Антонина Мирук

— Ты чего? — спросила мама, заглянула в комнату к Людмиле, которая металась между кроватью и шкафом. — Мама! Я еду! На Голубые озера! Меня отправили, как лучшего библиотекаря! Наталья Петровна помолчала, потом улыбнулась так тепло, как умела только она. — Ну и хорошо, дочка. Давно пора. Сборы начались немедленно. Люда открыла шкаф, перебрала все вещи и пришла в ужас. Ей было нечего надеть. Вернее, было — но всё серое, будничное, библиотечное. Для поездки, для семинара, для другого мира хотелось чего-то другого. Но денег на новое не было, премию она твердо решила отложить — вдруг пригодится на что-то важное. — Сойдет, — сказала она себе, глядя на стопку аккуратно выглаженных блузок. — Не на показ мод еду. Следующей проблемой стал чемодан. Люда обшарила весь дом — ничего подходящего. Был старый, еще советский, фибровый, с которым они ездили с мамой в Москву тридцать лет назад. Пришлось идти к подруге. — Катя, одолжи чемодан, — сказала она, переступив порог. — На неделю. Я еду на Голубые

Когда Гале было семь лет, она придумала себе привычку: если во дворе кто-то свистел, она на секунду замирала. Потому что папа когда-то свистел именно так — коротко, залихватски, будто мир ему должен хорошее настроение. Он приходил, подбрасывал её в воздух, пах табаком и одеколоном, называл её Галчонком и приносил ириски в бумажке, которую потом ещё долго хотелось разглаживать пальцами. А потом исчез. Сначала на неделю. Потом на месяц. Потом «уехал на заработки». Потом «у него новая жизнь». Потом мама перестала отвечать на Галины вопросы, только поджимала губы и яростно гладила бельё. Свист во дворе ещё долго заставлял Галю вздрагивать. Потом перестал. А отца как будто и не было. Галя выросла, выучилась, вышла замуж, родила двоих детей, пережила девяностые, ипотеку, проблемы с работой, мамину болезнь, подростковый бунт дочери, потом её же свадьбу — словом, жизнь прожила такую, что не до романтических фантазий. Ей было пятьдесят шесть, она работала в районной библиотеке, носила очки на ц

Ещё в полудреме Андрей улыбнулся… Вспомнил голос Анюткин… Снова сладко вскружили голову тихие слова: -Ждать буду, Андрюшенька… Как стемнеет, буду ждать. Придёшь, свет мой? Андрей поднялся, медленно потянулся. Над Парамоновой балкой маково всколыхнулась ласковая зорюшка. Лишь успел подумать: - Батя бы не заметил… – как от подзатыльника с его кудрявых тёмно-русых волос разлетелись лепестки вишнёвого цвета. Андрей оглянулся: - Ты что, бать?.. -Ишь, гулёна!.. Повадился: что ни ночь, – его в хате нет! -Бать!.. Так я это, бать… На реку. Мы с Тимохой с вечера перемёты поставили. Ну, и встал – до зорюшки… Сазан ноне хорошо идёт. - Рассказывай мне!.. Рыбарь! А то я не знаю рыбалку твою, чеертяка! У Анютки ночевал? Андрей не ответил, – лишь брови сильными крыльями слетелись к переносице. - Ну?! Чего молчишь, коли отец спрашивает? - Что ж…Скажу – на твой спрос: не маленький уж, бать. -Вот и мы с матерью про то: не маленький. Завтра чтоб готов был. - К чему готовиться-то, батя? - Свататься поедем.

- Кажется дождь, - с досадой произнёс Ярослав, выходя из отдела. – Опять позагорать не придётся. - Пойдем ко мне в гости! Бабушка приглашала, говорит, что так и не познакомилась с тобой, как следует. - Ну, пошли! – произнёс он без энтузиазма. И тут девушка рассмеялась. - Арина, ты чего? - Я понимаю, что ты расстроился из-за пляжа, тебе хотелось посмотреть на мою прекрасную фигуру. - Ты почему так решила? – удивлённо спросил её друг. - Ах, не хотелось? - Хотелось. - Ярослав, мы уже с тобой больше месяца знакомы, - стала отчитывать его девушка. – Целоваться не умеешь, в любви так и не признался… - Я говорил. - Ты мычал, что-то непонятное. А если сегодня моя бабушка спросит у тебя о наших отношениях? - Арина, - воскликнул он радостно, - пошли сегодня к нам в гости. Я тебя с родителями познакомлю. - А как ты меня представишь? - Ну… - Что, что, ну? Он посмотрел девушке в лицо. За её легкой улыбкой чувствовалось, что разговор серьёзный. - Арина, ты ведь знаешь, что я люблю тебя! - Скажи ещё