Анна Дорохова (Штеклейн)

Начало На дворе стоял запах парной к.ро.ви. Таял, забрызганный алым снег. Словно гроздья красной рябины багровели горячие капли, что совсем недавно питали живое существо. Свинья со вс.по.ро.тым брюхом и вывороченными вн.ут.рен.ностями болталась на перекладине вниз головой. Отец и братья отдыхали. Окся, вышедшая во двор с вёдрами и коромыслом, собираясь идти к колодцу, десятки раз видевшая бывалоча такую картину, вдруг охнула, ощутив дурноту, присела на завалинку, зажмурилась. Вёдра, ударившись с глухим стуком, откатились в сторону. - Ты чего, дочка? – нахмурился отец. - Всё хорошо, тятенька. Я так… Голова что-то закружилась. Зачерпнув пригоршней снега, Окся умыла лицо и, собрав вёдра, пошла за ворота. - Чего это она? – спросил Васька, младший. - А может того, самого, - ухмыльнулся Андрей, старший, - Тяжёлая? - Ты болтай, да не забалтывайся! – прикрикнул отец на сына, - Окся у нас девицей замуж пойдёт. Андрей, смолкнув, принялся за работу, отцов крепкий кулак он знал. За дело тот мог та

«С виду изба обычная…» — хмыкнула про себя Маруся, подошла, хрустя по снегу стоптанными валенками, и постучала озябшим кулачком. Внезапно, с хриплым скрипом, дверь распахнулась сама. Девочка недолго постояла в раздумьях, но наконец решилась и шагнула через порог. Внутри всё оказалось не так как она ожидала увидеть: стены слабо колыхались, словно раскалённый воздух в печи, а далеко впереди… вставало солнце, озаряя первыми лучами огромную степь! Сзади хрипло громыхнула закрывающаяся дверь и от этого звука Маруся вздрогнула, как от резкого пробуждения. — Говори!.. — прогремел из ниоткуда низкий голос, заставив коленки предательски задрожать, а яркий луч света ударил по глазам. В голове девочки пугливым роем мошкары забились мысли. Если бы можно было сразу же вернуться назад, то она это сделала бы тотчас. Но то, что привело её в Дом Исполнения Желаний, не позволяло трусливо сбежать. — Батюшка Никандр просил передать это… — осипший от испуга голосок разнёсся эхом и Маруся разжала трясущуюся

Алёна расстегнула коричневый чемодан мужа, чтобы убрать вещи в шкаф, и на самом дне увидела детский рисунок. Под синим домом, кривым солнцем и двумя палками вместо ног кто-то старательно вывел: «Папа, приезжай осенью». Она держала лист обеими руками, будто бумага могла дрогнуть и выдать её раньше времени. С веранды доносились голос Бориса и короткий смех Тимофея. Муж вернулся час назад, ещё не успел переодеться, уже сидел за столом, пил чай с мятой и рассказывал сыну, как долго стоял на объездной у моста. Всё было как всегда. Скрип калитки, тёплая пыль на досках, укроп на блюде, старый чемодан у табурета. Только этого рисунка в их лете раньше не было. Алёна положила лист обратно, под рубашки, под полотенце, под тёмно-синий свитер, который Борис зачем-то привёз в июне, и провела ладонью по крышке чемодана. Закрыла замок, поправила волосы и вышла на веранду так спокойно, будто просто искала чистые плечики. Борис сидел боком к окну, загорелый, с сединой на висках, в светлой рубашке с зака

На похоронах Фёдора Ильича было трое. Я, Римма и священник. Ни детей, ни родни, ни бывших коллег. Кладбище за посёлком, три берёзы, апрельская грязь на дорожках. Тихо. Так тихо, что я слышала, как ветер трогает ленту на венке. Я стояла и думала: вот человек прожил без малого восемьдесят лет. И пришли трое. Один из них – за деньги. Римма рядом поправляла платок на затылке. Она делала это каждые две минуты, я давно перестала замечать, но сейчас каждое движение било по нервам. Священник читал, голос гудел ровно, как провод на ветру. Гроб стоял на подставках, простой, обитый тканью. Я знала Фёдора тридцать лет. Жил через три забора от меня. Невысокий, сутулый, голова всегда наклонена вперёд, будто шёл против ветра. Серая куртка, застёгнутая до горла в любую погоду. Я здоровалась. Он кивал. И шёл дальше. За все эти годы мы с ним обменялись, может, сотней слов. И половина из них – мои. Нет, он не был злым. Не ругался, не жаловался на соседей, не писал заявлений. Просто жил так, будто между н

Тридцать лет терпела. Один миг — полюбила. Лидию Петровну выдавали замуж спокойно, без истерик. Родители сказали: «Витька Корешков — парень работящий, дом на нём держится. А характер… ну, у всех мужики с характером». Свадьбу гуляли всем селом, а наутро молодой муж припечатал: «Ты, Лида, за бабье своё отвечаешь. Я в кузнице горбачусь, ты в избе крутись. Вопросы не ко мне». Она тогда ещё попыталась улыбнуться, полезла обнять. Он руку отдёрнул, как от огня: «Рано заластилась. Дела есть?» Дальше была работа. Не жизнь — сплошная лямка. Витька с утра до ночи в кузне, она на подворье одна: корова Зорька, трое поросят, огород в три сотки да дом на ней. Руки, ещё недавно девчачьи, за первый год стали как тёрка: в трещинах, в лопнувших мозолях, которые кровили при каждом движении. Ласки она не помнила вовсе. Только пьяный муж ночью: молча, тяжело, а наутро — даже взгляда не бросит. «Ты чего? — спросила однажды. — Собака и та ласковей». Витька тогда встал из-за стола и, не говоря ни слова, уд