Александр Кудрявцев

Осень в том году выдалась долгая, тягучая. Дожди начались ещё в августе и лили не переставая, размыли дороги, сгноили сено, превратили поля в непролазное месиво. Бабы во дворах судачили: «Господи, за что нам это? Хлеба не убрали, картошка в грязи сгниёт, зима голодная будет». Матрёна слушала эти разговоры и молчала. Ей терять было нечего. Она жила одна на краю деревни, в старой избе, где ещё отец с матерью жили, а после их смерти осталась одна-одинёшенька. Мужа у неё не было — война забрала всех женихов. Кто уцелел, тех поразобрали девки помоложе да поздоровее. А она осталась. Так и жила — тридцать седьмой год пошёл, а всё одна. Работала на ферме, доила коров, таскала бидоны, чистила стойла. Домой приходила затемно, топила печь, варила картошку, сидела у окна и смотрела в темноту. Соседки уже привыкли к ней, не трогали. Жалели вроде, но жалость та была горькая, пополам с презрением: «Вековуха, ни мужа, ни детей, одна как перст». Матрёна не обижалась. Привыкла. *** В тот вечер д

Она заметила его впервые в октябре, когда дожди зарядили на неделю и ветер срывал последние листья с тополей. Он сидел на лавочке у остановки «Пятый микрорайон» — старый, неопрятный, в серой вязаной шапке, надвинутой на самые глаза. Рядом стояли два целлофановых пакета с каким-то тряпьём. Люди проходили мимо, кто-то отворачивался, кто-то делал вид, что не замечает. Валентина Петровна тоже прошла бы. Она вообще старалась не смотреть на без..дмных — жалость разъедает душу, а помочь всё равно не сможешь, у самой пенсия — слёзы. Но в этот день что-то её дёрнуло. Он сидел не как обычно — не протягивал руку, не клянчил, не бубнил под нос. Он просто сидел и смотрел прямо перед собой. И по лицу у него текла вода. То ли дождь, то ли слеза. Она остановилась. — Мужчина, вам плохо? Он медленно повернул голову. Глаза были мутными, старческими, но не пьяными. — Нормально, — сказал он хрипло. — Спасибо. Голос у него оказался неожиданно чистым. Не тот сиплый, прокур..нный говор, к которому о