Лилия Горшунова

Фонарик был маленький, не больше указательного пальца, на плетёном шнурке. Я заметила его не сразу. Сначала заметила человека. Мартовская ночь, маршрут номер одиннадцать, конечная «Заводская» и обратно. Пустой автобус, фонари за окном, запах солярки, резины и немного – кофе из термоса. Я работала на этом маршруте четвёртый год. И четвёртый год мне нравилась ночь больше, чем день. Ночью в автобусе почти никого. Пьяные после клуба на Садовой – они всегда заходили толпой, орали, роняли бутылки и выходили через две остановки. Медсёстры со второй смены – эти садились тихо, закрывали глаза и засыпали до своей остановки. Охранники. Таксисты, у которых сломалась машина. Все входили, выходили и не запоминались. А этот – запомнился. Мужчина за шестьдесят. Невысокий, крепкий, в тёмной куртке с капюшоном. Правая нога ставилась чуть шире левой, будто он привык ходить по неровному полу. Садился на одно и то же место – третий ряд справа, у окна. Платил наличными, каждый раз без сдачи. Ехал до конечно

Когда Гале было семь лет, она придумала себе привычку: если во дворе кто-то свистел, она на секунду замирала. Потому что папа когда-то свистел именно так — коротко, залихватски, будто мир ему должен хорошее настроение. Он приходил, подбрасывал её в воздух, пах табаком и одеколоном, называл её Галчонком и приносил ириски в бумажке, которую потом ещё долго хотелось разглаживать пальцами. А потом исчез. Сначала на неделю. Потом на месяц. Потом «уехал на заработки». Потом «у него новая жизнь». Потом мама перестала отвечать на Галины вопросы, только поджимала губы и яростно гладила бельё. Свист во дворе ещё долго заставлял Галю вздрагивать. Потом перестал. А отца как будто и не было. Галя выросла, выучилась, вышла замуж, родила двоих детей, пережила девяностые, ипотеку, проблемы с работой, мамину болезнь, подростковый бунт дочери, потом её же свадьбу — словом, жизнь прожила такую, что не до романтических фантазий. Ей было пятьдесят шесть, она работала в районной библиотеке, носила очки на ц