Марина Чеглова

Похороны отца прошли как в тумане. Январский ветер выдувал слезы из глаз раньше, чем они успевали скатиться по щекам. Я помню только черную яму, мерзлые комья земли, стучащие по крышке, и ледяную водку на поминках, которая не брала. Мать слегла с давлением сразу после кладбища. Я остался в доме один — нужно было прибраться, помыть полы (примета такая) и разобрать столы. Перед уходом мать, бледная, держась за сердце, схватила меня за рукав: — Артем, ты путы разрезал? — Что? — я не сразу понял. Голова гудела. — Веревки на ногах и руках. В гробу. Перед тем как крышку заколотили. Разрезал? — Да, мам. Конечно, — соврал я. Я не разрезал. Я забыл. На кладбище была суматоха. Могильщики торопили, мороз был минус тридцать, у меня пальцы не гнулись. Ножницы, которые мне сунула в карман соседка, я выронил где-то в сугробе. А сказать об этом вслух побоялся — засмеют или заругают. Подумал: «Да какая разница? Мертвым всё равно». Зря я так подумал. Вечер навалился на деревню тяжелой, синей плитой. Я