Галина Яненко (Ганжа)

Мне 69, я москвичка, живу одна, дети-внуки живут в другом городе, муж умер три года назад. Живу в самом сердце города, и каждый мой день начинается одинаково: просыпаюсь в пять утра, без всякого будильника, организм давно привык, да и нравится мне это раннее, тихое время, когда весь мир только-только просыпается. Утро - маленький праздник Первый час я называю «час красоты». Я включаю мягкий свет, делаю легкий массаж лица, чтобы разбудить кожу, немного растягиваюсь, какие-то мелкие дела по дому. Потом неторопливый макияж, не ради кого-то, а просто для себя. Никогда не выхожу из дома без макияжа. Как-то прочитала здесь комментарий одной женщины: «Я без макияжа, как голая». У меня такие же ощущения. Завтрак у меня всегда одинаковый: тарелка теплой каши и салат из свежих овощей, какие есть в доме. Все это простые вещи моего утра, но дают удивительно много сил. Когда выхожу на улицу, город еще только просыпается. Работа недалеко, и я чаще всего хожу на работу пешком. Скептики не поверят мн

Март 1944 года. Освобожденный концлагерь Озаричи. Среди погибших и едва живых людей стоит маленькая, пятилетняя девочка. На голове вместо платка — обмотанная мужская рубаха, снятая с замерзшего тела. Ее лицо — маска из грязи и страданий. Но в ее глазах — недетская мудрость и леденящий душу взгляд, в котором отразился весь ужас войны. Это Вера Курьян. В этот момент советский фотокорреспондент наводит на нее объектив, не зная, что этот снимок станет бессмертным символом трагедии и несгибаемой воли к жизни. Ее детство оборвалось в два года. Счастливая жизнь в белорусской деревне Подветка рухнула с приходом немцев. Фашисты начали свой террор: жгли дома, расстреливали людей. Во время одной из облав произошло чудо. «Мама лежала на земле, прикрыв нас собой, — вспоминала Вера Сергеевна. — Сосед подумал: «Убили!» Вдруг видит: я выползла. Уставилась на немца и, что с ребенка возьмешь, заулыбалась. Немец посмотрел пристально, опустил автомат и... заиграл на губной гармошке». Эта детская улыбка, в

Зина подкараулила Петра у конюшни, когда он выводил Рыжку на водопой. Вышла из-за угла будто случайно, но всё в ней было неестественно и нарочито: слишком яркий платок, слишком вызывающая улыбка. — Петруша, а я уж думала, ты совсем к своей немурыке приклеился, – начала она томно, закуривая, и дым струйкой пошел ему в лицо. – А ты по мне скучаешь. Он молча отворил калитку, пропуская коня. — Ну что ты такой кислый? – не унималась Зина, делая шаг ближе. От нее пахло дешевыми приторными духами и перегаром с утра. – Зря ты, знаешь ли, с этой Машкой-хохоряшкой связался. Жалко на неё смотреть. И тебя жалко. Я тебе как подруга говорю – не доведёт она тебя до добра. С ней же скука смертная. Петр остановился. Не оборачиваясь, резко, почти отрывисто бросил: — В мои дела не лезь, Зинаида. Занимайся своими. Его голос, всегда ровный и глуховатый, прозвучал как удар плетью. Он сам удивился этой резкости. Но отвращение поднялось комком в горле. В словах Зинки в этом высокомерном «жалко на неё смотрет

Муж ушел ровно год назад, к более молодой и уже беременной. О своем решении он заявил, как раз перед нашим с ним днем – 25 марта должно было исполниться 25 лет совместной жизни. Красивая дата! Я всю зиму и первую половину марта думала, как мы все это будем отмечать, кого пригласим, какое будет меню и даже купила себе платье, о котором ему ничего не сказала. Думала сделаю сюрприз. Весь этот год мы разводились и делили все пополам. Вообще все. Даже ложки и вилки. Молодая пассия моего бывшего мужа, родившая ему сына, как и я 23 года назад, требовала отобрать у меня все. - Зачем это твоей старухе? – как-то услышала я ее голос, доносившейся из кухни нашей общей квартиры, выставленной на продажу. – А нам на дачу пойдет! И сервиз вон тот в коробку клади. - Сервиз я не отдам, он еще моей бабушке принадлежал. Это не совместно нажитое имущество, а мое личное. Лариса вопросительно взглянула на моего бывшего. - Да, это сервиз Ольгиной семьи, пусть остаётся, - Игорь произнес это с опаской, словно о