Людмила Мозговая

Тайга в эту весну взбунтовалась по-настоящему. Не просто проснулась после долгой зимней спячки — она обезумела, сорвалась с цепи, словно старый таежный дух, веками дремавший в глубинах сопок, вдруг открыл глаза и решил напомнить людям, кто здесь настоящий хозяин. Старики по окрестным деревням, выходя на крыльцо и тревожно вглядываясь в тяжелое, набухшее влагой небо, только качали головами, прикуривая дрожащими руками самокрутки. Говорили они, что такой большой воды не видели здесь почитай полвека — с тех самых пор, когда сами ещё мальчишками бегали босиком по молодой траве. Снега прошлой зимой навалило — не просто по колено, а в пояс, а то и выше, так что в лесу тропы приходилось топтать, как в горах. А потом, будто спохватившись, пришла дружная, ранняя, небывало теплая весна, и разом растопила все эти белые богатства. Бесчисленные ручьи, напитавшись талой силой, ринулись вниз, к реке, вспучивая лед и превращая спокойный, мирный таежный поток в ревущего обезумевшего зверя. Река вышла

На краю Большого Мха, там, где сосны уступают место чахлым берёзам и топкому болоту, стояла избушка Аристарха. Бывшего биолога-исследователя, а ныне – отшельника поневоле. Его прежняя жизнь, полная научных конференций и городского шума, закончилась в один миг – вместе с жизнью его жены и дочери в той роковой аварии. Тайга не лечила. Она просто принимала в себя его боль, как мох принимает воду, и хранила её в своём безмолвии. Он вёл дневник наблюдений за птицами, но записи были сухи, как гербарий. Он разучился чувствовать. Первое появление Сохатой он отметил в дневнике 14 мая: «Самка лося, взрослая, около 5 лет. Потеряла детёныша. Следы волков у ручья. Держится близко к жилью». Он видел её почти каждый день. Она приходила к краю его расчищенной полянки, к солонцу, который он когда-то выложил для косуль, и стояла там неподвижно. Её огромные, тёмные глаза, обрамленные длинными ресницами, смотрели не на соль, а сквозь него, в какую-то свою, невыразимую пустоту. В них читалась не животна