Антонида Розанова

Хлеб она завернула в наволочку. Не в пакет, не в полотенце — в наволочку с жёлтыми утятами, потому что в пакете хлеб потеет, это Лена знала точно. Ей было семь лет, и она знала про хлеб в пакете, знала, что если идти вдоль ручья — выйдешь к людям, и знала, что завтра её отвезут в интернат, потому что дядя Борис так сказал, а мама промолчала. Мама всегда молчала. Лена стояла на крыльце, босиком на ледяных досках, и смотрела на тайгу. Тайга была чёрная, огромная и совершенно равнодушная к тому, что маленькая девочка в резиновых сапогах собирается в неё войти. Часы на кухне показывали три ночи. Дядя Борис храпел так, что подрагивала банка с гвоздями на подоконнике. Мама спала рядом с ним, как спят люди, которые давно перестали выбирать, рядом с кем засыпать. Лена спустилась с крыльца и пошла. Вот, собственно, и вся завязка. Можно было бы рассказать, как она провела три дня в тайге, но это было бы враньём, потому что Лена потом не смогла вспомнить почти ничего. Помнила ручей, помнила, что

Лесник Илья Степанович прожил в сторожке тридцать лет, и за все эти годы единственным живым существом, с которым он делил кров, был старый пёс Трезор. Трезор умер прошлой зимой, тихо, во сне, и Илья Степанович остался совсем один. Он не жаловался. Кто бы услышал? Лес глухой, дороги разбитые, до ближайшей деревни восемнадцать километров. Раз в месяц приезжал верхом участковый, привозил хлеб, соль, махорку, справлялся, жив ли ещё старик. Илья Степанович кивал, забирал припасы и снова уходил в тишину. Волчонка он нашёл в конце мая. Тот лежал под старой елью, в кольце вывороченных корней, маленький, серый, с ещё не открывшимися глазами. Рядом валялась разодранная туша волчицы — видно, медведь напал. Волчонок чудом уцелел, забился в щель между корнями, и теперь лежал, мелко дрожал и попискивал тоненько, жалобно. Илья Степанович постоял, раздумывая. Природа — штука жестокая, она сама разбирается, кому жить, кому умирать. Волчонок без матери не выживет. Можно пройти мимо, не мучить себя, не б

Вой ударил в стену так, будто кто-то провёл железным прутом по стеклу. Андрей вскинулся на топчане, рывком сел, вцепившись в край одеяла. Сердце колотилось — тюремная привычка, пять лет не отпускала. Там, на зоне, тоже просыпался от звуков: лязг двери, крик за стеной, шаги по коридору. Теперь — тишина сторожки, запах сырых брёвен и печной золы. И вой. Длинный, тягучий, совсем близко. Он сунул ноги в валенки, набросил бушлат и толкнул дверь. Холод ожёг лицо. Январское небо ещё не рассвело, только по краю леса тянулась мутная полоса. А на крыльце — прямо на обледенелых досках — лежал свёрток. Плед, дорогой, кашемировый, с атласной каймой. И из-под края торчал крохотный кулачок, синеватый от мороза. Андрей схватил свёрток и рванул в дом. Ногой захлопнул дверь. Руки тряслись — не от холода, от другого. Он развернул плед. Девочка. Новорождённая, может, сутки от силы. Глаза зажмурены, губы бледные, дыхание — еле-еле. На углу пледа — вышитая монограмма. Две буквы, переплетённые золотой нитью:

84 года назад, в январские дни 1942-го, было впервые опубликовано одно из самых известных стихотворений Константина Симонова «Жди меня». Позже он говорил, что у этого стихотворения не было никакой особой истории: «Я уехал на войну, а женщина, которую я любил, была в тылу, и я написал ей письмо в стихах…» Женщиной была жена писателя киноактриса Валентина Серова. Стихотворение опубликовали и на фронте бойцы переписывали его, передавали из рук в руки, а раненные в госпиталях читали его вслух. А позже композитор Матвей Исаакович Блантер написал музыку к словам. В годы войны эти строки стали символом надежды в то, что солдаты вернутся домой «всем смертям назло».