Мария Соловей(Зверкова)

- А я ее не хочу, мам! После того, как родила - ну не тянет! Не могу с ней больше! Пусть уезжает! А изменил я ей потому, что у меня потребность! Да, мужская потребность, которую я с ней удовлетворить не могу, потому как... - Костя рывком отвернулся на табурете от влетевшей на кухню матери. Всем корпусом, всей спиной своей он выражал непоколебимое упрямство и решительность молодого осла. Даже уши его, побледнев и заострившись, говорили о категоричности. - Костя, она тебе жена, а как же ребенок... - Господи... - Костя впился длинными паучьими пальцами себе в шевелюру, - ну как ты не понимаешь! Ну как я могу жить с женщиной, от которой у меня ничего внутри не оживает?! Тут мать подбоченилась, словно этого и ждала, и кинулась на него коршуном: - А ты об чём раньше думал, а? Об чём раньше, когда женился на ней и беременел?! Тогда, надо думать, всё оживало?! - кипятилась она, вся красная и вспотевшая. - Отвяжись наконец! Прилипла, как конский репей! Не твоё дело! - Не моё?.. - задохнулас

В приложении было ноль рублей и восемьдесят копеек. Ирина смотрела на экран так долго, что чай в кружке успел остыть, а Соня уже дважды спросила, где её белая рубашка на физкультуру. На кухне всё было как всегда. Чайник щёлкнул и выключился. На клеёнке остались крошки от поджаренного хлеба. За окном серело мартовское утро. Вадим стоял у раковины, закатав рукава синей рубашки, и мыл чашку так спокойно, будто в их жизни ничего не сдвинулось ни на миллиметр. Ещё вчера вечером на общем счёте лежали четыреста восемнадцать тысяч семьсот рублей. Ирина это помнила точно. Она проверяла баланс перед сном, потому что во вторник нужно было вносить первый платёж за Сонино лечение, и после этого на счёте всё равно оставалось бы достаточно, чтобы дотянуть до конца месяца. Теперь осталось ноль восемьдесят. Ирина не сразу поняла, что именно у неё дрожит — пальцы или нижняя губа. Она поставила телефон экраном вниз, взяла чашку и сделала глоток. Кофе был таким горьким, будто его заварили не на воде, а на

Михаила Литвака трудно назвать просто психологом. Это человек, который смог перевести сложные концепции из области психотерапии в понятный, даже народный язык. Он говорил не из кабинета с холодными стеклянными стенами, а как будто сидел рядом за кухонным столом с чашкой чая. И его советы, какими бы прямыми они ни были, часто попадали прямо в сердце. Он говорил о жизни такой, какая она есть – без прикрас. Не давал пустых надежд, но предлагал ясные ориентиры. Возможно, поэтому его мысли до сих пор пересказывают люди в очередях, на кухнях, в такси и даже в очереди к терапевту. Потому что в них – живая правда, которую интуитивно чувствует каждый. 1. О равенстве и уникальности «Никто из нас не выше, не ниже. Мы просто на разных местах, и каждый на своём месте должен делать своё дело». Вроде бы просто. Но за этими словами – целая философия. Сегодня мы так привыкли оценивать себя по чужим результатам: кто заработал больше, у кого дети лучше учатся, кто в отпуск поехал на Мальдивы, а не в дере

Этот голос вонзился в спину, как нож между лопаток. Дима замер, не веря своим ушам. Тёплый южный вечер, море, запах цветущих акаций — всё это исчезло в одну секунду. Остался только холод. Ледяной, могильный холод, который двенадцать лет назад стал его единственным спутником. – Дмитрий, сынок... – голос сзади дрожал, срывался, захлёбывался слезами. Он медленно повернулся. И понял: прошлое всё-таки достало его. Пришло за ним в образе женщины, которую он когда-то называл мамой. Она стояла в двух шагах — постаревшая, осунувшаяся, в дешёвой куртке, явно купленной на распродаже. Волосы тусклыми прядями падали на плечи, глубокие морщины пролегли у губ. Но глаза... глаза остались теми же. В них плескалось знакомое отчаяние пополам с фальшью. – Мать? – переспросил Дмитрий глухо. – Ты называешь себя матерью? Елена отшатнулась, будто он ударил её. Пальцы судорожно сжали ремешок потрёпанной сумки. – Я понимаю, ты злишься, – зачастила она, пытаясь говорить мягко. – Ты имеешь право. Но я прие

Зимой посёлок казался не просто холодным — он будто вымерзал до самого дна. Воздух стоял такой колкий, что, когда открывали дверь, в сенях на секунду делалось трудно дышать. Снег лежал не мягкими сугробами, как на праздничных открытках, а плотными серыми валами вдоль заборов, у сараев, у старых ворот. На крышах он слежался в тяжёлые пласты, а с печных труб поднимался дым — густой, тёмный, ленивый. У каждого дома был свой запах, свой свет в окне, своя жизнь за занавесками. И только у Марины в последнее время было чувство, что в её доме жизнь идёт как будто наполовину. Дом у них был старый, но крепкий. Ещё Андрей говорил когда-то с гордостью: — Зато не картонка городская. Стены — настоящие, тёплые. Тут дети вырастут. И правда, дом был тёплый. С белёной печью, с широкими подоконниками, на которых летом Марина ставила банки с огурцами и укропом, а зимой — горшки с геранью. С крашеными полами, которые она каждую субботу мыла горячей водой с хозяйственным мылом, потом натирала до лёгкого бле

Олечке было уже сорок два, и в этом возрасте, как ей иногда казалось, жизнь уже не начинается заново, а просто продолжается, обычно ровной, предсказуемой линией, без резких поворотов и без особых надежд на что-то неожиданное.  На работе её почти никто не называл Ольгой Валентиновной, для всех она была «Олечкой». Это имя звучало мягко, почти ласково, но в нём было что-то уменьшающее, словно оно не соответствовало ни её возрасту, ни тому опыту, который у нее был. Когда-то её это задевало, потом стало раздражать, а со временем она просто научилась не обращать внимания, ну или делать вид, что не обращает внимание. Иногда ей казалось, что вся её жизнь как будто уменьшена, сведена к удобному формату, без резких линий и всплесков, без громких слов, без права занимать много места. Хотя выросла она совсем в другой атмосфере. В её детстве практически не было тишины. Дом ее родителей был полон звуков — громких голосов, хлопающих дверей, резких интонаций. Отец пил. Не всегда, не запойно неделями,