Владислав Востриков

Первый год Ленинградской блокады. Небо над городом казалось чужим, враждебным пространством, откуда смерть приходила по расписанию. Люфтваффе чувствовали себя здесь не просто уверенно — они были хозяевами. «Мессершмитты» и «Юнкерсы», новенькие, с иголочки, с отлаженной немецкой механикой и сытыми, лощеными пилотами, смотрели на изможденный город через прицелы с холодным высокомерием. Бомбардировки шли методично, как работа на конвейере. Ударить по складам, сжечь продовольствие, разбить транспортные узлы. Немецкие аэродромы располагались совсем рядом, логистика работала как часы, и казалось, что эту стальную машину невозможно остановить. Советская авиация, обескровленная первыми месяцами войны, огрызалась, но силы были катастрофически неравны. Каждый наш вылет был подвигом, каждый их вылет — рутиной. Немцы привыкли, что риск минимален. Аэродром для них был зоной абсолютной безопасности, местом, где война заканчивалась и начинался отдых. Именно в этот момент, когда отчаяние уже почти с

Это был серьезный наш враг, победить которого оказалось непросто. 19 октября 1943 года немецкий лейтенант Эрих Хартманн сбил свой 100-й самолёт противника. Командование Люфтваффе немедленно направило в его эскадру специальную комиссию — не для поздравлений, а для проверки. Слишком невероятная цифра для 21-летнего пилота. Комиссия подтвердила всё до последней машины. И это оказалось только началом. К концу войны счёт Хартманна достиг 352 воздушных побед — абсолютный рекорд в мировой истории, не побитый до сих пор. Из них 344 самолёта — советские. Остальные семь принадлежали американским ВВС. При этом сам Хартманн не был сбит ни разу. Все его 16 вынужденных посадок — результат повреждений от обломков уничтоженных им же целей или технических отказов. Среди советских пилотов за его голову назначили премию в 10 000 рублей. Для сравнения: среднемесячная зарплата рабочего в СССР тогда составляла около 300-400 рублей. Секрет Хартманна часто пытаются объяснить феноменальной реакцией или врожд