-долгожителей. Кардиолог рассказал, как этим людям удается отложить свою смерть.