Галина Гришечко(Федорович)

Каждое утро я видела его из окна. Мужчина за сорок, в резиновых сапогах и куртке, пропахшей чем-то деревенским. И утка. На тонком кожаном поводке. Настоящая. Живая. Рыжеватая кряква, которая переваливалась рядом с ним по дорожке парка, как маленький упрямый кораблик. Я стояла у окна с кружкой растворимого кофе и думала – это сон? Но нет. Он появлялся ровно в семь тридцать. Утка шла чуть впереди, задирая клюв, будто именно она решала маршрут. А он подстраивался. Большой, широкоплечий. С ладонями, в которых поводок казался ниточкой. Меня зовут Женя. Мне тридцать четыре. Полгода назад я переехала в Калугу – получила место в лаборатории при сельхозинституте. Изучаю поведение птиц. Ну, если точнее – механизмы запечатления у водоплавающих. Конрад Лоренц, критические периоды, филиальный импринтинг. Тема, которая звучит красиво на конференциях и очень одиноко в съёмной квартире на третьем этаже. Квартира пахла книгами и растворимым кофе. Чужая мебель, чужие обои в мелкий цветочек. Своего – ноу

Этот снимок сделал в 1943 году фотокорреспондент Яков Халип. Сделал он его случайно; встретил этих людей во время служебной поездки, в которой он был вместе с журналистом и писателем Константином Симоновым. Тот впоследствии описал эпизод их встречи в повести «Раз­ные дни войны». Вот этот фрагмент: «...После взятия Кром* едем вместе с Халипом назад, в штаб армии. Колесим по пыльным проселочным дорогам, мимо печально стоящих несжатых полей. В балке искалеченные немецкие орудия, горы пустых плетенок из-под снарядов и штабель нерастрелянных. Трупы убитых сначала почти неприметны в густой ржи. Проселками, а иногда, сокращая дорогу, не по-крестьянски — прямиком через поля — идут по домам жители, которых немцы при отступлении угоняли из деревень вместе с собой, выселяли из прифронтовой зоны. Останавливаем машину. По тропке, промятой через рожь, идет женщина, с ней пятеро детей. Не только она, но и дети сгибаются под тяжестью узлов. Все нагружены безмерно тяжело еле идут. Женщина останавлива