maria grubeac

Солнце над тайгой клонилось к закату, но жара не спадала. Воздух, густой и липкий, стоял над деревней, как над парным молоком. Из распахнутых окон доносился запах свежего хлеба, укропа и ещё чего-то праздничного, чужого — мачеха с вечера затеяла стряпню, будто готовилась не к одному застолью, а к ярмарке. Зинаида сидела на крыльце, спустив босые ноги на нагретые за день доски, и смотрела, как над дальними сопками медленно угасает багрянец. Лето в этом году выдалось раннее и знойное. Июль выжигал траву, обнажал песчаные косы по берегам реки, заставлял тайгу шуметь сухой хвоей. Обычно в эту пору Зина вместе с подружками убегала в лес по ягоду или на покос, но сегодня она сидела одна, потому что внутри дома — в избе, где всё пропахло мятой, которую Фёкла вешала над кроватью «для счастья», — шло что-то необратимое. Вчера вернулся отец. Степан Ильич пришёл затемно, но она не спала, слышала, как он тяжело ступал по крыльцу, как долго возился в сенях, будто не попадая в дверь. Мачеха зажг