Наталия Загороднюк

Мать позвонила через месяц после похорон. – Заберёшь Тимофея? – спросила она. – Мне тяжело одной. Я молчал. Сжал телефон сильнее. Тимофея я помнил – рыжий, старый, всегда спал на коленях у отца. Двенадцать лет прожил с ним, с самого котёнка. – Завтра заеду, – сказал я. Положил трубку. Ком встал в горле. Руки дрожали. Я не был на похоронах отца. Когда мать звонила месяц назад, я сказал что не смогу приехать. Работа. Дела. Она не стала настаивать. Мы не разговаривали три года. С того дня, как мой бизнес прогорел. Отец вложил туда последние деньги – продал гараж, взял кредит. А я всё потерял за полгода. Когда пришёл к нему, он сказал только: "Я же говорил, что это риск". И всё. Больше мы не общались. Он ждал извинений. Я ждал чего-то своего. Никто не позвонил первым. Утром поехал к матери. Дом стоял на окраине, двухэтажный, с покосившимся забором. Я вырос здесь. Калитка скрипнула так же, как двадцать лет назад. Мать открыла сразу. Постарела. Седые волосы собраны в пучок, глаза красные. –

Каждое утро я начинала одинаково. Вставала в шесть, заваривала самый дешёвый чай, намазывала на хлеб тонкий слой масла и садилась у окна смотреть, как просыпается город. Мне шестьдесят восемь лет, зовут меня Тамара Васильевна, и большую часть своей пенсии я не видела уже очень давно. Пенсия у меня была небольшая, чуть больше девятнадцати тысяч. Из них половину я каждый месяц отдавала сыну Виталию на ипотеку. Так повелось с того момента, когда он купил квартиру в новостройке на окраине города. Виталий тогда пришёл ко мне расстроенный, сел на кухне и долго молчал. Потом сказал, что они с Леной, его женой, решили взять квартиру побольше. Старая однушка стала тесной, особенно когда родился внук Кирюша. Но ипотечный платёж оказался неподъёмным. Тридцать пять тысяч в месяц, а зарплаты у них не такие большие. Я тогда не раздумывала ни секунды. Какая мать откажет сыну в помощи? Виталик был моим единственным ребёнком, светом в окошке. Я вырастила его одна, без мужа, который ушёл, когда мальчику