Галина Борохова (Масливченко)

Мне сейчас 23 года, и я наконец-то чувствую, что могу выдохнуть, хотя осадок от всей этой истории останется со мной, наверное, до конца жизни. У меня есть младшая сестра Лера, ей сейчас 18, и если бы меня попросили описать её одним словом, я бы сказала, что она — просто ходячая катастрофа, причём намеренная и очень расчетливая. Я потратила годы, пытаясь доказать родителям, что их «чудо-ребёнок» на самом деле методично разрушает нашу семью, но они как будто надели розовые очки в тот самый день, когда она родилась, и отказывались их снимать. Чтобы вы понимали масштаб проблемы, нужно вернуться в самое начало, потому что мои отношения с родителями всегда были, мягко говоря, странными из-за того культа личности, который они выстроили вокруг Леры. Моя мама пережила очень тяжелый выкидыш за несколько лет до появления Леры, и эта потеря настолько сильно ударила по её психике, что когда сестра всё-таки появилась на свет, она стала для родителей не просто ребёнком, а каким-то священным граалем.

Татьяна возвращалась с вахты одинаково. Самолёт из Нового Уренгоя до Тюмени, пересадка, ещё три часа до дома. Обычно спала в дороге, но в этот раз не вышло. Три месяца на буровой — варить борщи и котлеты на шестьдесят мужиков, вставать в четыре утра, засыпать в десять под гул дизельной станции. И вот — домой. На день раньше графика: сменщица вышла досрочно. В сумке-холодильнике лежал муксун. Четыре рыбины, каждая с руку. Северная, настоящая, не магазинная. Одну — себе, одну — мужу Антону, две — свекрови Ольге Павловне. Татьяна привозила рыбу каждый раз, хотя свекровь каждый раз кривилась: «Опять рыбу? А мяса, между прочим, не было?». Но Татьяна привозила. Из аэропорта мужу звонить не стала. На работе, к вечеру увидятся. Хотелось одного: доехать до квартиры, залезть в ванну, потом рухнуть на матрас и проспать полсуток. Матрас ортопедический, с эффектом памяти, за сорок тысяч — полгода выбирала, спина после вахты каждый раз ноет. Квартиру Татьяна покупала сама. Однокомнатная, сорок два м

Бабушка воспитывала меня одного. Родители погибли когда мне было три. Авария. Я не помню их. Помню только бабушку. Она была странная. Тихая. Но добрая. Любила меня. Одна привычка была. Непонятная. Каждый приём пищи она ставила три тарелки. Три прибора. Три стула задвигала к столу. Для неё. Для меня. И третий комплект. Пустой. — Бабушка, кому третья тарелка? — спрашивал я в детстве. — Деду твоему, — отвечала. — Но дед умер. Ты говорила. — Не умер. Пропал. Это разное. — Какая разница? — Пропавшие возвращаются. Иногда. Надо ждать. И кормить. Чтобы знали — их ждут. Дома. Больше не объясняла. Я привык. С пяти лет так было. До двадцати двух. Семнадцать лет. Каждый день. Три тарелки. Дед пропал в семьдесят девятом. Бабушке было тридцать пять. Деду сорок. Пошёл на рыбалку. На Волгу. С друзьями. Лодка вернулась. Друзья вернулись. Деда не было. Говорили упал в воду. Течение унесло. Искали три дня. Не нашли. Тело не всплыло. Похоронили без тела. Символическая могила. Пустая. Бабушка не поверила.

Отец был лучшим человеком в моей жизни. А потом пришла посылка. Я стояла у почтового ящика и смотрела на бланк. «Колесников Сергей Андреевич». Его почерком – нет. Печатными буквами, как в накладной. Но имя – его. Отец умер полгода назад, в феврале. Сердце остановилось во сне, тихо, без мучений. Так сказал врач. Я поверила, потому что отец всё делал именно так – тихо, без мучений для окружающих. Посылку я забрала. Маленькая коробка, обёрнутая в серую бумагу. Обратный адрес – город Рябинск. Я никогда не слышала этого названия. Дома я долго держала её в руках. Коробка весила почти ничего. Внутри что-то перекатывалось – мелкое, металлическое. Я разрезала бумагу. Ключ. Старый, с витой головкой, какие бывают от дверей в деревенских домах. И фотография. Дом – деревянный, двухэтажный, с резными наличниками и верандой. Я этот дом никогда не видела. Перевернула снимок. На обороте – три слова, написанные от руки. «Здесь всё объяснится». Мне сорок два года. Я руковожу отделом логистики в крупной к