Валерий Московский

Озеро лежало перед ними, как провал в преисподнюю. Чёрная вода, ряска зеленым саваном, и над всем этим — тяжелый сладковатый запах гнили. Тишина стояла такая, что Григорий слышал, как стучит кровь в висках. И вепрь. Огромный, с доброго быка, он стоял на берегу, по колено в воде, и смотрел прямо на них. Щетина на загривке дыбом, из-под верхней губы торчат клыки — желтые, кривые, в пол-локтя длиной. Глаза маленькие, злые, налитые кровью. Григорий медленно, очень медленно потянулся к ножу. Нож остался — маленький, засапожный, но против такой зверюги, что он? Тьфу. Вепрь качнул головой, ударил копытом по воде. Фыркнул — звук, как из бочки пустой. — Не дыши, — шепнул Григорий, сам не зная, кому — себе или ей. — Не шевелись... Она стояла рядом, и он чувствовал, как дрожит её рука, которой она касалась его локтя. Видела. Боялась. Кто ж не боится? Вепрь сделал шаг. Ещё один. Вода расходилась кругами от его грузной туши. Он двигался медленно, но в этой медлительности чувствовалась такая сила, ч

Лес встретил их тишиной. Не той тишиной, что бывает в поле или в избе, когда все спят, — а мёртвой, гулкой, как в церкви после отпевания. Даже птицы не кричали. Даже ветер не шумел в кронах — только где-то глубоко под ногами чавкала вода, да изредка лопалась кора на старых деревьях. Григорий наклонился к ручью, плеснул в лицо водой, смывая чужую кровь. Засохшая корка поползла по щекам, обнажая свежие ссадины. Потом поднялся и пошёл за ней, спотыкаясь через каждые три шага. — Да стой ты! — прохрипел он, когда нога в очередной раз провалилась в мох по колено. — Куда прешься как слепая? Тут топи кругом! Она не остановилась. Даже не обернулась. Григорий догнал её в два прыжка, схватил за плечо, развернул к себе. Хотел ударить — просто так, со злости, чтоб выплеснуть хоть что-то, что клокотало внутри. Но она подняла голову, и он снова увидел эти глаза. Серые, спокойные, не мигающие. Она смотрела на его губы. — Ты... — начал он и осекся. До него дошло. Ну да. Глухая же. Совсем. Она не слышит

Утро было серое, туманное — такое бывает только в самом конце лета, когда осень уже дышит в спину, но тепло ещё держится, не хочет уходить. Клавдия не спала всю ночь. Сидела у окна, смотрела, как загорается заря, как выползает из оврагов туман, как деревня просыпается — лениво, нехотя, с петушиным криком и мычанием коров. Илья ушёл затемно. Не сказал ни слова — только посмотрел виновато и выскользнул за дверь. Клавдия знала куда — в сельсовет. Забирать свой дурацкий сигнал, каяться, объяснять, что ошибся. Получится ли — бог весть. А она ждала. Ждала, когда выйдет Михаил. *** Подвода ждала у ветеринарного пункта. Лошадь — старая, худая, с облезлым боком — перебирала ногами, отмахивалась хвостом от мух. Возница, дед Пантелей, курил, сплёвывал сквозь зубы и делал вид, что ничего не понимает. Михаил вышел с саквояжем. Оглянулся на домик, где прожил несколько месяцев, на герань на окне, на чисто выскобленный пол — всё чужое, всё не своё. Только она была своя. Только Клавдия. Он увидел её ср

Утро встретило Клавдию странным, непривычным чувством — будто она выспалась. По-настоящему, впервые за бог знает сколько лет. Тело было лёгким, голова ясной, и даже привычная ломота в пояснице куда-то ушла. Она вышла на крыльцо — и замерла. Калитка, старая, рассохшаяся, которая при каждом порыве ветра издавала такой скрип, будто ей душу резали, — висела тихо. Клавдия подошла, толкнула рукой — ни звука. Петли блестели свежим маслом, и на земле под ними темнели капли — кто-то смазывал, старательно, не жалея. — Батюшки... — выдохнула она. И покраснела. Потому что сразу поняла — кто. Вчера провожал, сегодня калитку починил. Ночью, поди, приходил, пока все спали. А если б кто увидел? Если б Илюха вышел? Или Степанида, соседка, у которой глаз да зуб на всё? Клавдия оглянулась на дом — тихо. Петька ещё спит, Нюра, наверное, тоже. Илья... Илья ушёл затемно, в кузницу. Она постояла у калитки, погладила гладкое дерево. И почувствовала, как внутри разливается тепло — такое же гладкое, тёплое, нез

Упала ночь на деревню — внезапно, как подкошенная. Лето 1940 года выдалось жарким, душным, с запахом полыни и близкой беды. В Европе уже стреляли, мужики у сельсовета курили и хмурились, газеты пестрели заголовками про «нерушимую дружбу» с Германией. Но Клавдии до этой дружбы не было дела — война казалась чем-то далеким, ненастоящим, как сон, который снится кому-то другому. У неё своя война была — с голодом, с работой, с одиночеством. И своё горе — бабье, простое, понятное до крика. Клавдия сидела на корточках в хлеву, и руки её дрожали. Керосиновая лампа чадила на перекладине, выхватывая из темноты солому, глиняный пол и неподвижное тельце — маленькое, мокрое, чужое в этом мире. — Ну, дыши... дыши, кому говорю... Грубой холстиной растирала она телёнка, дула ему в морду, трясла — но тельце оставалось безжизненным, только голова моталась из стороны в сторону, как у тряпичной куклы. Корова, Зорька, мычала глухо и страшно, тянулась мордой к детёнышу, и в этом мычании было столько бабьей т