Евгения Кирченко-Ляпунова

Деревня Ключи стояла на самом краю леса, и дальше, за последними огородами, начиналась тайга — глухая, тёмная, полная звериных троп и нехоженых чащоб. Здесь, в этой деревне, в самом крайнем доме, жил Степан Фомич, семидесятилетний старик, которого все звали просто дед Степан. Он был вдовцом, дети давно разъехались по городам, и коротал он свои дни в тишине, среди скрипучих половиц и старого, рассохшегося крыльца. Единственной живой душой в его доме была Жучка. Обычная дворняга, каких тысячи по деревням, — лохматая, с висячими ушами и добрыми карими глазами. Жучка появилась у Степана лет восемь назад, сама прибилась щенком, замёрзшая и голодная. Он тогда вышел утром во двор, а она сидела под крыльцом и дрожала. С тех пор так и жили. Жучка была не охотница, не сторожиха — просто друг. Спала в сенях, провожала хозяина до колодца, встречала радостным лаем, когда он возвращался из леса с грибами. В тот день, в конце апреля, когда снег уже почти стаял и дороги развезло в непролазную грязь

Артём ненавидел это место всей душой. Он стоял на крыльце старого деревенского дома, засунув руки в карманы куртки, и смотрел, как серое, низкое небо сочится мелким, противным дождём. Вокруг — ни души. Только мокрая трава, голые ветки деревьев да далёкий, унылый лай собаки где-то за огородами. Месяц назад он жил в Москве. В нормальной квартире, с нормальным интернетом, с друзьями, с которыми можно было зависать в «Доте» до двух ночи. А теперь — здесь. В этой дыре, которую его мама называла «родовым гнездом», а он про себя — «ссылкой в Сибирь». Мама уехала в командировку на три месяца, во Вьетнам, извинилась и сказала: «Сынок, потерпи. Поживёшь у бабушки, воздухом подышишь, отдохнёшь от города». Бабушка — это Вера Ивановна, которую Артём видел последний раз лет пять назад, когда был совсем мелким. Она встретила его на станции, обняла крепкими, сухими руками, и в её глазах стояли слёзы. Артём тогда подумал: «Ну вот, сейчас начнётся — сюсюканье, пирожки, сказки на ночь». Но ошибся. В

Авдею было шестьдесят восемь лет. Для жителя мегаполиса, окруженного аптеками и теплыми батареями, — возраст почтенный, время подведения итогов. Для таежного отшельника, чья жизнь измеряется не календарями, а сменой сезонов, толщиной снежного наста и запасами дров, — это была всего лишь очередная, ничем не примечательная зарубка на дверном косяке времени. Однако в эту зиму что-то изменилось. Авдей не чувствовал себя старым в физическом смысле — руки были крепки, спина еще держала тяжесть охотничьего рюкзака. Он чувствовал себя пустым. Как треснувшая, рассохшаяся дека виолончели, которая больше не держит благородный звук, а лишь глухо и обиженно дребезжит в ответ на самое нежное прикосновение смычка. Музыка внутри него умолкла. Он сидел на высоком, выскобленном ветрами крыльце своей избы, глядя, как ранние, синие сумерки крадут очертания вековых елей, превращая тайгу в единую темную стену. В руках он машинально вертел стамеску — старую, с ручкой из мореного дуба, отшлифованной его собс