Галина Шарова

В марте 1957 года в глухой алтайской тайге, где на сотни километров вокруг не должно было быть ни души, геологи наткнулись на дым. Он поднимался тонкой, почти призрачной струйкой из кроны огромного кедра — на высоте семи метров. В бинокль проступили очертания идеально круглых сооружений, сплетенных из веток и обмазанных глиной. А в темном проеме одного из «гнезд» мелькнул человеческий силуэт. Проводник-алтаец, человек, выросший в этих лесах, побелел как снег и прошептал: «Духи леса так не живут. Это… это другое». Но когда женщина по имени Анна спустилась вниз и села у костра, выяснилось: история, которую она расскажет, окажется страшнее любого духов. Потому что эти люди бежали из ада ровно девятнадцать лет назад — и все это время прожили на деревьях. ***** Алтайский край. Март 1957 года. Геологическая партия Ильи Бортника четвертые сутки продиралась сквозь глухую тайгу, где на сотню километров вокруг, если верить картам, не должно было быть ни единой живой души. Задача стояла государс

Когда-то я верила, что наша семья — как крепкая стена. На работе все подшучивали: Ленка и Андрей — идеал. Вместе и в быту, и в бизнесе. Даже в отпуск ездим вдвоем, с дочерью Настей — у нас всё по плану. А я любила порядок. Любила стабильность, предсказуемость. Утренний кофе, когда Андрей спускается на кухню в своей домашней футболке, шутит, как будто мы снова студенты. Я думала — вот оно, счастье. Но, видимо, когда человек думает, что всё под контролем, жизнь только и ждёт момента, чтобы выбить почву из-под ног. Это случилось вечером, когда Андрей, как обычно, пошёл в душ после пробежки. Его телефон мигнул на тумбочке, и экран осветил комнату. Я машинально взглянула. Не потому что ревнивая — просто привычка проверять время. Но взгляд зацепился за текст. «Она опять позвонила, будь осторожен. Мама». Эти три слова будто впились в меня. Я не знала, о ком речь, но внутренне уже почувствовала — это что-то грязное. Андрей вышел, вытирая волосы полотенцем, и заметил, что я держу телефон. — А,

Марина почувствовала неладное еще в прихожей. В квартире пахло чем-то сладким, приторным — дешевыми духами «Красная Москва», которые так любила свекровь, и сгоревшим сахаром. Но дело было даже не в запахе. В воздухе висело то самое липкое ощущение чужого присутствия, которое возникает, когда в твоих вещах кто-то рылся. Она сняла пальто, аккуратно повесила его на плечики — привычка к порядку была у нее в крови, в отличие от остальных обитателей этой квартиры, — и прошла в спальню. Дверь была приоткрыта. На кровати, поверх ее любимого бежевого покрывала, валялся глянцевый журнал, который обычно лежал в туалете. А нижний ящик комода… он был закрыт не до конца. Тонкая щель, словно насмешливая ухмылка. Сердце Марины пропустило удар. Там, в глубине ящика, под стопкой летних футболок и новым комплектом белья, лежал конверт из плотной крафтовой бумаги. Ее «подушка безопасности». Ее мечта. Марина подошла к комоду на ватных ногах. Руки предательски дрожали, когда она выдвигала ящик. Футболки был

Тяжелые капли осеннего дождя мерно ударялись о высокие, от пола до потолка, окна нашей новой просторной гостиной. Я стояла у широкого деревянного стола, неторопливо нарезая свежие грибы для вечернего угощения, и смотрела, как потоки воды размывают дрожащие огни вечернего города. Эта светлая квартира, пахнущая свежим деревом и краской, с комнатами цвета топленого молока, была моей сокровенной мечтой. Нашей с Максимом общей мечтой, как мне тогда искренне казалось. Мы перебрались сюда всего три месяца назад, но каждое утро я просыпалась с чувством глубокой, почти болезненной благодарности судьбе. Мне было двадцать восемь лет, Максиму исполнилось тридцать. Мы прожили как муж и жена три года, из которых два ютились в крошечной чужой комнатушке, отказывая себе во всем и откладывая каждую копейку. Максим трудился старшим инженером на крупном вычислительном предприятии, я создавала чертежи для городских парков и частных садов. Мы оба работали до изнеможения, но для покупки такого жилья наших с