Ирина Петренко

Дружок не ел уже две недели. Миска стояла у окна на кухне, нетронутая. Я меняла еду каждый день: варёная курица, которую он всегда любил, колбаса, сырое мясо, которое он выпрашивал у отца на рынке по воскресеньям. Собака подходила к миске медленно, будто через силу, нюхала, лизала край и отворачивалась. Потом ложилась на коврик у входной двери и смотрела в одну точку часами. Иногда скулила тихо, почти неслышно, будто разговаривала сама с собой. Я садилась рядом на пол, гладила его по рыжей шерсти, чувствовала как под ладонью проступают рёбра, острые, как прутья. Дружок поднимал голову, лизал мне руку шершавым языком и снова опускал морду на лапы. В глазах была такая тоска, что горло сжимало. Отец умер две недели назад. Внезапно, дома, один на один с Дружком. Я приехала через час после звонка соседки, ключи дрожали в руках так сильно, что не могла попасть в замочную скважину. Дверь открыл участковый, пропустил меня молча. Дружок сидел у кровати, прижимался мордой к отцовской руке, ко

Снег падал хлопьями — большими, ленивыми, как будто небо нехотя отряхивало перьевую подушку. Он ложился на спину, на уши, на ресницы, и мне уже было всё равно. Пустая миска стояла в полуметре от морды. Алюминиевая, с вмятиной по левому краю — той самой, из которой три года назад кот Васька пытался стащить последний кусок мяса. Я не мог пошевелиться. Лапы одеревенели, будто вросли в землю. Ребра выпирали сквозь свалявшуюся шерсть, каждый позвонок прощупывался, как чётки. Десять лет. Для собаки — целая вечность. Для мира — ничего. Снег продолжал падать. Я закрыл глаза. ==== Первый запах в моей жизни был тёплым и сладким. Не молоко, нет — это позже. Сначала было тепло. И ящик. Старый, деревянный, с остатками краски, которая откалывалась мелкими чешуйками. В ящике лежали тряпки: фланелевая рубашка, махровое полотенце с вытершимися петельками, что-то шерстяное, колючее. А потом появился запах яблок. — Смотри какой! — голос был высокий, звонкий. — Рыжий совсем, как лисичка! Её пальцы коснул