Ирина Божендаева

– Мам, ты помнишь, что у меня сегодня собрание в школе? Ты же пойдешь? Ты уже два раза пропустила. Аня стояла в дверях комнаты сестры и смотрела, как мать перебирает вещи в шкафу Софии. Елена даже не обернулась, продолжая складывать свитера ровными стопками. – Не смогу, Ань. У Сони сегодня кружок, мне ее отвести надо. – Кружок же в пять, а собрание в шесть. – И что? – мать наконец повернулась, но взгляд скользнул мимо дочери, к часам на стене. – Пока доеду, пока довезу Софью, пока прослежу, чтобы она не ушла. Ты же знаешь сестру. Отпусти ее одну – свернет куда-нибудь не туда, потом по всему городу искать. Анна устало вздохнула. – Там будут обсуждать экскурсию. И подготовку к экзаменам. – Да что там обсуждать? – Елена вытащила из-под стопки белья какую-то мятую бумажку, нахмурилась, сунула в карман халата. – Ты учишься нормально. Тебя не хвалят, но и не ругают. Что мне там делать, сидеть два часа ради галочки? Анна хотела сказать, что другие родители как-то находят время. Что кла

- Котёнок, ну не дуйся. Приеду в воскресенье, и сразу к тебе. Обещаю. Голос доносился из-за приоткрытой двери кабинета. Низкий, бархатный, с той особенной интонацией, которую я знала двадцать пять лет. Именно этим голосом он когда-то читал мне вслух Бунина, именно им произносил «люблю» - медленно, словно пробуя слово на вес. Я стояла в коридоре в хлопковых носках, со стаканом тёплого молока в руке, и не понимала, что происходит. Было начало второго ночи. Я не спала из-за духоты, вышла на кухню. - Ну и пусть. Старая клуша никуда не денется. Сидит, варенье варит, не догадается. Молоко в стакане было такой же температуры, что и воздух в коридоре. Я не почувствовала ни жара, ни холода. Просто стояла и слушала. Слово «клуша» вошло в меня не как обида, а как игла, которую вводят медленно, и только потом начинаешь понимать, что она уже внутри. - После торжества. Я всё продумал, Рита. Всё до запятой. Пышно, красиво, она расплачется от счастья. Вот тут-то и подпишет. Знаешь, как это работает? Ч