Надежда Чикунова

Ледяная вода с плеском выплеснулась через край тяжелого пластикового ведра, обдавая холодом босые ступни. Рита стояла на обледенелом бетонном крыльце кирпичного дома, судорожно вдыхая колючий ноябрьский воздух. На ней были только тонкие домашние брюки и хлопковая футболка. Металлическая дверь перед ней захлопнулась с глухим, тяжелым звуком. Закрыл ее Денис. Человек, с которым она делила быт последние четыре года, даже не посмотрел ей в глаза. Он просто перехватил дужку ведра, выставив его за порог и бросил тусклым, чужим голосом: — Мама сказала, теперь ты моешься во дворе. Остынь и подумай над своим поведением. Холод моментально пробрался под одежду, кожа покрылась мурашками. Ветер гулял по участку, раскачивая голые ветки старых слив. Рита не стала стучать в дверь. Горло перехватило так, что нельзя было сделать нормальный вдох, но слез не было. Только предельная, почти пугающая ясность. Все началось за два часа до этого. На кухне стоял густой аромат тушеной свинины с чесноком. Рита быс

Стальное лезвие охотничьего клинка со скрежетом скользило по толстому тросу, оставляя лишь мелкие зазубрины. Игнат Матвеевич сильно притомился, натирая до ссадин озябшие пальцы, а над ним, мерно раскачиваясь на толстом суку пихты, висел огромный черный волк. Весенняя тайга дышала сыростью и прелой хвоей. Под резиновыми сапогами пенсионера чавкала раскисшая земля. Волк не скулил и не дергался. Он просто смотрел на человека потускневшими янтарными глазами, в которых застыло абсолютное смирение. Задние лапы хищника едва касались земли. Шерсть свалялась от земли, на боках виднелись темные следы — зверя явно долго гоняли и обижали, прежде чем затянуть петлю. На шее у него болталась неровная деревяшка с выжженной надписью: «Слишком дикий. Пусть висит». — Давай, милый, потерпи, — шептал Игнат Матвеевич, наваливаясь всем весом на рукоять инструмента. — Еще немного. Трос лопнул с резким металлическим щелчком. Огромное стокилограммовое тело рухнуло на влажный мох. Старик не удержался на ногах и

Тайга не терпит суеты -это закон, написанный вековыми кедрами и студеными ветрами. Кузьма Ильич, егерь с сорокалетним стажем, знал этот закон наизусть, впитав его с молоком матери и дымом костров. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, напоминало кору старой лиственницы, а глаза, привыкшие всматриваться в лесную чащу, редко выражали эмоции. В тот промозглый ноябрьский день, когда осень уже сдавала свои права подступающей зиме, Ильич был особенно угрюм. Старенький служебный УАЗик надрывно ревел, переваливаясь через промерзшие колеи лесной дороги. Рядом, вцепившись побелевшими пальцами в ручку над дверью, подскакивал Максим — двадцатилетний стажер, присланный из областного центра. Для Максима тайга была картинкой из учебника природоведения: величественной, красивой и, как ему казалось, вполне безопасной, если соблюдать инструкции. Реальность же встретила его запахом прелой листвы, сыростью, пробирающей до костей, и бесконечным, давящим молчанием леса, которое нарушалось лишь натуж

Тяжелая железная дверь захлопнулась с таким лязгом, что с козырька крыльца посыпалась сухая снежная крошка. Антонина вздрогнула. Она стояла на обледенелых досках в одном ситцевом халате и растоптанных войлочных тапочках. Ночная стужа таежного поселка моментально вцепилась в плечи, забираясь под тонкую ткань. — Подписывай отказную, или ночуй с зайцами! — донесся из-за двери злой голос Жанны, старшей дочери. — У нас два часа до встречи с покупателем! — Жанночка, Кристина… — Антонина прижала ладони к шершавому металлу. От холода кожа мгновенно начала липнуть к железу. — Пустите. На улице за тридцать. Я же в домашнем. — А наши проблемы тебя волнуют?! — взвизгнула из коридора младшая, Кристина. — У моего мужа дело на волоске! Нам звонят каждый час, грозятся квартиру забрать! А ты вцепилась в эти старые бревна! Либо ставишь подпись, либо иди проветрись! — Ты нам больше не мать! — отрезала Жанна. В прихожей сухо щелкнул замок. Тот самый замок, который Степан, ушедший из жизни три года назад,

В большом доме с высокими потолками и тяжелыми портьерами, где каждый шаг отдавался эхом, а тишина казалась густой, как мед, жизнь текла по строго определенному руслу. Это был не просто быт, это была тщательно срежиссированная пьеса, в которой у каждого актера была своя роль, свой костюм и свой набор реплик. Главной режиссершей этой постановки выступала Мария Петровна, женщина властная, с пронзительным взглядом и руками, которые никогда не знали труда, но всегда умели указывать направление. Ее главным объектом обожания, центром вселенной, вокруг которого вращались все планеты этого домашнего космоса, был ее сын — Андрей, или, как его называли только в стенах этого дома, «масик». Андрею было тридцать два года. Он работал менеджером среднего звена в крупной компании, получал достойную зарплату, имел собственную машину и даже квартиру, которую, впрочем, редко использовал по назначению, предпочитая жить в родительском гнезде. Но для Марии Петровны он навсегда остался тем беспомощным млад

Дорога от Нижнего Новгорода до глухой деревни в Костромской области тянулась бесконечно. Последние два часа они ехали в полном молчании. В салоне машины пахло дорогой кожей и парфюмом — запахом успеха, за которым теперь чувствовалась только пустота. За окном мелькали серые пейзажи, дождь хлестал по стеклу. Елена сидела на пассажирском сиденье, прямая как струна, сжимая в руках сумку так, что побелели костяшки. Ее идеальный маникюр, дорогое пальто и укладка сейчас выглядели как доспехи, готовые вот-вот треснуть. — Приехали, — сухо бросил Виктор, словно разговаривал с посторонней. Елена молчала. Три дня назад ее жизнь рухнула. Бракоразводный процесс прошел молниеносно. Адвокаты мужа раздавили ее документами, подписанными когда-то по глупой влюбленности. Машина свернула с асфальта на разбитую грунтовку. Внедорожник затрясло. Лес становился гуще, деревни все заброшеннее. Наконец остановились. Елена посмотрела в окно. Желудок сжался в ледяной ком. Перед ней стоял черный, покосившийся бревен