Валентина Киушкина (Полиенко)

Осенью 1932 года Матрена устроилась в колхоз. Паша выпросила для нее место разнорабочей, и так убедительно разговаривала с начальством, что те не смогли ей отказать. Так у Матрены началась новая жизнь. Ей было за тридцать, а за плечами целая жизнь, и прошлое с его радостями и бедами. Но теперь... Она вдова, потерявшая четверых детей. Глава 1 Молоко чужой матери Глава 2 Жизнь в ссылке Работала Матрена молча, с каким-то ожесточением, словно хотела заглушить боль физической усталостью. Мужики на току косились на нее - баба видная, хоть и худая, глаза глубокие, печальные. Но подходить боялись: слишком суровая была и неприступная. От Прохора и Павлины они знали о её судьбе и очень жалели. Знал о её судьбе и Дмитрий Руденко, что переехал в село через год, осенью 1933. Он был вдовцом, бездетным, работал плотником в колхозе. Лет на пять старше Матрены, высокий, сухощавый, с умными серыми глазами и окладистой бородкой. Глядел он на женщину, но подойти не решался, а однажды все же набрался

— Я даже била Брыльску на съёмках, — признавалась Валентина Талызина спустя годы. И это не было фигурой речи. На площадке культовой «Иронии судьбы» польская актриса и советская звезда сцепились не на жизнь, а на смерть. Полетели пощёчины, крики, слёзы. Разнимали всей группой. А ведь именно голос Талызиной сделал Надю такой, какой её полюбили миллионы. Без этого тёплого, чуть хрипловатого тембра Барбара Брыльска осталась бы просто красивой иностранкой с грубоватым «басом». Но вместо благодарности — война на полвека. Война, которая не закончилась даже с уходом Валентины Илларионовны. Как складывалась судьба актрисы, которую боялись и уважали, ненавидели и обожали? Почему Раневская при жизни говорила: «Талызина лучше меня»? За что Рязанов назвал её «монстром»? И откуда у этой железной женщины взялось столько сил, чтобы до последнего дня выходить на сцену, даже когда врачи поставили смертельный диагноз? Давайте вспоминать. Съёмочная площадка «Иронии судьбы» никогда не была местом идиллии.

В деревеньке Марьино произошли два события. Первое – печальное: ушла из жизни ещё одна старая жительница по имени Марья Васильевна. Символично, что и деревня называлась её именем, поэтому старушка, дожив до преклонного возраста, почти до девяноста лет, тихо заснула в своей комнате на диване, отказавшись от переезда к сыну в город. Сергей Иванович, её сын, бывший учитель музыки в городской школе, уже был на пенсии, и деревенский дом родителей после ухода матери стоял почти год пустой. - Уж и не приедет, наверное, Серёжа, - вздыхали местные жители, старушки, - жена его ещё молодая, работает, и особо не стремилась сюда ездить, а он разве оторвётся от неё? Всю жизнь вместе прожили. Последние годы, как только вышел Сергей на пенсию, семейная жизнь их с Тамарой разладилась. То и дело вспыхивали ссоры, размолвки, и супруги порой не разговаривали по несколько дней. Сергей томился, не зная, чем занять себя, стал чаще ездить в деревню к матери, а та всё болела, и много спала, словно угасала. Вял

Анна не поленилась и полезла на грузовик, проверить сухие ли чурочки привезли, что пойдут на дрова. Ощупав несколько штук, убедилась, что сухие, да их и так видно, глаз у Анны наметан. За те годы, что одна, опыт ведения хозяйства пришел сам собой, и теперь, как в поговорке: на мякине не проведешь. - Все сухие, - слышит она голос водителя, - говори, хозяйка, куда сгружать. - Заезжай, - она открывает ворота, и грузовик медленно въезжает в ограду. Гора чурок вскоре остается лежать на земле, где местами торчат клочки еще зеленой травы. Осень задержалась в этом сибирском краю, напоминая пестротой листьев, да и трава продолжала противостоять первым заморозкам. Народ здесь в основном дровами отапливает, хотя и уголь в ход идет. Но дрова – на первом месте, тут ведь до тайги рукой подать. Анна вздохнула, глядя на гору чурок, полезла в карман за деньгами, надо ведь рассчитаться с человеком. Этого водителя она первый раз видела в райцентре, хотя прожила тут всю жизнь. Просто их районный центр до